Текст книги "Маленькая торговка спичками из Кабула"

Автор книги: Диана Мохаммади

Соавторы: Мари Бурро
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)

10
Депрессия

Когда я говорю, что мы «погружались в черные дыры», я имею в виду мамины страхи, которые передавались и нам. Кажется, я никогда не видела, как мама улыбается. Она постоянно борется с собой и с мрачными мыслями, которые охватывают ее каждый день. В такие моменты мама может даже забыть о нашем существовании. Она не готовит нам еду. Она сидит в комнате на полу. Между собой мы называем это место проклятой зоной. Мама уходит в себя. Она не бредит. Она погружается в молчание. Мы никогда не знаем, сколько времени это может продлиться. Иногда несколько часов, иногда несколько дней. Мы научились уже не обращать на это внимания. Это как путешествие, которое ей время от времени необходимо совершать в одиночестве, чтобы вновь найти свой путь… и наш тоже.

Болезнь мамы – это загадка. Несколько лет назад она ходила к врачам, чтобы установить причину. Убедить маму в том, что она больна, было очень трудно, как и убедить ее во всем, что касалось ее измученного рассудка. Сначала она совсем не хотела идти в больницу. Ведь это означало выйти из дома, она не верила, что может это сделать.

Даже через два года после ухода талибов она ужасно боялась выходить в город. Кроме того, она ни за что не допустила бы, чтобы ее обследовал мужчина. А значит, найти специалиста, способного установить причину ее болезни, становилось в несколько раз сложнее. Большинство женщин-врачей бежали из Афганистана при талибском режиме – с 1996 по 2000 год – и не торопились возвращаться. А студентки медицинских факультетов так и не смогли доучиться.

Однажды зимой я подобрала с земли еженедельник «Kabul weekly» и случайно наткнулась на статью под названием «Женский сад лечит душу и сердце». Прочитав ее, я поняла, что этот сад был только для женщин. В нем можно было научиться грамоте или шитью и проконсультироваться у женщины-врача.

Я очень хорошо помню тот день, когда мы вошли в решетчатые ворота этого не совсем обычного парка. С нами была моя старшая сестра Халеда. Мы надели свои самые красивые панджаби [10]10
  Панджаби – национальная одежда, состоящая из широких брюк и длинной туники из одинаковой ткани.


[Закрыть]из бордового вельвета и платки такого же цвета, поблескивающие на солнце. Мы поехали туда втроем на такси.

– Баг-э-Занана [11]11
  «Женский сад».


[Закрыть], пожалуйста.

Таксист не понял. Я вынула из кармана вырезку из газеты, но он не умел читать. Он сказал нам:

– Все равно садитесь.

Я всегда скептически отношусь к таксистам, мне кажется, они никогда не привозят в нужное место. Но и никогда не отказывают, как будто сказать «я не знаю» – это профессиональная ошибка. Опять я попалась. Я всегда склонна им верить. Его очки с толстыми стеклами, беззубая улыбка и седая борода заставили меня ему поверить. Но, увидев у него на руке часы без циферблата, я поняла, что, видимо, все же ошиблась. Еще один живущий вне времени и пространства… Они с мамой просто нашли друг друга! Естественно, такси высадило нас на другом конце города. Таксист повернулся к нам с самодовольным видом и попросил 100 афгани [12]12
  100 афгани = 60 рублей.


[Закрыть]! Целое состояние! Тогда как мы находились в совершенно другой части города. И чтобы вернуться, нужно было снова заплатить за такси. Я перепугалась, у меня на глазах выступили слезы. Я совсем не знала, где мы: ничего знакомого вокруг не было, на маму рассчитывать было бесполезно. Она, откинувшись, сидела на заднем сиденье и не двигалась под своей паранджой. Ни одного слова, ни одного вздоха, ни одного движения, чтобы мне помочь. Тогда я сказала:

– Послушай, коко. Я тебя попросила отвезти нас в одно место, а ты высаживаешь нас на другом конце города, да еще и просишь за это такие деньги. Если я заплачу тебе, то не смогу доехать обратно на другом такси. Мне придется идти пешком, и я опоздаю на встречу. Отвези нас, пожалуйста, в Баг-э-Занана за 100 афгани.

