Текст книги "Маленькая торговка спичками из Кабула"

Автор книги: Диана Мохаммади

Соавторы: Мари Бурро
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

26
Двоюродный брат

В следующую пятницу мой двоюродный брат Уасс женится. Это мамин племянник. Он очень богат. Ему тридцать пять лет, и он женится уже второй раз. Он признался моему брату, что его первая жена уже слишком старая. Ей двадцать восемь, и у них с Уассом двое детей: мальчик и девочка. Той, на которой он женится в следующую пятницу, будет семнадцать. Она с родителями живет в Кабуле, но родилась она в той же деревне, что и Уасс, – в долине Панджшер, в четырех часах езды от Кабула. Эта деревня называется Бахарак. Я однажды была там, мне кажется, это рай. От базара нужно идти налево, по каменистой Дороге вдоль реки. В доме нет ничего особенного, кроме террасы, увитой виноградником: только руку протяни, и ешь сколько хочешь сладкий черный виноград. За домом – фруктовый сад: абрикосовые деревья с сочными плодами и вишни, на которых в начале весны появляются маленькие розовые цветы. Но больше всего в Бахараке я люблю монотонный плеск воды, убаюкивающий по ночам. Хорошо жить в Бахараке летом.

Хома, невеста Уасса, его двоюродная сестра. Ее отец работает в министерстве внутренних дел. Он один из тех государственных служащих, которые ходят в темных костюмах и носят усы. Я их не очень люблю. Они всегда быстро ходят по улицам с пустыми кожаными мешочками в руках и смотрят на вас с пренебрежением. И никогда не отвечают, если к ним обращаешься. Я однажды видела Хому, когда мы ездили в Бахарак. Насколько я помню, она ходит во второй класс. То есть до окончания школы ей оставался один год, если, конечно, Уасс позволит ей доучиться. Хома очень красивая девушка. Удивительно высокая для афганки. У нее зеленые миндалевидные излучающие доброту глаза и тонкие красные губы. Они похожи на леденцы. Обычно она носит платок жемчужно-серого или зеленого цвета. Когда я ее видела, она была едва накрашена. Только глаза подведены, хотя ее пленительный взгляд и без того трудно было спрятать. Мне было сложно представить, что такая нежная девушка может выйти замуж за такого мужлана, как Уасс.

У нее, конечно же, нет выбора. Уасс – удачная партия. Она заставит себя полюбить его. А если не получится, то будет довольствоваться доставшимся ей богатством.

В семье все восхищаются Уассом. А я его ненавижу. Он толстый. Летом он всегда носит с собой платок, чтобы вытирать лоб, на котором постоянно проступают крупные капли пота. Конечно, костюмы у него всегда из хорошей ткани и пошиты они у самого лучшего портного в городе. Но к чему это, если он их носить не умеет? Что меня больше всего раздражает в Уассе, так это его наигранно-снисходительный тон. Он приходит к нам чаще всего, потому что семейный долг обязывает, и лицемерно заявляет, что у нас «очаровательная» гостиная. Может быть, он хочет, чтобы мы ему рассказали, как холодно спать зимой на полу, как мы постилаем на пол целлофановые пакеты, чтобы не так мерзнуть? Чтобы мы сказали ему, что в этой гостиной с облезшими стенами электричество бывает всего несколько часов в неделю и что она служит нам и спальней, и кухней и кабинетом, что вместо разбитых стекол в окна вставлен картон не ради эстетического удовольствия, а для того, чтобы мухи не залетали? Или, может быть, он хочет знать, что все его четырнадцать братьев и сестер работают, работали или будут работать на улице, чтобы помочь своей семье выжить?

