Текст книги "Маленькая торговка спичками из Кабула"

Автор книги: Диана Мохаммади

Соавторы: Мари Бурро
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)

7
Пой Кота

В Кабуле у меня есть своя «волшебная территория». В нее входит Чикен-стрит – торговая улица, где продают всякие безделушки, за которые иностранцы платят бешеные деньги. Например, шкатулки из нуристанского дерева. Самая настоящая подделка! Некоторые просто полосуют ножом, чтобы придать им вид старого потрескавшегося дерева. Я знаю это, но не вмешиваюсь. Пусть иностранцы за баснословные деньги покупают эти шкатулки, которые на самом деле гроша ломаного не стоят. Я, как все вокруг, делаю вид, что тоже в это верю. А с Аллахом мы потом сочтемся. Система «В» – «выкручивайся, как можешь»: маленькое жульничество или большая ложь – с моей совестью всегда можно договориться.

Так вот, моя «волшебная территория» состоит из Чикен-стрит, Шараи-Ансари – большой улицы, которая ведет к Сити-Центру, новому торговому центру, и тянется до самого лицея Амани, что напротив посольства Франции, рядом с президентским дворцом. Здесь-то я и продаю свои спички и жвачки, а с некоторых пор еще и платки. Я одна из тех, кого пошло прозвали «уличными детьми». Я говорю «пошло», потому что знаю, что значение у этого выражения негативное. Я прекрасно понимаю, что живу не так уж плохо. У меня есть дом, есть мать. Я хожу в школу. На улице я работаю только с четырех до восьми вечера, чтобы помочь своей семье.

Я уже не новичок. Я начала, когда мне было семь лет, чтобы мы могли хоть как-то выжить, после ухода талибов. Меня привела моя старшая сестра. Но я очень быстро научилась работать сама. У меня хорошо подвешен язык, и еще во мне есть коммерческая жилка, по крайней мере так говорят мои покупатели. Улица – это тоже школа. Здесь нужно уметь защищаться, давать отпор. В Кабуле улица – это враждебное место, особенно для девочки без сопровождения. Мне приходится лавировать, чтобы улица меня приняла. Я не уличная девчонка, как другие. Ну, во всяком случае, мне так кажется. Я имею наглость ходить в школу и уже почти бегло говорить по-английски и немного по-французски. С годами я выучила некоторые методы торговли. Я никогда не надоедаю покупателю. Я ему угождаю. Я стараюсь быть нужной: я ношу их сумки с сувенирами, которые дома, дрожа от нетерпения, так ждут их семьи. Иностранцы чувствуют себя виноватыми. Им плохо. Их мучит совесть, ведь доллар сейчас стоит так дешево! В этот момент я аккуратненько кладу им в карман коробочек спичек, и они чувствуют себя обязанными. При помощи такой вот игры я зарабатываю себе на ужин. У меня выходит около 2 долларов в день. Это такая же работа, как в какой-нибудь конторе. Только я целый день на ногах – в дождь, в снег, когда палит солнце. У меня свое маленькое предприятие, у меня есть сотрудники (мои же сестры!), прибыльный рынок (иностранцы курят много, поэтому им постоянно нужны спички, а еще они все время жуют жвачки) и распорядок дня, при котором у меня ни минутки нет свободной. Мне тринадцать лет, а на мне висит столько ответственности.

Нас всего пятнадцать, и все мы боремся между собой за прохожих на Чикен-стрит. Меня прозвали здесь Пой Кота. Буквально это переводится как «большие ноги». А в повседневной жизни это означает, что на моей территории – только мои следы. Меня уважают лишь потому, что я уважаю других. Правила предельно просты. Однажды мы разделили между собой территорию, нарисовав на земле границы. Нарушать правила и пересекать границы – запрещено. А еще мы решили, что постоянные покупатели – те, кого ты привлек улыбками и, признаюсь, постоянными приставаниями, – это твоя собственность. Пусть другие к ним даже не приближаются…

