Текст книги "Маленькая торговка спичками из Кабула"

Автор книги: Диана Мохаммади

Соавторы: Мари Бурро
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

33
«Give me five»

На этой неделе у меня странные чувства. Смешанные. Не хочу впадать в пафос. Я не люблю жаловаться. Я хочу всегда оставаться сильной и стойкой Дианой. Но иногда жизнь загоняет меня, и я чувствую страх перед неопределенностью моего будущего. Отец уехал сегодня утром, и мне сразу же стало грустно. Как будто что-то разорвалось. Мне так нравилось все эти дни ощущать папин авторитет в доме. Все были дисциплинированны. Все подчинялись его приказаниям. Никто ни разу не пытался уклониться, как мы часто делаем с мамой. От этой мысли мне становится грустно. Отъезд отца – это возвращение к отсутствию дисциплины, крикам и беспорядку. Для Джамала и Билала это настоящий удар. В восемь-девять лет им нужны покровительство и авторитет, которых мама никогда не сможет дать.

Жизнь вновь вернулась на круги своя. Город утопает в голубом небе. Скоро начнется Рамадан. Наши заботы вновь стали такими прозаичными: отложить деньги на праздник Эд [24]24
  Эд (арабск.), или Эйд (персидск.) – мусульманский праздник.


[Закрыть], надеяться, что этот месяц будет легче, чем другие. Однако без дождей он обещает быть трудным.

Мы стали бегать по улицам со всех ног, чтобы приносить домой побольше денег. Втайне от мамы я все меньше и меньше ходила в школу. Я все время придумывала себе оправдания: опять учительница заболела и не пришла. Так я могла больше времени проводить на улице. По школе я ни капельки не скучала.

Однажды ко мне подошла староста класса, Сад-жида. Ей шестнадцать лет. Ее выбрали старостой в начале года, потому что она красивая и умная. Все девочки в классе ею восхищаются и боятся ее. Саджида выше нас всех на голову. В ее обязанности входит присматривать за нами и ругать нас, если мы делаем что-нибудь плохое или неприличное. В прошлом году она обнаружила, что одна из девочек покрасила волосы в белый цвет. Хотя никого это не смущало, ведь она все время носила платок. Конечно, я отношусь к этому проще, чем большинство моих одноклассниц. Сама я никогда не буду красить волосы, я считаю, что цвет волос – дар Божий, но меня не очень-то шокирует, когда другие девочки это делают. Саджида меня раздражает. Я из принципа не люблю зависеть от других. Особенно от девочек, которые старше меня всего на пару-тройку лет.

Саджида подошла ко мне на перемене. Мы играли в талабе-хана: две команды девочек стоят друг напротив друга и по очереди выбивают мячом членов противоположной команды. Мне не понравилось, с каким видом Саджида попросила меня оставить игру. Потом она сделала знак моей однокласснице Баби Хаве и отвела нас в сторону.

– Я попросила Баби Хаву выслушать то, что я сейчас скажу тебе, Диана-жаан, потому что Баби Хава – умная и ответственная девочка. Не то что ты. На этой неделе ты два раза прогуляла школу. Это никуда не годится. Чтобы больше это не повторялось, иначе я попрошу, чтобы тебя выгнали из школы. Баби Хава свидетель, еще один прогул, и я все расскажу директору.

От этого выговора и угроз я растерялась. Я поддалась и пообещала, что больше не буду прогуливать. Что ни говори, а я считаю это несправедливым. Да что эта Саджида со своим выгодным положением старосты знает о моей жизни? Может ли она себе представить, когда идет ябедничать директрисе, ради чего я пропускаю уроки? Сегодня вечером я посмотрела новости, мне это не нравится. Совсем не нравится. Я думала, что наше поколение, выросшее взаперти при талибском режиме, будет более требовательным. Что в Кабуле – столице, где начали появляться зачатки свободы, – наше положение будет привилегированным и женщины наконец смогут гордиться своим статусом. И вот сегодня вечером по телевизору объявили, что парламент принял закон о запрете смешанных собраний мужчин и женщин, громкой музыки и ношения футболок для мальчиков. Женщины-парламентарии – символ афганской эмансипации – проголосовали за этот закон. Какое разочарование!