Нет, конечно, он и слышать об этом не хочет. Тогда он будет чувствовать, что обязан помочь нам. Ему больше нравится говорить, что это «очаровательно», и не удивляться тому, что он ни разу не видел ни одного из четырнадцати детей своей тети. Когда Уасс приходит к нам, мама прячет всех, кроме Фархада и Фавада, которые в нашей семье выглядят лучше всех. А нас, девочек, закрывает наверху. Мы смотрим на Уасса из окна. Он никогда долго не остается. Он приносит печенье или шоколад к чаю, хотя заранее знает, что чай у нас слишком гадкий для его изысканных сладостей. Он хлебает чай так громко, что нам на втором этаже слышно. Я единственная, кто считает его грубым и отвратительным. На свадьбе я сделаю усилие над собой. Не ради него, а ради Хомы. А еще для того чтобы увидеть Уэдинг-Холл. Это зал бракосочетаний на 11-й улице Таймани. Я однажды проходила мимо этого здания. У него с крыши до самой земли свисают гирлянды. Наверно, ночью, когда зажигаются гирлянды, Уэдинг-Холл выглядит очень красиво. Свадьба через неделю. Мне не терпится туда пойти.

У мамы только одна мысль: она не хочет, чтобы кто-нибудь узнал, что мы работаем на улице. А Кабул – это деревня, где слухи разлетаются быстро, поэтому она старается все просчитать наперед. Она говорит, что в школе мы должны вести себя скромно. Прежде чем выйти работать на улицу после уроков, мы идем домой. Снимаем школьную форму и ждем, пока наши одноклассники тоже вернутся домой. Однажды одна из моих одноклассниц, Массуда, сказала нашему классному руководителю, что видела, как я продаю спички на Чикен-стрит. Мне стало стыдно, но учительница никому ничего не сказала. Учителя все время говорят нам, что девочке неприлично слоняться по улице. Мне так и хочется поднять руку и спросить, а что делать, если у тебя нет выбора. С семьей то же самое. Мама не хочет, чтобы Уасс и его близкие нас узнали. Поэтому она нас прячет. Смешно, что мы иногда встречаем своих двоюродных братьев на улице, а они даже и не подозревают, что мы их родственники. Уасс однажды купил у меня спички. Когда он дал мне 10 афгани, я сказала: «Спасибо, мсье». В глубине души я смеялась. Мне было больше стыдно за него, чем за себя.

27
Демократия

Сегодня 7 июля. День начался, как и все остальные. Но сегодня кое-что изменилось. И мне хочется об этом написать, мне хочется помнить об этой дате. Утро подходило к концу. Я постирала белье и повесила его сушить, под палящим солнцем оно высыхает почти сразу. Я посмотрела на часы: 11.56. За четыре минуты я быстро окатила волосы водой из кувшина и зачесала их назад. Поднялась наверх, надела школьную форму. Взяла свой розовый рюкзак, проверила, все ли в нем тетради. Помню, что я надела розовые пластиковые сандалии. Пластик немного расплавился от жары, и левая нога полностью не входила в сандалию. Бассира и Халеда, уже готовые, ждали меня у двери. Мы прошли через кладбище под сенью деревьев. Мы шли быстро. В какой-то момент мы заметили, что от наших шагов пыли поднимается меньше, чем обычно. Мы шли, глядя себе под ноги, чтобы не встретить ни одного мужского взгляда. Девушки всегда так ходят. Даже если поднимаешь голову, то смотришь в пустоту. В нашем квартале, одном из самых бедных в Кабуле, все друг друга знают. И любят распускать язык. Маме не хотелось бы случайно услышать от соседки, что «дочери Латифы разговаривают с мужчинами на улице». Здесь все всегда преувеличивают. Поэтому я стараюсь, чтобы обо мне не было ни малейшего слуха.

Проходя мимо базара у подножия холма, мы купили хлеб и овощи. Я поздоровалась с бакалейщиком Джаном Мухамедом, таким старым, что его за мужчину можно не считать. И мы продолжили наш путь в Малалэ. Не знаю, сколько было времени. Мы вышли из дома в полдень. Уроки начинались в полпервого. Было где-то 12.20.