Немного поспорив, он все-таки согласился. Думаю, он нарочно ехал слишком медленно. Останавливался по двадцать раз, чтобы спросить дорогу, и, наконец, окончательно испортив нам настроение, высадил нас перед тяжелыми деревянными воротами.

По персидской традиции у женщин всегда есть сад для отдыха и эстетического удовольствия. Во время гражданской войны и при талибском режиме на месте этого сада была мусорная свалка. По крайней мере, так нам рассказывала одна из хранительниц этого женского храма. Войдя в ворота, попадаешь на базар, где продается только женская одежда. Мы не стали там задерживаться, чтобы не тратить силы. Сад только недавно открылся. Качели были совсем новые. Господи! Ведь нет ничего более смешного, чем еще не выросший сад! В этих хрупких деревцах, еще пустых цветниках и голых газонах есть что-то забавное. Центр напоминает бетонный куб посреди сада. Мама откинула паранджу назад, если бы не ее замкнутое лицо, она была бы похожа на Мадонну. Она шла, еле волоча ноги, будто стесняясь того, что ее сюда привели собственные дочери. Мы нашли кабинет врача. Другие женщины ждали своей очереди. Мама даже не посмотрела на них. Мы поздоровались с ними за себя и за нее. Слегка наклонив головы, мы смущенными взглядами извинились за ее поведение. На улице было холодно, а в коридоре сквозило изо всех щелей. От бурали – чугунной печки, которую обычно топят дровами, – исходило тепло, но его тут же выдувало сквозняком. Через час маму вызвала полная женщина в белом халате. У нее была добрая дружелюбная улыбка.

– Латифа Мохаммади, – чистым голосом сказала она, – пожалуйста, пройдите со мной.

Мы с Халедой остались ждать. Я вышла на улицу посмотреть, как дети качаются на качелях. Странно, но снаружи было не так холодно. Но я уже не чувствовала ни рук, ни ног. Ко мне подошла какая-то женщина и сказала:

– Удивительно холодная зима. Я думаю, скоро пойдет снег.

Это было в начале декабря 2004-го. Снег выпадает обычно в середине декабря. Это всегда такой радостный момент. Мы играем в снежки, а на следующий день, продрогшие до костей, с сожалением вспоминаем теплые деньки. Забывшись от холода, я даже не услышала, что меня зовут:

– Мадемуазель Диана Мохаммади, пожалуйста, пройдите со мной.

Кабинет был довольно маленький, но очень светлый. В глубине комнаты я заметила ребенка, он был плотно затянут в пеленки. Только голова торчала. Новорожденный, казалось, спал. «Дома за ним некому присматривать», – подумала я. Перед столом стояли два стула, на столе не было ничего, кроме листа бумаги и карандаша. Мы с Халедой сели перед врачом, она дружелюбно смотрела на нас. Я, вся окоченев, сидела на стуле и нервно перебирала подол своей туники. Наконец врач сказала:

– У вашей матери вполне обыкновенная для наших условий болезнь: депрессия. Поэтому иногда она замыкается в себе и уходит в прострацию. Ваша мать тут ни при чем, это не ее вина и тем более не ваша.

Потом врач попыталась рассказать нам о химическом составе мозга и о перебоях в его работе. Я это не очень хорошо поняла. Все, что я запомнила, это то, что у мамы депрессия, что это лечится, но лекарства стоят очень дорого.

– Знаете, ваша мать – это не единичный случай. Женщины слишком сильно пострадали во время войны. Их лишили самых последних прав, они долгое время оставались взаперти. Некоторые так и не восстановились и до сих пор страдают депрессиями.

«Депрессия» – я никогда раньше не слышала этого слова. И Халеда тоже. А мама – и подавно. Врач пожала нам руки и пожелала не отчаиваться. Меня тронул этот дружеский, внушающий доверие жест.