У меня смутное предчувствие, что этот новый закон для современного Афганистана – призыв к реальности. Мы, покачиваясь, идем по натянутому канату переустройства. Подобный закон доставит удовольствие консервативному меньшинству парламента. Меня выводят из себя все эти уступки. Изо всех сил хочется верить, что это неоправданное беспокойство. Этот закон совершенно невозможно применить на практике. Это порождение какого-то кривого ума, который даже не задумался о том, что у полицейских, которых и так-то мало, полно другой работы, кроме выслеживания мальчиков, носящих футболки. Если целомудрие теперь касается еще и мужчин, а правительство не придумало ничего другого, кроме как поддержать это парой-тройкой законов, то будущее начинает казаться весьма тревожным. Нам все время нужно лавировать между строгостью ислама и желанием впустить западную культуру. Для этого нужна мудрость, а у нас ее до сих пор нет.

Время от времени меня терзает желание бежать. Я не хочу составлять здесь полный список больших и маленьких трагедий, которые наполнили все тринадцать лет моей жизни. Не хочу искажать правду, хочу всегда оставаться верной действительности.

Фархад в конце концов нашел подходящий микроавтобус «Super Custom». Мы собрали все сбережения и взяли под залог еще около 2000 евро у ростовщика на базаре недалеко от Пуштунистанской площади. Микроавтобус продавал афроамериканец. Он даже сделал нам скидку. Я испытывала такую гордость, когда Фархад припарковал наш автомобиль неподалеку от дома, на площади за кладбищем! Мы все вышли на него посмотреть. Даже мама. Микроавтобус коричневого цвета, двигаясь назад, издает звук, похожий на музыку. Если Фахрад все правильно рассчитал, то он будет приносить нам достаточно денег, чтобы мы могли больше не работать на улице и копить деньги на покупку дома. У этого микроавтобуса цвет моей свободы. Я не хотела садиться в него, мне приятнее было любоваться им издалека, как священной реликвией, к которой боишься прикоснуться, чтобы не испортить. Фархад рассказал нам, что продавцу микроавтобуса было лет тридцать. Он учился в США, в штате Мичиган, а потом вернулся в Кабул и стал заниматься импортом автомобилей. Взяв деньги, он сказал Фархаду: «Give me five». Сделка была заключена. Фархад сжал руку продавца, сам не зная, какое будущее ждет нас после этой покупки.

Сегодня утром мы были в больнице Али-Абад. Билал попал под машину по дороге в школу. Он шел по улице со своими младшими сестрами. Я им все время говорю: когда переходите дорогу, нужно смотреть по сторонам, а не отчаянно устремляться к тротуару напротив. Я не могу все время быть рядом. А они еще плохо умеют направлять свою энергию в нужное русло.

Билал очутился на капоте белой «Тойоты Короллы». К счастью, он упал на руку. Водитель остановился и вышел из машины, ругаясь из-за того, что его тут задерживают. Прежде чем продолжить путь, он посмотрел, жив ли Билал и не повредил ли он машину. Сзади ему раздраженно сигналили. Шукрия и Самира догадались посадить Билала в подсобке за бакалейной лавкой. Старшая из них, Шукрия, побежала домой за мной. Когда что-нибудь случается, из всех сестер всегда зовут меня. Потому что я самая шустрая. Билал сидел на красном пластмассовом стуле, белый как простыня. Молодой бакалейщик, хромой от полиомиелита, еле переваливающийся с ноги на ногу, будто маятник настенных часов, посоветовал мне отвести Билала в больницу, чтобы проверить, нет ли у него чего-нибудь серьезного. Мне не хватило смелости везти его на автобусе до Али-Абад, ближайшей больницы. Я решила поймать такси. Как всегда, пришлось долго торговаться с таксистом, который хотел вытянуть из нас еще несколько афгани: мол, цена на бензин высокая, да еще и местное движение… в общем, все доводы были хороши. И как всегда, пришлось действовать вопреки предрассудкам и неодобрительным взглядам. Девочка в такси, даже если она едет куда-то со своим больным братиком, никак не может быть порядочной.