В то утро Пой Кота проснулась в отвратительном настроении. Ночью мама постоянно будила нас по самым ничтожным поводам. Приготовить тесто для хлеба, убрать во дворе, где нагадили козы, вскипятить воды для чая. Она нас вымотала. Я легла в одиннадцать вечера, чтобы воспользоваться электричеством, которое вдруг появилось, и повторить математику к экзамену. Но мама все испортила. Она пришла за мной в час ночи, потом в два и еще раз в три. Я часто делаю вид, что не слышу. Но она начинает меня трясти и шлепать, а потом идет будить кого-нибудь из моих сестер. Этой ночью у меня не было сил сопротивляться. Хотелось только одного: чтобы она оставила меня в покое. Поэтому я поднялась, как послушная девочка. Приготовила чай. В два часа ночи… Я прекрасно знала, что этот чай никому не нужен.

В семье мы стыдливо говорим, что мама «не в себе». Но я думаю, настало время признать: мама сошла с ума. Мне кажется, она с каждым днем все глубже и глубже погружается в так называемые черные дыры. Они принимают различные формы. Это могут быть какие-нибудь нелепые привычки: например, заваривать чай посреди ночи, – или внезапные вспышки гнева по самым незначительным поводам, или совершенно бессвязные речи. Она становится все более и более вспыльчивой. Она может схватить тебя за запястье и запросто сломать тебе руку. Вот вчера она разозлилась на меня, потому что я вовремя не почистила картошку к ужину. Зря я сказала ей, что делаю уроки. Она подобрала с земли камень и бросила мне в лицо. Я еле успела увернуться. Я закрыла тетрадь: опять получу плохую оценку. Подобрала камень, поднялась и начала чистить эту проклятую картошку. Когда ее пожаришь, есть вообще невозможно, потому что масло прогорклое. Я еще подыгрываю маме, когда она дает указания. Но надолго ли меня хватит? Она кричит все чаще и чаще и становится неуправляемой.

8
Мой Бог

Я плохо сдала экзамен по математике. Обычно я сдаю лучше. Я люблю математику, потому что в ней есть правила. Их учат. Потом применяют. Это либо правильно, либо неправильно. Никаких споров. Математика – наука картезианская. В ней есть четкий порядок. В моей жизни все наоборот! В то утро учитель дал нам примеры на деление. А мне так хотелось спать, что строчки у меня в глазах двоились. В такие моменты я очень злюсь на свою мать. Я как лошадь работаю по дому, а уроки делаю тогда, когда должна отдыхать. Этот экзамен я могла бы сдать хорошо, но все провалила. Для меня это было еще одним испытанием. Я повторяла весь вечер и была уверена, что мне не случайно так повезло с электричеством, что это знак того, что я хорошо сдам экзамен. Ну почему мама все мои усилия свела на нет? Почему она нам устроила такую жизнь?

Чтобы уж закончить с откровениями: у меня есть очень плохая привычка, из-за которой меня часто мучит совесть. Я постоянно заключаю с Богом пари. Самые невероятные. Вот, например, с этим экзаменом по математике: я обещала Богу, что сдам его хорошо, иначе я бы сделала по хозяйству в два раза больше… И теперь мучаюсь, чтобы искупить свою вину, свой провал на экзамене. И еще я мучаюсь, потому что знаю, что не сдержала обещания. Я очень боюсь Страшного суда. И живу вот так с несдержанными обещаниями. Иногда я вдруг вспоминаю о них, и все внутри меня наполняется каким-то глухим страхом. Но сон все успокаивает.

Религия – это почти как математика. Она дает мне план. Это просто, в Коране говорится, что ты имеешь право делать, а что не имеешь. Мне преподают его в школе, и признаюсь, это один из моих любимых предметов. Когда учительница читает аяты, мне хочется закрыть глаза и качаться на волнах ее голоса с размеренными успокаивающими ударениями. В конце каждого предложения голос как будто падает и разбивается, как капля воды о горячий камень. Признаюсь, от этого дрожащего звука я словно в полусне. Мне нравится быть верующей: кажется, что ты существуешь не напрасно, что у тебя есть какая-то миссия. Религия направляет меня каждый день, и когда мне хочется сделать какую-нибудь глупость, я часто говорю себе, что Аллах сверху все видит и что он в этот момент не очень-то мной гордится. Это не совсем выгодный принцип. Мне очень стыдно, когда я думаю о том, что Аллах может видеть все, что я делаю. Но, с другой стороны, у этого принципа есть одно преимущество: желаний согрешить становится гораздо меньше!