Мы вышли на улицу, ведущую к нашей школе. Я хорошо помню, как Бассира рассказывала мне о том, что ее учитель французского мсье Паскаль просил ее к сегодняшнему дню переделать прошлое домашнее задание. И вдруг раздался сильный взрыв, повалил дым. Это какое-то сверхъестественное ощущение. Я почувствовала что-то похожее на волну, захватившую меня и распавшуюся на множество волн. Я посмотрела на сестер: они все так же стояли рядом со мной, в их глазах были удивление, шок и непонимание. Мне заложило уши. У меня было странное ощущение, будто я в качестве зрителя присутствую при какой-то катастрофе. Мозг работал словно в замедленном действии, а тело неподвижно стояло посреди тротуара. Через несколько долгих секунд люди побежали прочь. Машины остановились. Из них выпрыгивали водители. На проезжей части людей стало столько же, сколько на тротуарах. Мы с Бассирой подумали, что дорогу наверняка перекрыли и мы не сможем добраться до школы, которая находится в нескольких сотнях метров от места взрыва. Год назад на этой же самой дороге к школе взорвался автобус и погибло тридцать человек. В тот раз мы больше не выходили на улицу. Мама несколько дней не выпускала нас из дома. Но потом все равно пришлось вернуться к обычной жизни.

Мы спокойно пошли дальше. И не побежали, как другие дети, смотреть, что там произошло.

Фархад всегда говорил нам, что нужно уходить подальше от места взрыва, потому что там может быть заложена еще одна бомба. Мы вернулись домой. В нашем квартале все услышали взрыв, и уже поползли первые слухи.

– Это в индийском посольстве, – говорил старый баба, сын которого должен был быть в магазине напротив.

– А я думаю, что это на другой стороне – в министерстве внутренних дел. Они всегда в полицейских метят, – говорил другой.

А у нас даже не было никакого предположения. Только по пыли на одежде и на рюкзаках можно было понять, что мы проходили рядом. Мама удивилась, когда увидела нас. По нашим лицам она сразу же догадалась, что случилось что-то неладное. «Еще несколько минут, – подумала я тогда, – и нас могло бы здесь не быть». Мама налила нам горячий чай. Она призналась нам, что с прошлого года живет в постоянном страхе.

– Но все же каждый день я вижу один и тот же сон, как вы возвращаетесь домой все вместе. И мне становится легче.

Я хочу запомнить этот день – 7 июля, потому что у меня есть чувство, наверно, немного преждевременное, что история движется. Бывают дни, когда война с талибами на юге кажется далекой и нереальной. А в Кабуле мы продолжаем жить, есть, ходить по городу. Война – это по телевизору. Но есть дни, как сегодня, когда реальность вдруг хватает вас и перечеркивает всю вашу повседневную жизнь. Я хочу помнить о 7 июля, когда сорок человек, которые хотели сделать визу в Индию или просто оказались в ненужное время в ненужном месте, погибли. Я не хочу, чтобы 7 июля стало днем переворота.

Наши братья Фархад и Фавад, обычно такие независимые, пришли сегодня ужинать домой. В нашей семье редко бывает, чтобы тринадцать детей собирались вместе. Шукрия и Самира свернули коврик в гостиной и расстелили клеенку, в которую мы заворачиваем хлеб, чтобы он дольше хранился. Мы были очень удивлены, когда мама сделала нам маленький подарок: разрешила ничего не делать в тот вечер. Рохина и Бассира даже немного обиделись. Фархад купил люля-кебаб из баранины. Кусочки жирного мяса, как жемчужины, нанизаны на палочку и обжарены на раскаленных углях. Подцепляешь хлебным мякишем кусочек мяса, снимаешь его с палочки и проглатываешь все разом, не пережевывая. Я пытаюсь подсчитать, сколько лет я уже не ела мяса. Давно…

Фархад был очень рассержен.

– У нас такие правители, каких мы заслуживаем, – сказал он, обращаясь к маме и к нам, жующим первый кебаб, обвалянный в красном перце и раскрошенный на маленькие кусочки. Наш президент Хамид Карзай, пуштун, ничего не делает для того, чтобы сплотить народ. Моя мать тоже не любит его. Она говорит, что он ничего не делает и что он марионетка в руках американцев. А я ничего о нем не знаю, да и в разговор вступать не решаюсь. Все, что я знаю, это то, что в нашей стране становится все более и более опасно. И даже если в Кабуле мы в относительной безопасности, то учащение таких терактов, как сегодняшний, – плохой знак. А еще точка зрения Фархада мне кажется очень интересной. Вместо того чтобы сваливать вину на соседей, Иран и Пакистан, или на вмешательство других стран, или на президента Хамида Карзая с его пуштунским происхождением, Фархад предлагает смотреть реальности в лицо, даже если она совсем не приятная. Если, как он говорит у нас «такие правители, каких мы заслуживаем», то мы не стоим большего, чем эта сотня продажных парламентариев и эти министры, торгующие опиумом. И нам нужно еще многое сделать, чтобы заслужить право на демократию.