Водитель довез нас до Али-Абад и попросил 70 афгани, целое состояние. Он сказал, что поднял цену, потому что ему пришлось ехать через базар и теперь по дороге обратно он обязательно попадет в пробку и не сможет подвезти ни одного клиента.

В больнице Билала принял доктор Мутавакил. Имя было вышито на его халате. У него на шее висел стетоскоп. Он осмотрел руку Билала. Нужно было делать снимок. Но у нас не было денег. Доктор Мутавакил отнесся к этому с пониманием. Он сказал, что рука вряд ли сломана. Но лучше все-таки наложить тугую повязку и неделю ничего не делать. Неудачно получилось: Фархад как раз хотел отправить Билала и Жамшеда продавать автобусные билеты и зазывать прохожих на улицах. Теперь Жамшеду придется самому справляться. У меня плохое предчувствие. Мне не хочется этого говорить, но мне кажется, что покупка микроавтобуса – это ошибка. Сначала этот несчастный случай с Билалом, который должен был исполнять обязанности кондуктора. Потом, вернувшись домой, мы увидели, как Фархад копается в моторе, микроавтобус больше не хотел заводиться. И тут я почувствовала, что беды уже не избежать. Конечно, я не такая эмоциональная, как мои братья и сестры. Я смотрю на мир критично, как зритель. Иногда от этой трезвости взгляда моя жизнь становится невыносимой. Я всегда знаю, когда что-то должно плохо кончиться. Но все время стараюсь бороться с плохими предчувствиями. Я часто спрашиваю себя: а не провоцирую ли я сама все эти беды, предвосхищая их? Или все они неизбежны, но предчувствую их только я?

У меня есть несколько принципов. Я никогда не ставлю проигравшего в безвыходное положение, не осаживаю надоедливых, не обвиняю без оснований. Конечно, это все теория. На практике сегодня мне хочется дать выход своим чувствам, выплеснуть злость. Но я сдерживаюсь, ведь это мой брат. Когда имеешь дело с братом, в Афганистане лучше сдерживаться, то есть просто-напросто молчать. Да, у меня есть принципы, но когда речь идет о глупости, доходящей до абсурда, мне хочется взять и разбить их вдребезги.

Фархаду ничего не осталось, кроме как продать микроавтобус, так как у него оказался слишком капризный мотор. Он нашел покупателя, который готов был купить его дороже. Мой брат добродушно поверил, что ему удастся провернуть это выгодное дельце. Только вот покупатель, отдав нам треть положенной суммы, испарился в воздухе вместе с микроавтобусом.

Я не понимаю, как мой брат, казалось бы такой умный и предусмотрительный, смог позволить так себя одурачить. Как он мог хоть на минуту поверить в то, что этот таинственный покупатель отдаст ему оставшиеся деньги после того, как заберет микроавтобус? Вся эта история сводит меня с ума. Слезы на глаза наворачиваются. Слезы гнева против собственного брата. Детские слезы против такой несправедливости.