В моей любимой суре говорится: «Искренне верующие – это те, чьи сердца трепещут от благоговения при упоминании имени Аллаха, которые стремятся к повиновению Ему. Когда им читаются аяты Корана, их вера в Аллаха и повиновение Ему усиливаются. Они во всем полагаются только на Аллаха, их Творца, Защитника, Покровителя и Наставника» (сура 8, аят 2).

Когда моя учительница читает Коран, мое тело пронизывает дрожь. Меня обволакивает и уносит куда-то приятная волна. И мне кажется, что я искренне верующая, потому что сердце мое открыто.

9
Гуль-Дара

Это, конечно же, самый ценный в доме предмет. Накрытый красивой кружевной салфеткой, он стоит на этажерке, с которой тщательно стирают пыль утром и вечером. Маленькие садятся иногда перед ним, просто так, чтобы на него полюбоваться. Это редкое удовольствие, зависящее от пока еще редко появляющегося электричества. Раз в три дня в четыре часа или около того. Когда лампочка в гостиной начинает мигать, предвещая появление тока, весь дом собирается перед ним – перед телевизором. Для меня это все еще чудо – видеть живые картинки.

Новости по телевизору все хуже и хуже. В девять вечера дикторша «Толо-ТВ» объявила, что две женщины, вероятно, занимавшиеся проституцией, были убиты талибами в Газни. Это город в 100 километрах южнее Кабула. Рукой подать. В такие минуты мне жутко ощущать это несоответствие между моим полудетским счастьем, моей иллюзией мирной жизни (когда я со своими подружками, например) и мрачностью новостей, которые мы узнаем каждый день. Мне кажется, что история повторяется. Слепые мы, что ли? Эта услышанная по телевизору новость не давала мне покоя почти два дня. Мы с подружками возвращались из школы, из французского лицея Малалэ. Некоторые из них прятались под зонтом, чтобы укрыться в тени, когда солнце припекало слишком сильно. Мы этого не замечаем, но Кабул находится на высоте 1800 метров, и солнце здесь обманчиво. На земле от зонта вырисовывалась изящная тень. Как оригами. Я смотрела, как мои подружки смеются и обмениваются фотографиями актеров. Я шла позади, нарочно шаркая ногами, чтобы показать, что у меня плохое настроение.

Они обернулись и хором сказали мне: «Диана, ты видела, какая красивая индийская актриса?» – и показали мне фотографию Айшварии Рай, бывшей Мисс мира, которая стала звездой индийского кино. По телевизору постоянно показывают болливудские фильмы, в которых она играет. Все обожают эти слащавые комедии, в которых любовь всегда невозможна. Это, мол, ради нашего целомудрия!

У меня было непреодолимое желание поспорить. Меня тошнило от их легкомыслия. Хотя в глубине души мне хотелось быть, как они, веселой и беззаботной. Но не сегодня. Я ответила загадкой: «Не вижу я ничего красивого в этом уродливом мире». Признаюсь, это звучало немного смешно. Но это было то, что на самом деле в тот момент я думала.

Они сделали вид, будто ничего не произошло, и снова заговорили о последнем модном сериале или о ведущем Хопа – музыкальной программы на «Толо-ТВ» – и о его коротко остриженной челке. Я оставила свои переживания при себе. Дома я не стала есть. Мне кусок в горло не лез, хотелось плакать. Электричества в тот вечер не было. Нам не на что купить генератор, который может сохранять электричество еще несколько часов. Генератор и бензин – это роскошь для богатых. Я зажгла газовую лампу и принялась читать свой учебник французского. Это был урок, посвященный цветам. А мой день, он, должно быть, бесцветный: в нем нет ни красок, ни надежды. Начались погожие дни. После такой суровой зимы я очень ценю это ободряющее тепло. С апреля по июнь жара еще выносима. Но в июле, августе и сентябре она становится удушающей.