11
Фариба

Сейчас я остро осознаю, что время проходит. Я встретила маму Фарибы. Эта девочка – та, кем я всегда хотела быть. Она живая и веселая. И в то же время удивительно серьезная для своего возраста. И еще, на мой взгляд, ответственная. Я ей доверяла и любила ходить с ней в школу. Мы шли, прижавшись друг к другу, и встречавшие нас люди говорили: «Как будто две сестрички». Я упивалась этими словами, Фариба была для меня эталоном. Это был самый лучший комплимент: когда нас принимали за сестер, когда говорили, что мы похожи. Мы всегда ходили нога в ногу. Если одна из нас отставала, другая останавливалась, чтобы вновь войти в ритм. А если мы ссорились (бывало это крайне редко) – то сразу же переставали ходить таким синхронным шагом. Это был явный знак того, что что-то неладно. Но большую часть времени мы жили дружно в нашем собственном мире. Мы с полуслова понимали друг друга. Мы ходили, низко опустив головы, чтобы не встретить ни одного мужского взгляда, и старались делать как можно меньше шагов, чтобы не испачкать школьную форму пылью, которая поднималась при малейшем движении. Фариба по секрету рассказала мне, что продает на улице всякие безделушки. Мы ходили по улице парой, и нашим матерям было спокойнее, ведь они знали, что мы все время вместе. Фариба была сама доброта, тогда как я была стреляный воробей, неспособный попасться в чьи-либо сети. Нет, я не была драчуньей, но ссориться со мной все же не стоило. Благодаря таким противоположным характерам мы прекрасно ладили. Мы обе начали работать в семь лет.

Моя территория начиналась у магазина меха «The Leopard Snow Shop» и заканчивалась у Бамиан-Гэллери. Однажды я увидела знакомый силуэт и бросилась к нему, оставив Фарибу одну спускаться по улице к продавцу килимов [13]13
  Килимы – тканые шерстяные ковры с гладкой вышивкой, которые делают на Ближнем Востоке, на Кавказе и в Центральной Азии вот уже почти десять тысяч лет.


[Закрыть].

Я, как обычно, разыгрывала перед покупателем очаровательную сцену, искрящимися глазами и дрожащим голосом предлагая услуги «телохранителя», когда раздался взрыв. Это было так неожиданно, что я ничего не успела понять. А потом я увидела бегущих людей, они кричали. Я не бежала. А, наоборот, шла спокойнее, чем когда бы то ни было. Я видела все будто в замедленном действии. Разорванное на куски тело смертника. Лежащий на земле труп молодой американки. И только через несколько секунд я увидела тело Фарибы. В этот день я сильно повзрослела. Я поняла, что жизнь может внезапно остановиться. Я узнала, что такое неудача и несправедливость: оказаться в ненужном месте в ненужный час. Вечером по радио говорили об ужасной судьбе молодой американки: она служила в армии, их база была в Узбекистане, а в Кабул она приехала, чтобы вылечить большой палец. Для журналистов этот теракт на улице, куда иностранцы приезжают за покупками, был весьма символичен. Ничего о Фарибе, как будто на шкале мировых ценностей смерть смерти рознь. Фариба прошла по жизни скромно, незаметно, и так же из нее ушла.

В то утро, встретив ее маму, я вспомнила этот день. Я хотела было сказать ей, что все, что я сейчас делаю, – это в память о Фарибе. Что я бережно храню нашу с ней фотографию как реликвию. Я хотела сказать ей, что любила Фарибу как сестру, но я не решилась. Боль изменила черты ее лица, раньше они были такими нежными. Мы, как это обычно делается, обменялись «салам аллейкум», спросили друг у друга, как поживают семьи. Но над каждым ее словом висел тяжкий груз потери Фарибы.

Эта трагедия коснулась всей моей семьи. Во время президентских выборов 2004-го мама запретила нам ходить работать на улицу. А потом, когда был избран президент Хамид Карзай, жизнь вновь вернулась на круги своя. Я каждый раз удивляюсь нашей способности забывать. Мы вновь начали работать. На той же улице. Перед теми же витринами. А мама, она никогда не выходит из дома. Она не может себе представить, сколько боли причиняет нам это место. Но она убеждена, что однажды это, как и все остальное, забудется.

