Текст книги "Маленькая торговка спичками из Кабула"

Автор книги: Диана Мохаммади

Соавторы: Мари Бурро
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)

15
Похороны

Вчера умер наш сосед Фарид Хуссейн. Я, как обычно, стирала белье, когда услышала в соседнем доме плач. Я не очень хорошо знала остада [16]16
  Остад – вежливое обращение, «господин».


[Закрыть]Хуссейна. Я встречала его иногда, возвращаясь из школы. Он ходил сгорбившись и, казалось, нес на своих плечах груз всей своей жизни, о которой я почти ничего не знала. Настроение у него было всегда одинаковое, он приветствовал меня добродушно, однако такое приветствие плохо сочеталось с выражением его гладко выбритого лица. Он был такой худой, что выступавшие на лице кости можно было без труда пересчитать. Орлиный нос будто пересекал его лицо и делал его черты еще более острыми. Когда мы встречались на улице, он пристально смотрел на меня болотного цвета глазами и серьезно говорил:

– Здравствуй! Как поживаешь? Как твое здоровье? Как семья? Есть ли новости от отца?

Я все время отвечала ему одинаково:

– Здравствуйте, я-остад [17]17
  Я-остад – вежливое обращение, «господин».


[Закрыть]! Спасибо, у меня все хорошо. А как вы? Как ваша семья? Отец пока не звонил, но последний раз у него все было в порядке.

Мы всегда обменивались такими вот банальными фразами, искренними и бескорыстными.

Он умер в пятнадцать минут двенадцатого: услышав плач, я сорвалась с места и побежала домой, чтобы посмотреть на часы. Я подумала: «Если никто не сможет вспомнить, во сколько случилась эта беда, то я скажу, что это произошло в 11.15». И опять мой недостаток: люблю все подсчитывать…

Новость быстро разлетелась по всему кварталу. На двери его дома повесили черное покрывало, к дому подтягивались родственники и соседи, чтобы отдать последнюю дань памяти Фариду Хуссейну. Женщины – в отдельной комнате, они плачут громко, как только могут. Это один из тех редких моментов, когда женщины могут показать себя, поэтому, я думаю, они этим немного злоупотребляют. Мужчины – в другой комнате, рядом с телом, помытым и завернутым в белую простыню, которая служит саваном. По законам нашей религии тело должно быть погребено в землю до наступления ночи, и только мужчины могут участвовать в обряде погребения. Последний путь несчастного Фарида Хуссейна был недолог: мы ведь живем возле кладбища. Могилу вырыли еще днем. Я видела, как сыновья Фарида Хуссейна ее копали, я шла в школу, было пятнадцать минут первого. Уже через час! – они времени зря не теряли! Я встретила соседок, они выходили из дома коко Хуссейна. Лица у них были чересчур заплаканные. Я хорошо их знаю. Это местные сплетницы. Они наверняка обрадовались такому случаю встретиться, поговорить, скрасить свои хмурые дни. Моя мать туда не пошла, чтобы не встречаться с соседками. Когда они пытаются найти повод, чтобы вытащить ее из дома, она любыми способами старается этого избежать. На следующей неделе я пойду с ней на поминки. Еще сорок дней его семья будет носить траур и каждую пятницу принимать друзей и родственников, чтобы помянуть усопшего.

Когда я вчера ложилась спать, у меня все-таки было чувство, что мне будет не хватать Фарида Хуссейна. Он был сама доброта. Теперь я жалею, что не зашла к его жене. Но мне надо было закончить стирку и сделать уроки. Если бы во мне было хоть немного сострадания, я могла бы найти время: сделала бы все быстрее, легла бы спать попозже. А теперь я себе нахожу такие жалкие оправдания. Нужно признаться себе. У меня не хватило сил или желания. Конечно, тут еще и лень. Я думаю об этом и ковыряю заусеницу. В конце концов, я просто прикусываю ее и отрываю, течет кровь. Кажется, в этой физической боли сконцентрировался весь мой стыд, вся моя злость. Я не всегда такая, какой хочу быть. Я позволяю Диане-лентяйке, которая все время извиняется за то, что чего-то не сделала, обвести меня вокруг пальца. Я так и не сказала своего последнего «прощай» Фариду Хуссейну. И уже никогда не скажу. Было 11.15. Я была плохой соседкой.