Наша семья вновь с головой ушла в бедность. Мы снова вышли работать на улицу. А я так мечтала, что у моих младших сестричек будет другая жизнь. К сожалению, я в это больше не верю. Скоро они примут у нас эстафету. Мое тело уже стало слишком громоздким. Руки у меня похожи на две доски, они растут слишком быстро. А нос, который раньше был орлиным, теперь расплылся, и у меня такое ощущение, что он занимает пол-лица. У меня потихоньку начинает расти грудь. Мне кажется, у меня нормальная внешность. Я не красивая, но и не уродина. У меня лицо с характером. Мне кажется, это определение больше всего подходит. Мне нравится, когда меня замечают, в буквальном смысле слова. Афганские женщины стремятся быть незаметными, смешиваются с вещами и людьми до такой степени, что становятся безликими, это значит, их жизнь удалась.

Я думаю, человек не может стать безликим, если он прожил такую жизнь, как я.

Я дитя улицы. Я ничему другому, кроме этой улицы, не принадлежу. Я выросла на ней, как случайно упавшее зерно. Я не люблю возвращаться к своему прошлому и понимать, что у меня не было детства. У меня никогда не было возможности побыть маленькой девочкой. Я оказалась на улице уже в пять лет под присмотром своей старшей сестры Фатаны. Уже тогда я по-английски кричала прохожим: «Do you need matches?» Я говорила по-английски еще лучше, чем сейчас. Я даже исправляла ошибки англофонов. У меня никогда не было возможности быть скромной и сдержанной.

Я решаюсь думать об этом сегодня только потому, что мне кажется, будто мы снова вернулись к жизни, которая была у нас шесть лет назад. Меня раздирают противоречивые чувства. Благодарность за то, что в течение всех этих лет я могла ходить в школу. Отчаяние от того, что все это время мы столько работали, чтобы вновь вернуться к тому, с чего начали. Прилив нежности к шумной драчливой ватаге моих братьев и сестер, которые поддерживали друг друга в самые трудные дни. Этот прилив смывает все остальное. Даже полную растерянность от того, что нам нечего больше есть и, чтобы хоть как-то выжить, приходится просить фрукты и овощи у бабушки с дедушкой из Гуль-Дара.

Сегодня на улицах Таймани мне показалось, что жизнь перекликается с телепередачами. Полчища мужчин в оранжевых комбинезонах чистили сточные канавы, стояла страшная вонь. В Кабуле нет канализационных систем, и мусор из города не вывозится. На улицах стоят урны, они же служат источником пропитания для собак и баранов. Раз в неделю их содержимое сжигают. От едкого белого дыма режет глаза и першит в горле. Летом вода в канавах застаивается и привлекает крыс. Мужчины в оранжевых комбинезонах лопатами выгребают черный компост и скидывают его в кузов стоящего рядом грузовика.

Меня поразило одно удивительное сходство. Эта сцена напомнила мне кадры из передач о тюрьме Гуантанамо. Там заключенные ходят в таких же комбинезонах. От этой нелепой мысли я улыбнулась: побег заключенных из тюрьмы Гуантамано в канавы Кабула. Вот уж правда, только я могла такое придумать.

34
Нерв войны

Мне все надоело. Если честно, не знаю, что и делать… Бью мух мухобойкой. Не очень приятное занятие, скучное. Но раз уж начала, надо доделать до конца. Я убила несколько десятков мух. И все-таки муха – самое дурацкое из всех насекомых. Оно постоянно портит тебе жизнь, зудит над ухом и выбирает самое чувствительное место на теле, чтобы сесть на него и тебя пощекотать. А еще мухи откладывают яйца везде, где только можно, из них вылупляются новые мухи, и так без конца. Я предпочитаю небольшую резню сегодня, чем беспощадный геноцид через несколько дней. Сегодня я стала палачом для пяти десятков мух, залетевших в гостиную через разбитые окна, чтобы полакомиться картофельными очистками и луковой шелухой, которые валяются на полу. Стены у нас такие грязные, что раздавленных черных мух и следов крови на них почти не видно.

Я убивала добросовестно. Одним резким ударом, чтобы им было не больно. Я механически повторяла это движение весь вечер, это позволяет мне ни о чем не думать. Я сосредотачивала все свое внимание на левой руке. Мне хотелось видеть, как мускул на моем предплечье напрягается и становится выпуклым.