Официально весна начинается 21 марта. Это праздник Навруз, персидский Новый год. Жизнь в стране замирает на три дня. Правительство обеспечивает нас электричеством. По традиции дома и улицы должны украшаться светящимися гирляндами. В эти радостные дни семьи собираются, чтобы вместе поужинать и подарить друг другу подарки. В тот год папы с нами не было. Праздник потерял весь свой вкус. Мама пошла к своим двоюродным братьям и сестрам и к богатым родственникам, а мы остались дома. Она всегда найдет предлог. На самом деле она нас не показывает, потому что не хочет, чтобы нас знали в лицо. Никто не должен догадываться о том, что мы работаем на улице. Кабул – деревня, по которой быстро разлетаются слухи, здесь «А что об этом скажут люди?» – национальный вид спорта. Я очень обижаюсь, особенно на эту ветвь нашей семьи, – они настолько богаты, что предпочитают прикидываться, будто не замечают, что мама всегда приходит одна и с пустыми руками. Снова ложь. А еще начало весны – это поездки в Гуль-Дара, родную деревню моих родителей в долине Шамали. Светит солнце. Легкий ветер освежает уже горячий воздух. Так радостно мне бывает только тогда, когда я знаю, что мы скоро поедем в Гуль-Дара. Мы увидим дедушку. Мы не виделись уже полгода. Мама велела нам надеть чистую одежду. День начался волшебно. Я причесала Шукрию, а то у нее волосы уже почти свалялись в колтуны.

Она немного сопротивлялась, но теперь вместо бесформенного пука волос у нее на голове длинная черная коса. Билал, мой добрый Билал, он всегда рад чем-нибудь помочь. Он пошел за термосами с чаем, слишком тяжелыми для маленьких ручек восьмилетнего мальчика. В глазах его была радость, наша общая радость – наконец мы на несколько часов уедем из Кабула.

Фархад и Фавад, мои старшие братья, пошли за микроавтобусом, который им одалживали в школе, где они оба преподавали английский. Они всегда найдут, на чем сэкономить. Остается только за бензин заплатить. Фархад немного нервничает, потому что бензин опять подорожал. Он говорит, что это из-за войны между Ираком и США. Мой брат всегда рад покритиковать американцев. Но я-то знаю, что втайне он мечтает эмигрировать в Штаты. Он мне однажды рассказал, что пытается получить «зеленую карту». Но я тогда не поняла, о чем речь. А на следующий день я спросила, что это такое, у одного из своих покупателей. И очень расстроилась, когда поняла, что Фархад хочет уехать. Это наш с ним секрет. Он мне об этом больше никогда не говорил, а я не решалась спросить, как обстоят дела с этой самой картой. Но если однажды Фархад уедет, мой мир рухнет. Это единственный мужчина, который остался в нашей семье. С нами он бывает очень строгим, но он всегда справедлив. Если сейчас мы все ходим в школу, то это только благодаря ему.

Мой брат за рулем мини-автобуса: он играет в автородео. У нас почти нет правил дорожного движения. Правила за тем, кто лучше водит. Кроме «Тойоты Короллы», других марок у нас практически нет. «Тойоты Короллы» надежные и не очень дорогие, да и запчасти к ним найти нетрудно. Их привозят к нам по частям, поэтому на базаре за какой-нибудь шторкой всегда прячется несколько магазинчиков, где можно купить фары или оси. Машины, как правило, собраны кое-как, поэтому рассчитывать лучше не на механику, а на скорость реакции водителя. На избитых дорогах машины играют в какую-то сумасшедшую гонку. Они ездят очень быстро, как будто в погоне за временем. Задевают друг друга, чуть не опрокидываются, пытаясь уйти от столкновения, резко тормозят и подпрыгивают на колесах. Они мнут облицовку, переворачиваются, иногда падают в овраги. Это и есть афганская вера в судьбу, Ишаллах – на все воля Божья. Автомобильные аварии – причина большинства смертей в Афганистане.