16
Три дня в одном

Я пишу здесь все, что не решаюсь рассказать. Да мне и рассказывать-то некому. Меня часто переполняют чувства, я теряю мысль, забываю, о чем хотела сказать. А еще я стесняюсь, потому что мой словарь очень беден. Поэтому я стараюсь говорить как можно медленнее, чтобы выбирать нужные слова. В такие моменты у меня очень умный вид, совершенно не соответствующий тем банальным вещам, о которых я рассказываю. Я часто понимаю это в тот момент, когда говорю. Это внезапная вспышка сознания: я вдруг физически начинаю чувствовать себя неустойчивой и слишком многословной. И тут меня на каком-нибудь слове сковывает неловкость. Иногда в такие моменты я начинаю что-то мямлить. Это удивительно, когда ты вдруг ощущаешь собственную телесную оболочку. Чаще всего со мной такое случается на людях. И я все время задаю себе вопрос: а видят ли это люди? Думаю, нет. Иначе мне бы уже сделали замечание. В Афганистане нехорошо быть слишком впечатлительным. Я это знаю, поэтому и стараюсь держать себя в руках. Насколько могу.

Вчера я работала весь день без перерыва. У мамы сейчас один из тех периодов, когда дома лучше не появляться. Вчера она без всякой причины побила Бассиру. Она скрутила ей руку так, что та завыла от боли. Это была правая рука. Я наложила тугую повязку. Не думаю, что это перелом, но растяжение точно неслабое. Но в любом случае в больницу мы не пойдем. У нас нет денег. Сегодня ночью Бассира прижалась ко мне, как будто искала защиты. И я почувствовала, что ей нужно, чтобы ее пожалели. Мы с Раисой, как всегда, встали в четыре утра. Мы почти каждое утро ходим за покупками на другой конец города, в Тамескан. Это что-то вроде оптового рынка. В это время обычно встает солнце. Его свет, еще подернутый синеватой дымкой, наполняет город. Чтобы выйти на центральную улицу, нам нужно всего лишь спуститься по отлогим улочкам нашего квартала. А там до автобусной остановки – 300 метров. Иногда нам везет: автобус уже стоит на остановке и ждать его не приходится. Мы садимся впереди, как все женщины (мужчины сидят сзади). Мы чаще всего засыпаем под грохот дизельного двигателя и шум чьих-то разговоров. Тамескан – последняя остановка. До рынка еще час идти пешком. В плохую погоду эта дорога невыносима. В такие моменты я чувствую себя изнуренным бродягой. Мы выезжаем за покупками очень рано, потому что вместе с дорогой это занимает много времени и мы возвращаемся домой не раньше семи, а нам нужно еще постирать, помыть посуду, приготовить завтрак и сделать домашние задания. В Тамескане ранним утром царит суета. Огородники орут. Перевозчики выгружают овощи в облаке выхлопных газов, от запаха которых меня тут же начинает тошнить. Караши [18]18
  Караши – тележка.