12
Мой дядя

Мой дядя, папин брат, приходил к нам ужинать вчера вечером. С тех пор как папа уехал, он регулярно справляется о том, как у нас дела. Когда было совсем сложно, он даже приносил нам что-нибудь поесть. Иногда он бывает грубым и даже жестоким. Он может отшлепать нас, если недоволен нашим поведением, и мама ему слова не скажет.

Вчера он приехал к восьми вечера, когда мама еще готовила ужин во дворе. У нас нет кухни, но зато есть тандур [14]14
  Тандур – вкопанная в землю глиняная печка в форме кувшина, которую обычно топят дровами.


[Закрыть]– печка, в которой мы печем хлеб и тушим овощи. Наша пища не очень-то разнообразна, но мама всегда хорошо готовит. Так хорошо, что когда смотришь на ее блюда, сразу хочется есть. Вчера вечером мама готовила мои любимые пакавра – это что-то вроде оладий из картофеля – они такие вкусные и жирные. Мы макаем их в чатни – кисло-сладкий соус с кориандром – просто пальчики оближешь. Я гурман, но не эстет. Изысканная кухня – это для богатых. Мы любим сытную еду. Я перестаю есть только тогда, когда у меня в животе появляется тяжесть.

Так вот, вчера вечером неожиданно приехал мой дядя. Первое, что он сказал: «Поздно же вы ужинаете». Мама поняла, что он таким образом хочет извиниться, а мне это извинение показалось смешным. По одному только взгляду и нескольким междометиям малыши поняли, что нужно немедленно убрать из гостиной свои портфели и подобрать луковую шелуху, которой был усыпан весь пол. На ковер постелили бордовую клеенку. Халеда быстренько подала чай. Ро-хина принесла миндаль, а Бассира – впитавший влагу сахар. В прихожей дядя Ахмед несколько раз споткнулся о четырнадцать пар обуви, которая постоянно там разбросана. Бассира едва сдерживалась от смеха. Я отвернулась, чтобы не смотреть на нее. Нам с ней в этом деле нет равных, мы можем смеяться без конца. Моему дяде это точно не понравилось бы. Он дорожный полицейский. Я его встречаю иногда на улицах Кабула. На нем надета кепка, во рту – свисток, в правой руке табличка «Стоп!». Он похож на куклу на шарнирах, которая пытается взять это беспорядочное дорожное движение под свой контроль. Мне жаль его каждый раз, когда мы пересекаемся на улице: над ним все время смеются, а он с яростью продолжает делать свое дело, даже вечером, возвращаясь домой. Мне как-то не по себе, когда я вижу людей – как хороших, так и плохих, – слабыми.

Дядя сидит у края скатерти, скрестив ноги, согнув большой и указательный пальцы, чтобы катать шарики из риса, под его шальвран-камизом [15]15
  Шальвран-камиз – традиционная одежда афганских мужчин: брюки с напуском на шерстяном поясе и длинная туника.


[Закрыть]уже виднеется живот. Дядя начинает говорить о политике – скользкая тема. Не скажу, что я в ней разбираюсь. Я только новости время от времени слушаю. Но, тем не менее, когда я смотрю на дядю, на его грубые руки, на то, как он глядит на моих старших сестер, мне не очень-то верится в то, что у него какой-то особенный взгляд на происходящее в Афганистане.

Сегодня на пресс-конференции президент Карзай угрожал атаковать Пакистан. Люди на улицах только и говорят об этой неизбежной войне. А я научилась жить сегодняшним днем. Я никогда не забегаю вперед, все равно тяжелые времена обрушиваются неожиданно, как ураганы.

– Пакистан со своими секретными службами хочет нас дестабилизировать вот уже несколько лет! – бушует дядя. – Несколько лет он помогает талибам восстанавливать армию и тренировочные лагеря в их племенных зонах. Мы никогда не будем в безопасности, пока не атакуем это убежище талибов.

Я всегда вижу, когда мама переживает. В такие моменты она просто опускает глаза и не вмешивается в разговор. Ее мнение здесь не очень-то важно. Мой дядя не оставляет ей выбора. Он пускается в долгий монолог об Афганистане, который навсегда останется жертвой своих соседей – иранцев и пакистанцев. И мы, афганцы, в этом не виноваты.