Фархад водит уверенно, но ездит он слишком быстро. Нас на задних сиденьях болтает в разные стороны и плотно прижимает друг к другу. Мама подняла свою синтетическую паранджу: в ней невыносимо жарко, как в парилке. И все же Фархад нашел, чем испортить семейную идиллию. Он начал ругать одну из моих сестер за то, что она забыла купить карамельки к чаю. Он никогда не ценит счастливые моменты. Ему вечно нужно что-нибудь покритиковать, чтобы показать всю свою важность. Это очень мужская черта. А вот я рада, что мы просто куда-то едем. Мне хочется запомнить каждое из этих мгновений, чтобы наслаждаться ими до следующей нашей поездки. Цвет неба, форма облаков, песни, которые передают по радио, запахи, наряды моих сестер. Я запечатлеваю в памяти каждую деталь. Вряд ли я смогу объяснить, откуда у меня эта привычка. Это возможность подчинить себе мгновение. Меня это злит, потому что это ужасно пессимистичный образ мыслей. Понимать, что ничего лучше уже не будет. Это же значит не признавать, что время идет, не принимать правила игры. Мне нужно работать над собой, чтобы избавиться от этого скверного недостатка.

Мы выехали на дорогу в Чарикар. Дальше она идет либо в Панджшер, мифическую долину командира Масуда, либо раздваивается и ведет к северным провинциям или к городу Мазари-Шариф, где есть голубая мечеть и много голубей, которые будто бы прилетают молиться вместе с верующими. Чтобы туда добраться, нужно проехать по тоннелю Саланг. Фавад мне рассказывал, что это самый высокий и длинный тоннель в мире. Его построил Советский Союз, который хотел, чтобы его империя простиралась до самых степей Афганистана. Я мечтаю пересечь этот тоннель.

В Гуль-Дара ведет ухабистая грунтовая дорога. Фургон постоянно икает, дергается и подскакивает.

Я все думаю, как же моим сестрам и маме удается усидеть на местах. Кажется, их совсем не выбивает из равновесия. Это, наверно, от веса зависит и от центра тяжести. Мы, маленькие, обо все стукаемся и соревнуемся – кто больше синяков набьет. Мама всегда выбирает момент, когда меня начинает подташнивать, подсаживается к нам и начинает рассказывать каждый раз одну и ту же историю: «Когда я была маленькой, я одна ходила по этой дороге на колодец за водой. По ночам никакого освещения не было. Вы себе даже представить не можете, что такое кромешная ночная тьма. Чтобы было не так страшно, я смотрела на Млечный Путь. По легенде каждая звезда на небе светит в память об одном из наших ушедших близких. И я говорила себе, что я здесь не одна, что за мной вон оттуда, с вышины, присматривают миллиарды звезд». Гуль-Дара – это больше, чем деревня, поэтому приезд туда всегда сопровождается радостными криками и возгласами.

– Смотри-ка, сколько персиков в этом году уродилось! – восклицает Халеда.

– Мама, а можно я еще один съем? – спрашивает Шукрия, неожиданно запрыгнув на руки к Фаваду, который сажает ее себе на плечи. Гуль-Дара – это рай. Сад пересекает маленький ручеек. Вода в нем прозрачная, чистая и очень холодная. Не могу удержаться и, прежде чем поцеловать дедушку, бегу окунуть руки в ручей. Здесь меня как будто что-то наполняет. У нас в жизни мало удовольствий. Считается, что хорошо проводить время – это стыдно. В Гуль-Дара я понимаю, что такое счастье. Мама говорит с дедушкой. Они пьют чай, который приготовил Билал. Мы с сестрами собираем фрукты: персики, шелковицу – что-то вроде ежевики, – кисловатые вишни и еще розовые лепестки, которые мама добавляет в рис, чтобы придать ему приятный аромат. Младшие, Джамал, Билал, Шукрия и Самира, играют у ручья. Они научились делать кораблики из бумаги, и у них теперь – морская битва, в которой хрупкие лодочки тонут, не успев еще вступить в сражение. Я слышу их смех и смотрю на них с нежностью, это меня удивляет. Хотела бы я иметь такое детство, как у этих четверых. Я хочу защитить их, я молюсь, чтобы дела в нашей семье пошли лучше и чтобы им не нужно было работать на улице, как мне. Я все сделаю, чтобы этого не случилось.