[Закрыть], запряженные лошадьми, рассекают толпу покупателей, возчики не обращают никакого внимания на наши ноги, а придавив кого-то, смеются. Однажды я была невнимательна, шла по рынку, как в тумане, и мне придавила ногу повозка с арбузами. Мне было так больно, что я упала в обморок. Нога у меня была сломана, я и сейчас не могу на нее наступать со всей силой. С тех пор я стала более осмотрительной, я все время настороже. Мы всегда покупаем одно и то же: помидоры, картошку, баклажаны – это основное наше питание – и траву козам. У нас их три, живут они во дворе, возле дома. Нам очень выгодно держать коз: у нас почти каждый день свежее молоко. Но их нужно кормить, а пастбищ вокруг Кабула совсем нет. Когда у нас нет денег, мы кормим их отбросами с улицы. Я много торгуюсь, потому что цены на продукты в последнее время сильно выросли и мы едва справляемся со всей этой инфляцией. Я знаю несколько добрых продавцов: они часто отдают мне непроданные остатки. Но для этого нужно слоняться по рынку до окончания торговли. А для девочки это неприлично. Но разве у меня есть выбор? Впрочем, девочке вообще неприлично ходить на рынок. Это место для мужчин. Я каждый раз чувствую их неодобрительные взгляды. Им не очень-то нравится, что мы с Бассирой и Раисой ходим здесь одни. Мама отправляет нас на рынок каждые два дня. Она говорит, что скоро мы не сможем ходить на рынок: мне тринадцать, Бассире двенадцать, а Раисе одиннадцать, мы совсем скоро станем женщинами. И эстафету примут наши младшие сестры. А нам нужно будет прятаться от мужских взглядов. Это меня возмущает. Шукрия и Самира еще дети, им не справиться с этой работой. Каждый раз мы втроем приносим около 14 килограммов овощей. Из-за поврежденной руки Бассиры в этот раз пришлось нести все продукты вдвоем. Мне было так тяжело, что я решила нарушить мамин запрет: мы взяли самое дешевое такси, чтобы доехать до автобусной остановки. Если мама узнает и будет недовольна, я ей напомню, что она сама виновата в том, что побила Бассиру. А если нет, то я займу денег у подруги и скрою эти непредвиденные расходы.

Когда мы вернулись домой, мама была на удивление спокойна. Она уже расстелила на полу клеенку. Посередине лежал немного раскрошенный хлеб. И стоял горячий чай. Мы сели, Рохина, Жамшед, Билал, Шукрия и Самира собирались в школу. Я молча пила чай. Каждый глоток обжигал горло, но мне было приятно от этой легкой боли. Я даже перестала сердиться. Хлеб уже наверняка двухдневной, а то и трехдневной давности. У него вкус, как у прелого картона. Мама наконец открыла рот:

– Диана, надо постирать братьям белье.

Ее рот скривился в какой-то жалкой гримасе. Мама нервно перебирала пальцами подол своего ярко-синего вельветового платья. Оно все в дырках из-за углей, которые вылетают из тандура, когда она готовит в нем еду. Я могла бы ей покорно ответить. И нарушить нависшую над нами тишину. Но я решила еще ненадолго сохранить этот холод. Бассира с перевязанной рукой напряженно смотрела на мое символическое сражение с мамой. Я по глазам видела, как она восхищалась моим противостоянием. Я медленно встала. Взяла большой таз из нержавейки. Достала воды из колодца. И начала тереть джинсы братьев. Я терла со всей мочи. Больше, чем надо было. День только начинался, а я уже падала от усталости. У меня больше не было сил. Я быстро достирала. Умылась, пригладила волосы так, чтобы ни одна прядь не выбивалась из-под платка, и надела школьную форму. На улице было жарко, как в духовке. Конец лета. Я дорого заплатила за свою дерзость. С меня градом катил пот, и хотелось пить. Всю дорогу до самой школы Малалэ я думала о нашем положении и о нашей жизни. Я так задумалась, что даже не заметила свою подружку Хому, которая помахала мне рукой: она шла по другой стороне улицы. Она крикнула: «Диана!». Но я не ответила. Я подошла к воротам школы, старый охранник Дадуллах палкой прогонял бессовестных мальчишек, которые крутились около женской школы специально, чтобы поглазеть на девочек. Дадуллах нас все время смешит своими чудачествами. Он как грустный клоун, только и делает, что гоняет мальчишек. Конечно, в этой неравной борьбе между наглой молодостью и не сдающейся старостью он всегда проигрывает. Он возвращается с палкой в руке, а девочки смотрят на него, добродушно посмеиваясь. После долгих размышлений мне в голову приходит решение: нет, мы не можем больше так жить. Нужно поговорить с Фархадом о маме. Ее все чаще и чаще охватывают приступы злобы. И, к сожалению, они становятся все более жестокими. Нужно найти какой-то выход. В другое время, в другом месте меня бы это потрясло до глубины души. А сейчас мне от этого просто плохо и грустно. Мне кажется, все это дурной сон. Урок биологии с мадам Муджахед. Не стоит о нем подробно рассказывать. Скука смертная. Я абсолютно ничего не поняла. И не я одна. Учительница кричала на нас, чтобы мы замолчали. Бесполезно. Мне даже показалось, что она сейчас выйдет из класса. Нет никакого интереса описывать эти три часа, которые не принесли мне никакой пользы.