28
Чаокидоры

Следующие несколько дней после теракта всегда очень странные. Жизнь вновь становится почти такой же, как была. Но все же в каждом из нас остается какой-то непривычный осадок. Как будто город и его жители еще пережевывают свое состояние, свои надежды и страхи. Такие периоды никогда не бывают долгими. Все думают о том, что напряжение дошло до предела и страна стремительно катится в пропасть. Никто не рискует предсказывать даты, но все уверяют, что это случится гораздо раньше, чем все мы думаем. Обычно через двое суток напряжение сдувается, как воздушный шарик: теракт уже далеко. Я сама удивляюсь нашей способности забывать.

Сегодня я много ходила. Мне это было нужно. Некоторые ходят, чтобы им лучше думалось, а я, наоборот: хожу, чтобы ни о чем не думать. Я никогда не считала, сколько километров прохожу в день, наверно, где-то около двадцати. Все это время мой разум спит. Я отдаюсь городу. Меня несет куда-то поток прохожих. Мои ноги сами ведут меня. Я заключаю сама с собой какие-то идиотские пари: не дышать, пока не дойду до конца улицы, например. Или на Шараи-Ансари с мощеными плиткой тротуарами не наступать на прямые или горизонтальные линии. Мне приходится несколько метров идти на мысочках, как танцовщице. За проигранное пари я придумываю какой-нибудь тяжелое наказание, поэтому я всегда их выигрываю…

Я случайно встретила маленького Ахмеда, приятеля Билала, у меня было время, поэтому я немного проводила его до Таймани. В этом квартале много чаокидоров – буквально это переводится как «человек, сидящий на стуле». Чаще всего это старые баба с седыми бородами, сторожащие дома иностранцев или богатых афганцев. У некоторых есть небольшие деревянные лачужки, где они могут спать. Среди них есть один, который мне нравится больше всех, он сидит перед светло-серым домом на 1-й улице Таймани. Ростом он меньше меня, у него очень хитрая улыбка. Я никогда не спрашивала, как его зовут, но при встрече мы всегда приветствуем друг друга. Он ставит перед дверью дома стул, обитый искусственной кожей, летом сидеть на нем, наверно, невыносимо. Иногда он сидит на земле рядом с сапожником, который чинит обувь при помощи кусков пластика меньше чем за 5 афгани. Чаокидор живет в ритме открывающихся и закрывающихся дверей, приветствий и обескураживающих шуток. Баба знают много всяких анекдотов. На прошлой неделе тот, что с 1-й улицы, рассказал мне вот что:

– Слышала последнюю шутку? Если осел сходит в Мекку, то, когда он вернется, все равно останется ослом.

Так мы и живем в Кабуле. С грехом пополам. Смеемся над собой, над миром – над всем. Нам нравятся истории без начала и без конца. Время застыло в настоящем мгновении. Прошлое слишком мучительно, будущее – слишком неясно. Поэтому мы решили жить настоящим. Чаокидоры – самый лучший источник информации в городе. Они знают обо всем, что происходит.

Продавец манго рассказал новость бакалейщику, который поделился ею с уличным продавцом мороженого и его тележкой, играющей «К Элизе», тот в свою очередь за милую душу выложил все полицейскому, а полицейский рассказал это чаокидору, который с удовольствием поделится с вами этой новостью, настолько достоверной, насколько достоверны все те источники, через которые она прошла. Это чтобы вы понимали, о чем речь. Так мы и живем в Кабуле. С грехом пополам.

29
Свадьба

– Салам аллейкум, – у входа в Уэдинг-Холл поприветствовал нас Энайа, брат Уасса.