Мои мысли уже далеко. И мамины тоже. Но я знаю, что мы с ней отправляемся в одно и то же место. Мы идем по дороге, которая ведет из Сило в Карте-Сех. Мимо дороги, ведущей к озеру Карга. Проходим последний контрольный пункт на выходе из Кабула. И выходим на дорогу в Кандагар. Стремительно пересекаем город Газни с его минаретами XVI века. И сворачиваем налево. Мы обе в гостиной моей сестры Фарзаны. Вот так мы страдаем вдвоем с мамой. Дядю я больше не слышу. Я жду, когда он уйдет. И мама, я знаю, сядет рядом со мной. Снимет платок, взъерошит мои волосы.

И если ей захочется утешения, положит мою голову к себе на колени, спокойно погладит меня по щеке. Это знак того, что мы можем поговорить о Фарзане.

13
Фарзана

Я помню, что моя старшая сестра была веселой девочкой. Фарзана уехала из дома, когда ей было тринадцать лет. Сейчас ей двадцать три. У нее нежные черты лица и миндалевидные глаза шоколадного цвета. Мне кажется, мама была немного расстроена, когда родилась Фарзана. Лучше, когда первым в семье рождается мальчик, так, мол, продолжение рода гарантировано. К счастью, сразу после нее родились Фархад и Фавад. Мама гордилась ею. В школе Фарзана училась лучше всех, братья всегда уважали ее. Как говорит мама, она отличалась от всех нас. Она была серьезна не по годам. Я этого почти не помню. В моих воспоминаниях Фарзане всегда тринадцать, а мне три. Она больше всех пострадала от талибов, ей пришлось бросить школу в седьмом классе (а всего их двенадцать). Потому что нужно было помогать по дому. Чтобы мы не скучали, она научила нас читать и писать. Она собирала нас внизу в гостиной и со всей серьезностью играла с нами в учительницу. Благодаря ей я в три года умела считать, а мои сестры смогли научиться читать. С ней мы были сплоченной командой. Она много рассказывала о своем детстве. Все эти истории она придумывала на ходу, а мы так любили смотреть, как при этом оживлялось ее лицо: иногда она хмурила брови, и глаза ее блестели от гнева, а иногда, например, при воспоминании о поездке всем классом в Кабульский музей, она вся сияла от радости. А когда она говорила о судьбе Афганистана, ее лицо становилось серьезным.

Для нас политика – это история семьи. Сначала мой отец. Бывший противник коммунистического режима Наджибуллы. Он тайно боролся против коммунизма. Потом моя мать. Феминистка, сама не знающая о том, что она феминистка, и даже не понимающая, что это такое. Она на своем уровне борется за более достойную жизнь для своих дочерей. И наконец, моя старшая сестра Фарзана, детство которой – это сражения на улицах Кабула и ракетные бомбардировки во время гражданской войны. Ей становилось легче, когда она рассказывала нам о звуках выстрелов и орудийных залпах, которые в памяти до сих пор преследуют ее.

Фарзана была нашим перископом. Через нее мы видели жизнь снаружи. При помощи ее слов мы поднимались в воздух и парили над Кабулом. Нет, не перископ, а калейдоскоп – вот, что напоминала наша жизнь с Фарзаной. Она часто украшала свои рассказы разноцветными пейзажами, и от этого они становились еще более увлекательными. Когда она уехала из дома, для всей семьи это была трагедия.

14
Вазир

Мне кажется, кабульцы слишком любят поэзию и абсурд. У нас говорят, например, что козы, перед тем как перейти дорогу, смотрят направо и налево. Это упорядоченная анархия… или анархичный порядок, я уже сама не знаю. Кабул – это веселый базар. А, еще приятный эвфемизм! Он похож на антикварную лавку под открытым небом, в которую без всякого предупреждения вошла современность. У каждого с пяти лет уже есть мобильный телефон. Один раз я даже видела мужчину без рук с протезами, сделанными так, чтобы в левой руке он мог держать свой мобильный, а в правой – сигарету, эти два величайших порока афганских мужчин!