Сразу после школы я не пошла домой переодеваться. А прямо в школьной форме отправилась к половине четвертого на Чикен-стрит, начинать свой третий рабочий день. Я с головой погрузилась в работу. Продала пять платков, десяток коробков спичек и столько же жвачек. Удачный день! Я заработала около 30 долларов! Чтобы это отпраздновать, я потратила 5 из них и за компанию со своим приятелем Энайатулахом, купила себе гамбургер и содовую. Скажу маме, что заработала немного меньше. Я не воровка, я просто устраиваю свою жизнь. Я беру себе карманные деньги, которых мама мне не дает. С их помощью я могу немножко себя побаловать. Купить что-нибудь модное: например, ручку, у которой с обратной стороны – пульверизатор для духов, или красивые тетрадки. Кстати, по поводу духов, я слышала как-то одну удивительную историю.

Мне рассказывали, будто во Франции, стране духов, специальные вертолеты или самолеты, я точно не помню, распыляют над головами жителей изысканные ароматы. Не помню уже, кто мне это рассказывал. И мои подружки тоже об этом слышали.

Я жду подходящего момента, а он все не наступает. Нужно, наконец, самой с ним заговорить. Фархад не живет с нами вот уже три года. С тех пор как он начал работать учителем английского в соседнем колледже. Чтобы получать немного больше, он подрабатывает там охранником, поэтому в его распоряжении есть маленькая комнатка, в которой он живет с другими двумя братьями. Благодаря этому для нас в доме остается немного больше места, ведь у нас всего две комнаты на четырнадцать человек. Когда нас одиннадцать, жить гораздо легче. Фархад уже взрослый. Он устраивает свою жизнь и не обязан ни с кем считаться. Он приходит каждую неделю, составляет для нас план того, что мы обязательно должны делать. Мой брат очень строгий и глубоко верующий. Если он узнает, что кто-нибудь из нас украл что-то или кого-то обманул, он нас убьет. Каждый вечер мама носит своим сыновьям ужин. Она всегда готовит одно и то же. Их любимое блюдо – жирную картошку фри с кориандром. Совсем не диетическое блюдо, да еще и никакого разнообразия, но для мальчиков в таком возрасте это особого значения не имеет. Когда Фархад приходит к нам, он разговаривает с мамой. У нас нет никаких личных секретов, мы живем друг у друга на голове. Мы перебиваем друг друга, мы следим друг за другом, мы ругаемся и, в конце концов, все вместе ожесточаемся. Мне надоела эта теснота, которая не дает мне поговорить с собственным братом. Поэтому я придумала одну хитрость. Я вырвала страничку из своей школьной тетради. Взяла свою любимую ручку с фиолетовыми чернилами. Я старалась не сделать ни одной помарки: «Фархад-жаан [19]19
  Жаан – «дорогой», ласковое обращение, которое прибавляется к имени.


[Закрыть], мне нужно с тобой поговорить. Найди меня как-нибудь на Чикен-стрит». Я сложила записку пополам и еще раз пополам и аккуратно сунула ему в карман. Буду молиться, чтобы он нашел ее. Я засыпаю, уже почти спокойная.

После уроков я быстро попрощалась с подружками. Они не поняли, почему. Я хотела посмотреть, не ждал ли меня у выхода из школы Фархад. Но его там не было. Чтобы выйти на Чикен-стрит, мне нужно было всего лишь перейти улицу и пройти мимо министерства внутренних дел. Но я решила не торопиться и купила себе пачку чипсов: от голода у меня уже начинала кружиться голова. Я с жадностью съела их по дороге. На Чикен-стрит я встретила Энайатулаха и крикнула ему:

– Эй, ты случайно не видел Фархада?

– Нет, не видел. Но я только что пришел. Спроси лучше у Мухаммеда.