– Аллейкум салам, – хором ответили мы. Мы все еще не могли поверить, что мы здесь на таком пышном аврусси, то есть на свадебном торжестве. Было шесть часов вечера. Энайа показал нам зал для женщин, а братьям – для мужчин. По лестницам бегали дети. Я надела свой самый красивый наряд: юбку яблочно-зеленого цвета с нашитыми на подол зеркальцами и такого же цвета жакет с длинными рукавами, чтобы прикрыть рану на руке, которая все не заживала. Я собрала волосы на макушке. Мама, в виде исключения, только по случаю праздника разрешила нам посыпать волосы блестками. А еще мне разрешили обуть туфли на платформе, и я стала выше на семь сантиметров. Мои сестры тоже надели свои самые лучшие наряды. Фатане, Халеде, Рохине, Бассире, Раисе и мне разрешили накраситься. Аврусси – особый праздник. Мы купили белила для лица и губную помаду. Это традиционный макияж. Конечно, с ним все женщины становятся одинаковыми. Сначала мы набелились, потом подрисовали себе глаза и губы. В зале для женщин было минимум человек пятьсот. Может быть, даже больше. На столах уже стоял зам-зам (кока-кола и оранжина) – единственные разрешенные напитки. Мы увидели своих теток, обнялись и поцеловали их три раза, как того требует афганский обычай.

Новобрачные вместе со своими близкими – в отдельной комнате. Мне разрешили пойти поздороваться с двоюродным братом и сестрой. Хома и Уасс одеты в традиционные свадебные наряды зеленого цвета, зеленый – символ ислама, весны и зарождающейся любви. Акт только что подписали, теперь молодожены смогут надеть более европейскую одежду.

Музыканты начали играть на рубабах [23]23
  Рубаба – афганский национальный музыкальный инструмент. Это щипковый струнный инструмент с кожаной декой. Музыкант, играющий на рубабе, обычно сидит на земле и держит его горизонтально на правой ноге, грифом влево.


[Закрыть]и петь традиционные афганские песни. Мужской и женский залы разделяла обыкновенная ширма, но входы для мужчин и для женщин были разные, чтобы они друг с другом не встречались. Около девяти вечера, после ужина, на котором ели кабали па-лав, вареный рис с кусочками жирной баранины и изюмом, музыканты запели традиционную песню, предвещающую появление новобрачных. Эта песня называется «Ахеста боро, ман э ахеста боро», что в переводе означает: «Плыви ко мне тихонечко, мой свет во тьме, плыви ко мне тихонечко». Мы все встали. Молодая жена одета теперь в белое платье, а Уасс в черный смокинг-тройку. Они медленно проходят через всю комнату и садятся на стулья лицом к гостям. Отец Хомы покрывает ее голову красиво вышитой шалью. Под шалью новобрачные должны посмотреть друг на друга в зеркало и увидеть свое совместное будущее. Это волшебный момент, несмотря на то что Хома и Уасс друг друга уже видели. Уасс читает короткую молитву, и музыканты вновь начинают играть.

Хома особенно красива, ей очень идет белое платье. Взгляд у нее немного отсутствующий. Я очень счастлива, потому что она выбрала меня для церемонии с хной. В ней могут участвовать всего семь незамужних девушек. По традиции мать невесты кладет ей на ладонь немного хны, невеста крепко сжимает ее. Я должна была обмотать руку Хомы куском красивой белой ткани, так, чтобы кулак оставался плотно сжатым, это как повязка на компресс. Через несколько часов муж должен развязать ее и посмотреть на ладонь жены. Чем темнее цвет, тем сильнее они любят друг друга и тем счастливее будет их брак.

После церемонии я опять присоединилась к сестрам, и мы долго танцевали. Мы танцуем традиционные танцы, в которых очень важны движения рук и постановка головы. Я очень люблю танцевать. Иногда мы с сестрами тренируемся все вместе ради удовольствия. Мальчики на своей половине танцуют аттан – традиционный танец на юге Афганистана. Они ритмично двигаются по кругу, выбрасывая руки то вперед, то назад. Это очень тяжелый танец, его могут танцевать несколько часов подряд. К концу танца мальчики еле дышат и словно впадают в транс. После аттана свадьба заканчивается. Она никогда не затягивается допоздна. Пощеголяв своими нарядами и макияжем и втайне надеясь, что все их заметили, женщины надевают свои паранджи и быстро уходят. Мужья или братья долго ждать не будут.