В ожидании того, что с нами будет дальше, я решила экономить. Слова, движения, поступки. Я рассчитываю, сколько сил мне понадобится для малейшего движения и сколько пользы оно мне принесет. Если пользы от него никакой, я его не делаю, кроме тех случаев, когда мама заставляет. Даже когда дышу, я стараюсь не делать бесполезных глубоких вдохов. Эта идиотская игра вводит меня в такое состояние транса, что я не могу остановиться. Все мое тело настроено на ожидание.

Но на ожидание чего именно?

В прошлом месяце мы очень много работали. Фархаду удалось уговорить «доктора» Нессара немного подождать с увеличением платы за дом. Это не спасет нас от предстоящей катастрофы – нас все равно выгонят из дома, – но эта отсрочка даст нам время, чтобы все осознать.

Мои страхи оправдались. Мама всерьез хочет отправить на улицу двух самых младших, Шукрию и Самиру, чтобы увеличить семейный доход. Я спорила с ней, как только могла. Все даже удивились моей настойчивости.

– Ни за что! Как-нибудь проживем на то, что мы зарабатываем, я не хочу, чтобы девочки шли на улицу!

У меня перед глазами проплыли детские воспоминания. Школа с одной стороны, улица – с другой. Рынок, усталость. Их невозможно было соединить вместе. Слишком больно.

Я не хочу, чтобы у моих сестер было такое же детство, как и у меня.

Я не могу смириться с этой мыслью. Она меня преследует.

Я не знаю, как относиться к этой новости. Эта новость, как говорят американцы, – «sweet and sour», то есть «кисло-сладкая». Моя сестра Фарзана, та, которую продали, когда ей было тринадцать, переезжает в Кабул. Это хорошая новость, но без беды не обошлось, чтобы мы сильно не радовались. В Гардезе, где живет Фарзана, ситуация ухудшилась. Сам город и все подъезды к нему находятся под контролем талибских террористов. Моя сестра боится. Ее муж – бывший талиб. Но я не думаю, что он творил такие мерзости. Он только патрулировал улицы и делал внушения тем, кто должным образом не почитал законы шариата. Чтобы вы поняли, что он раскаялся, скажу, что теперь он работает на предприятии, которое занимается разминированием. В итоге он откапывает мины, которые заложили его же сотоварищи. История подшучивает над нами, только нам не всегда бывает смешно…

Фарзане сейчас двадцать три, у нее уже четверо детей. Старшему почти столько же лет, сколько Билалу, который приходится ему дядей. Это сбивает меня с толку. Ранние замужества немного путают семейные отношения. Непривычная разница в возрасте сводит иерархию на нет. Фарзана боится за мужа и детей. Говорят, в деревнях на юге даже в горы подниматься не нужно, чтобы встретить талибов: они там «как рыбы в воде». Им помогают местные жители, они поддерживают талибов в этом «пуштунском поясе», в котором, согласно древнему кодексу Пуштунвали [25]25
  У пуштунов есть только один письменный закон – Пуштунвали. Этот кодекс базируется на пяти основных правилах: «Мехнастиа» обязывает оказывать радушный прием всякому гостю. «Бадал» предписывает вождям и другим членам племени не оставлять безнаказанным ни одного преступления и всегда требовать мести. «Нынавати» разрешает побежденному пасть к ногам победителя и просить его о пощаде. И, наконец, «Тор» содержит правила, касающиеся женского благочестия.


[Закрыть], живут «дети страны». Сестра рассказывала, что в окрестностях Гардеза она видела боевиков на мотоциклах с автоматами Калашникова и гранатометами за спинами. Почти все микрорайоны находятся под контролем талибов, дефилирующих прямо перед носом у правительственных сил.