Мухаммед мне очень нравится. У него всегда улыбка до ушей, она занимает две трети его лица. Кажется, он все время улыбается. Он некрасивый, у него большие уши и впалые глаза. А еще он очень худой. Он как будто растет слишком быстро, спортивные штаны ему всегда коротки, а из матерчатых теннисных тапочек, которые он носит на босую ногу, вылезает не поместившийся большой палец. Он будто бы не понимает, что выглядит смешно, и этим он мне нравится. Я думаю, у него в жизни были такие трудные моменты, после которых понимаешь, что внешнее не так уж и важно. Мухаммед – самый настоящий мальчик из всех мальчиков, которых я знаю. Однако его это не спасает. Однажды какой-то торговец ради шутки выплеснул ему в лицо ведро воды. Мухаммед был весь мокрый с головы до ног. Он удивленно посмотрел на меня. Почему он, а не кто-нибудь другой? Потому, что у него вид простака. Это правда, но в этом-то его достоинство. Мухаммед никогда не лжет, и если он тебя любит, он сто тысяч раз тебе это докажет.

Когда я увидела его, он шел, волоча свои длинные ноги, мимо магазина кожгалантереи. Он пытался продать карту Афганистана какой-то американке, которая никак не хотела уступать ему несколько афгани. Увидев меня, он оставил эту несчастную жертву его угасшего коммерческого интереса.

– Эй, Диана-жаан, как твои дела?

– Ты не видел моего брата Фархада? – спросила я. Он нахмурился:

– Нет, я его не видел. А что случилось? Тебе нужна помощь?

– Нет, Мухаммед, ничего страшного. Если ты его увидишь, скажи ему, что я работаю на другом конце улицы, ладно?

Я быстро пошла вверх по улице. Спорим, он не придет? Чувствую себя такой уставшей и одинокой. Как я хочу проснуться однажды утром и понять, что это был просто страшный сон и что и у меня есть право на счастье! А вместо этого с каждым днем становится все тяжелее и тяжелее, будущее кажется все более и более мрачным, и я ничего не могу с этим поделать. Сегодня я чувствую себя беспомощной и почти смирившейся.

17
Разговор

Я сама на себя злюсь за то, что сомневалась в Фархаде. Как я могла поверить, что он меня тоже бросил? Фархад работает больше, чем может. У него просто не было времени прийти ко мне. Я уже больше ничего не ждала, когда вдруг встретила его по дороге из школы. На нем была чересчур, на мой взгляд, обтягивающая рубашка и ботинки с острыми носами, от которых его ноги казались огромными. Волосы у него были напомажены и зачесаны назад. Он сказал мне:

– Диана, кажется, ты хотела со мной поговорить? У него было мало времени. Он был тогда очень занят. Он хотел открыть школу для обучения афганских женщин грамоте. И пытался получить деньги от международных инвесторов, которые финансировали такого типа проекты при условии, что они были выгодны и имели определенные гарантии. Многие афганцы, под предлогом создания фиктивных негосударственных организаций, получали деньги и клали их себе в карман. А Фархад, сама честность, расплачивается теперь за чужую неразборчивость.

Мы вместе дошли до Шар-э-Нау, центральной автобусной остановки Кабула. Это заняло полчаса, но, мне кажется, нам обоим нужно было вот так пройти и подумать. Мы говорили мало. Мне не хотелось говорить все сразу, с Фархадом важно каждое слово. С ним нельзя говорить ни о чем. Я гордилась тем, что иду рядом с ним. Фархад не очень красив, но обаятелен. Я видела это по глазам прохожих девушек, которые тайком погладывали на него. Они слишком стыдливы, чтобы в открытую строить ему глазки. Но я прекрасно видела эти их взгляды. Можно сказать, что мой брат к этому располагает. Не только потому, что он очень серьезный, но и потому, что он тщательно следит за собой. Он никогда не выходит из дома плохо одетым, а вот меня это мало заботит. Вот сегодня, к примеру, на мне не очень подходящая к брюкам туника и плотный грязный хлопковый платок.