Мы встретились с братьями возле фургона, который Фархаду одолжил друг. По дороге домой мы говорили о свадьбе, каждый рассказал, что ему запомнилось. Я была единственной, кто видел Хому так близко. Я в подробностях рассказала о церемонии с хной. Жамшеду очень хотелось знать, каков же был результат. Я сказала, что рука у Хомы была черная, как эбеновое дерево.

Жамшед успокоился. В такой час улицы Кабула обычно пусты, мы ехали быстро. В квартале Калле-Фатуллах нас остановило заграждение. Полицейский посветил на нас фонарем. Фархад показал ему свое учительское удостоверение и сказал, что мы едем со свадьбы. Полицейский, немного раздраженный оттого, что его побеспокоили, махнул рукой и прохрипел что-то похожее на «проезжайте».

Засыпая, я думала об обряде с зеркалом. Мне от одной мысли о прикосновении к мужчине неприятно. Но, тем не менее, эта церемония была намного более волнующей, чем я ее себе представляла.

30
Мальчики

В тот день мне больше не хотелось притворяться, будто я еще не разочаровалась в жизни. Иногда мое подсознание заставляет меня забывать то, что я знаю о людях. Я больше не верю в братство. Эта мысль преследовала меня сегодня весь день. Утром я шла в школу. Я немного опаздывала. Халеда и Бассира ушли раньше меня. Я шла быстрым уверенным шагом, смотря в землю, чтобы не привлечь ни одного взгляда. Я вышла на узенькую улочку перед домом, я хожу по ней, когда нет времени и нужно сократить дорогу.

Обычно мы идем по ней с сестрами. Эта улица узкая, как коридор. Стены домов очень высокие и между ними – ни малейшего просвета. Дома из самана очень хрупкие. Они быстро осыпаются. Кажется, они построены на время, саман быстро разрушается от ветра и землетрясений. Наши дома словно извиняются за свое собственное существование. У домов на этой узкой улочке стены, наоборот, крепкие и тяжелые. Они не всегда стоят прямо и порой вступают в опасные противоречия с законами тяготения. Я не люблю эту улицу, я чувствую, как дома давят на меня физически, и мне кажется, что стены смыкаются и не пропускают меня. Зря я пошла по этой короткой дорожке. Вся улица была погружена в прохладную тень, лучи солнца не проникали сюда. Я сощурилась от резкого перехода в тень. И увидела силуэт. Потом еще один. Мальчики лет пятнадцати подошли ко мне и перегородили дорогу. Они как ни в чем не бывало начали толкать меня, а я стукалась о них, как о стену. Один из них, с пушком над верхней губой, сорвал с меня платок. Другой, в кепке с надписью «Pepsi», воспользовался моментом, повалил меня на землю и быстро, даже сам того застеснявшись, просунул руку мне под тунику. Движения у них были грубые и резкие. Как у нахальных подростков, у которых нет никакого опыта. Я заплакала. Я не кричала. Я не люблю поднимать шум. Они расхохотались, а потом сказали мне что-то вроде: «Ты ничего другого не заслуживаешь», – и, смеясь, убежали. Все это длилось не больше трех минут. Мне казалось, что я раздвоилась: одной частью была моя бездействующая физическая оболочка, другой – мой мозг, с бешеной скоростью соображающий, как вытащить меня из всего этого. Ко мне уже не первый раз пристают мальчишки. Они всегда ходят тут, поблизости. Наверно, так они хотят заставить девочек бояться их и показать им, что те всегда будут слабее. От этой мысли мне хуже всего. Эти типы недостойны ничего, кроме презрения. Вспоминая этот случай, я жалею, что струсила и ничего не сказала. Я не пыталась убежать, я готова была смириться со своей участью. Последние дни я сама себя не узнаю. Ведь я же не фаталистка! Поэтому я дала себе слово: больше никогда такого не позволю. Я буду бороться против самого простого выхода – смирения с волей мальчиков. Я не имею права разочаровываться в жизни в свои тринадцать лет.