В этих южных регионах у талибов хорошо развита пропаганда: они отправляют письма с угрозами учителям и женщинам, работающим на неправительственные организации. Даже мулл они вежливо просят каждую пятницу говорить в рупор проповеди об идеях Талибана. На базарах торгуют DVD-дисками с фильмами об их подвигах. В самом известном из них демонстрируется, как новобранцы получают свой «билет в рай» перед тем, как взорвать себя в борьбе против союзнических войск, Национальной афганской армии или правительственных сил. Всего, что тем или иным образом представляет собой вмешательство.

Еще они раздают листовки со своим кодексом, призывающие к джихаду. От 25-й статьи этого кодекса у меня мурашки по коже:

«Anyone who works as a teacher for the current puppet regime must receive a warning. If he never the less refuses to give up his job, he must be beaten. If the teacher still continues to instruct contrary to the principles of Islam, the district commander or a group leader must kill him [26]26
  «Тот, кто работает учителем на это правительство марионеток, должен получить предупреждение. Если, несмотря ни на что, он отказывается бросить свою работу, он должен быть избит. Если учитель продолжает преподавать по принципам, противоречащим исламу, местный командир или глава группировки имеет право убить его».


[Закрыть]».

Талибы всегда предупреждают три раза. Это немного напоминает папу. Только последний их выговор – это уже навечно.

Фарзана решила бежать не из-за возвращения талибов. А потому, что в Кабуле жить безопаснее. Она говорит, что на юге жить хуже, чем где бы то ни было: афганцы, словно в тисках, зажаты между бомбардировками коалиции и возрастающим давлением повстанцев, которые требуют помощи, денег или укрытия.

– Они заставляют вас хлебать ваш собственный суп с лезвия их ножей, – говорит Фарзана. Это еще мягко сказано. Если выражаться менее сдержанно, они просто прижимают вас к стенке. Деревенские жители больше не могут иметь свое мнение. Они побочные жертвы воздушных бомбардировок коалиции. Понимают ли они, что те, кого они защищают, используют их в качестве живого щита? Во время войны главное оружие бедняка – стратегия. Она имеет право на любые пороки. Она оправдывает насилие и террор. Во время войны человек не берется в расчет. Однако нерв этой войны – именно человек.

У афганцев на юге нет выбора. Когда вашу семью или семью соседа убивает бомбой, вы неизбежно будете против иностранцев, которые хотят превратить вашу страну в военную колонию.

У афганцев на юге нет выбора. Когда талибы обещают вам порядок и справедливость, вы верите им на слово. Афганцы на юге просто хотят мира, откуда бы он ни пришел.

Так вот, Фарзана решила бежать не из-за талибов. Она им сочувствует. Конечно, речь не идет о том, чтобы вновь возвращаться к самым мрачным моментам в истории Афганистана. Но если бы талибы были более прогрессивными (только вот могут ли эти два слова стоять рядом?), по мнению Фарзаны, сегодня они стали бы единственными, кто может вернуть нашей стране безопасность.

Фарзана решила бежать от смертоносной атмосферы. На обочинах асфальтированной дороги, ведущей в Кабул, она, как и Фархад, видела обожженные грузовики. Полицейские посты, в спешке расставленные вдоль дороги, чтобы ее обезопасить, – не что иное как жалкие будки, обложенные мешками с песком, которые каждую ночь подвергаются нападениям. Символ упадка афганского государства. Полицейские по вечерам, когда их не атакуют талибы, делают свое дело. Как все. Останавливают автомобили и воруют из них все, что еще можно украсть. Иногда они выдают себя за талибов. Небезопасность всегда на пользу самым хитрым. Моя сестра не захотела рисковать во всей этой игре.

Теперь они с мужем и детьми будут жить на вершине «телевизионного холма». В одном их тех домов, у которых крыши прячутся в облаках. Теперь нас будут разделять всего 700 метров высоты. Ради сестры я сто раз поднимусь туда, даже не запыхавшись.