Мы пошли в ресторан «Пицца Милано», где продают гамбургеры, он находится рядом с большим парком. Официант посадил нас в маленьком зале для женщин и семей. Мужчины сидят в главном зале, они смотрят телевизор при свете бледных неоновых ламп. Меня развеселило это зрелище: мужчины в тюрбанах, одетые в традиционные афганские шальвран-камизы, и мужчины, одетые по-европейски, все вместе смотрят телевизор. Официант пришел принять заказ в наш маленький закуток. Кока-кола для Фархада и фанта для меня. Разговор начал он. Я для этого слишком робкая. К тому же в тот момент меня уже мучил вопрос: какая сила могла заставить меня позвать на помощь Фархада? У меня задрожали ноги под столом. Фархад наверняка заметил мое странное выражение лица, он сказал:

– Диана, ты хотела со мной поговорить. Так давай лее. Я специально для этого пришел. У меня мало времени.

Я все ходила вокруг да около.

– Послушай, Фархад, мне тяжело было решиться на этот разговор. Я долго сомневалась, стоит ли. Возможно, ты не знаешь, но дело в том, что мама опять побила Бассиру на прошлой неделе. Она вывернула ей руку, Бассира до сих пор носит повязку, ей очень больно. Она не пошла в школу, потому что не может писать. И теперь она не может помогать нам по дому.

Я ждала его реакции и немного волновалась. Но ведь Фархад всегда всех понимает!

– Я буду говорить с тобой как со взрослой. Мама больна, ты это знаешь, но ты не понимаешь, насколько это серьезно. Ее жестокость, которая изливается на вас, – это жестокость, копившаяся в ней годами. Конечно, это не извиняет мать, но это поможет тебе все понять. Потерпи недельку, я постараюсь чаще бывать дома с вами. Если Бассире очень больно, то пусть она больше не ездит с вами за покупками. Будем поддерживать друг друга, я попрошу братьев, чтобы приходили вам помогать.

Он сразу же встал, оплатил счет в 40 афгани, потом повернулся и добавил:

– А теперь беги на Чикен-стрит, пора работать. Жамшед младше меня на два года, но ему всегда уделяли больше внимания. Меня оскорбило, что мне на помощь может прийти мой младший брат. Мне хотелось, чтобы Фархад больше сочувствовал нам и нашим условиям жизни. Чтобы он сказал мне, что я правильно сделала, что позвала его на помощь. А вместо этого у меня осталось неприятное ощущение, как будто я поговорила с ветром. Как будто я заставила его терять время. Я в здравом уме? Может, я раздула из мухи слона специально, чтобы провести немного времени с Фархадом? В глубине души я так не считаю.

Я прошла через парк Шар-э-Нау, чтобы выиграть время. В парке какой-то мальчик учился кататься на велосипеде, это была одна из тех моделей, которые привозят из Китая. Другие ребята занимались на брусьях возле Синема-Парка, одного из восьми кинотеатров Кабула. Я остановилась посмотреть, как они делали штопор и сальто. Один из них мог подняться на руках и удерживать равновесие, вытянув прямые ноги параллельно брусьям. Старик предлагает за один афгани мелкой дробью пострелять из карабина по спичкам. Молодые чистильщики обуви с деревянными ящиками за плечами и черными от гуталина пальцами поджидают клиентов. Если не хотите, чтобы вам навязали эту услугу, никогда не садитесь на скамейку. Когда сядете, сказать «нет» будет уже невозможно. Мальчик быстренько снимет с вас обувь, хвастаясь тем, что он «лучший чистильщик во всем Кабуле». Обует вас в пластиковые сандалии весьма сомнительной чистоты: кажется, их надевала половина земного населения, и ноги у этой половины были гораздо грязнее, чем ваши! Пройдя через парк, я выхожу на Шараи-Ансари, рядом с Сити-Центром. Это огромная стеклянная башня, принадлежащая инвесторам – семье Сафи. Однажды я зашла туда из любопытства. Там везде зеркала, лифты и эскалаторы. Я очень горжусь этим центром. Мне бы хотелось, чтобы моя жизнь менялась так же быстро, как облик Кабула. А у меня такое впечатление, что моя жизнь – это сплошной застой.