Еще у нас говорят, что Бог перестал гневаться на Афганистан в тот день, когда талибы покинули Кабул, тогда после десяти лет невыносимой засухи вновь пошли долгожданные дожди и принесли хорошие урожаи. С тех пор каждый раз, когда мы с мамой идем по мосту, я не могу удержаться от того, чтобы посмотреть на реку Кабул. Многие продавцы до сих пор предлагают черно-белые почтовые открытки с базаров 1970-х годов. Со времен, когда туристы еще приезжали в Кабул…

На этих открытках разлившаяся от талых вод река. Течение кажется быстрым, даже стремительным. От реки Кабул сегодня остался скромный ручеек, будто стесняющийся своего собственного существования. Эта горьковатая вода, в которой собраны все отбросы города, имеет тошнотворный запах, но для всех кабульцев, как и для меня, – это символ возвращения к миру, хотя и весьма относительный.

Я люблю свой город. Кажется, он постоянно ищет себя. Впрочем, как и все мы. Лицо Кабула – это его жители, его взрывы, его жилые комплексы и его добровольцы. Часто говорят, что «Кабул – это прокаженная деревня». Опять штамп! Сегодня город меняется с сумасшедшей скоростью. Например, на прошлой неделе по приказу мэрии на улицах установили светофоры. Теперь светящаяся табличка показывает, когда можно переходить дорогу. В течение одной минуты, не больше. Но я не видела пока ни одной машины, которая остановилась бы по этому сигналу.

У меня почти нет времени на свои дела. Но когда мне удается выкроить несколько часов, иногда даже ценой школьных уроков, я люблю ходить в Вазир-Акбар-Хан – богатый квартал на севере Кабула. Это один из моих любимых кварталов. Он находится у подножия холма, там, где русские во времена советской оккупации построили бассейн с десятиметровым трамплином. Сегодня бассейн безнадежно пуст и его используют в качестве футбольного поля. В Вазире снимают жилье в основном иностранцы, которым это по карману. Говорят, цены здесь выше, чем в Париже или Лондоне. Если сравнивать, то нам сдают дом почти даром. А для нас это много, мы едва находим сто долларов, чтобы оплачивать его каждый месяц. Дома Вазира были построены в 1970-х годах. Патина на домах почти не состарилась. Кажется, время здесь остановилось сорок лет назад, когда Кабул еще знал себе цену, когда он любил устраивать праздники. У улиц вместо названий – номера, все они друг на друга похожи и располагаются перпендикулярно, словно сетка. Я часто теряюсь в этом квартале. Но в конце концов всегда выхожу к подножию холма Тапа-э-Биби Махро. В прошлом году здесь посадили розы. Они наполняют воздух чудесным ароматом. Афганцы не падки на наслаждения, но цветы для них – подлинная страсть. К именам женщин часто прибавляют уменьшительно-ласкательное «Гуль», то есть «цветок». Я стояла возле этой клумбы, когда меня вежливо окликнул какой-то мальчик. Я отвернулась, чтобы не пересечься с ним взглядом. Мимо ходили люди, и мне не хотелось, чтобы кто-нибудь подумал, что я прихожу сюда встречаться с этим парнем. А еще мне было стыдно, что я прогуливаю уроки. Вряд ли мне удалось бы отвертеться: на мне была черная школьная форма и белый платок. Я глубоко вдохнула запах роз. Садовник поливает их каждое утро, тогда как половина жителей Кабула ходят за водой на колодец. Ради обыкновенной розы самый мужественный мужчина готов забыть о своем мужестве. Это значит, что мы все еще умеем жить. Находить такие вот радости на самом дне жизни!

В этом богатом квартале совсем недавно открылся супермаркет, в нем продают даже замороженные овощи. Я увидела это, когда проходила мимо него. Забавно, что я замечаю такие детали. У нас дома нет холодильника, поэтому мы покупаем продукты каждый день. Но все-таки это вызывает гордость: в нашем городе есть супермаркет, ну и пусть он только для богатых. Я слышала, как иностранцы говорят: «В нем можно найти все, что хочешь». И, не скрывая удовольствия, добавляют: «…даже сыр».