Баба [9]9
  «Баба» – буквально «дедушка».


[Закрыть]совсем не изменился. Только борода у него стала немного длиннее и белее. Я не знаю, сколько ему лет. Но у него еще достаточно сил, чтобы самому перекапывать землю лопатой. Должно быть, он уже старый. Он явно пережил среднестатистическую продолжительность жизни мужчин – это где-то около сорока двух лет. Для женщин – это сорок один год, потому что в среднем каждая женщина вынашивает двенадцать детей, кроме того, беременность не всегда проходит в наилучших условиях. К тому же жизнь у нас тяжелая, питаемся мы кое-как.

Я не должна об этом думать. Но если подсчитать, то я уже прожила треть своей жизни. Надо избавиться от этого ужасного недостатка. Почему я всему хочу дать логическое объяснение? Все хочу сосчитать? Это наводит меня на мысль о смерти мамы, она ведь уже пережила эту ужасную среднестатистическую отметку. Что с нами будет? От этой мысли у меня на глазах выступают слезы. Я не хочу плакать. Этим я еще больше встревожу маму. Она спросит меня, почему я плачу, и мне не очень-то приятно будет сказать ей правду, описав весь этот драматический ход мыслей.

Я стараюсь сконцентрировать внимание на Шукрие, которая ест арбуз. Она ни на кого из нас не похожа. У нее более матовая кожа, а глаза всегда горят, как у кошки. Настоящий персидский взгляд! Мы смеемся над ней, говоря, что она «черная». Шукрие семь лет, для своего возраста она очень послушная, у нее хорошее чувство юмора. Она смотрит на тебя своими хитренькими глазками, улыбается так, что ты растаять готов от умиления, и без единого слова вызывает у тебя чувство вины за то, что ты над ней посмеялся.

В стороне Фархад и Фавад, моются, как коты. Они умывают лица и ноги холодной водой из ручья. Они собрали неспелые ярко-зеленые ягоды. Мы ими чистим зубы, без щеток и зубной пасты, естественно! На вкус они кислые. Нужно с силой натирать ими зубы. Кажется, от этого зубы становятся белее. Фархад и Фавад много внимания уделяют своей внешности. Намного больше, чем мы, девочки! Но не смейтесь над этим кокетством, которое никак не сочетается с тем мужественным видом, который им так хочется иметь. Смеяться над этим у нас не принято. Афганские мальчики почти все такие.

Мы живем сегодняшним днем, и сегодня – это день в Гуль-Дара, когда мы можем на несколько часов забыть обо всех наших проблемах. Каждая неделя тянет за собой какую-то неопределенность. Например, в этом месяце мы не можем заплатить за дом. Мама каждый раз плачет при одной только мысли о том, что ей придется просить хозяина отсрочить оплату. Как же нам может не хватать денег, если все мы зарабатываем? Во время прогулки в Гуль-Дара мы забываем об этом. На обратном пути меня охватывает какая-то детская грусть. Жизнь – это лоскутное одеяло из радостей и мучений. Сегодня мне было так хорошо, что уезжать от всего этого очень больно. Я пытаюсь сама себя успокоить. Мы вернемся в Гуль-Дара через несколько недель. Ничего не поделаешь. Я засыпаю, но при мысли о том, что нужно снова возвращаться к обычной жизни, слезы вновь начинают капать на мой воротник. Халеда видит это и спрашивает меня, все ли в порядке. Я отвечаю: «Да», – чтобы ничего ей об этом не говорить.