Текст книги "Банк хранящий смерть"

Автор книги: Дэвид Дикинсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 25 страниц)

11

Пауэрскорт ехал ранним поездом в Корнуолл, на встречу с Леопольдом Харрисоном, старшим партнером в Частном банке Харрисонов и племянником человека, чей труп был выловлен у Лондонского моста. В пути он размышлял о семейных распрях. Хотя Пауэрскорт помнил слова Уильяма Берка, утверждавшего, что нет оснований считать причиной разделения Банка Харрисонов семейную вражду, его не оставляли сомнения. А что, если вражда, которая привела к разделению банков, является неким «Проклятием дома Харрисонов»? С профессиональной точки зрения Пауэрскорту даже нравились семейные распри: иногда они продолжаются так долго, что порой причиной самых загадочных преступлений оказывается семейный разлад, начавшийся несколько поколений назад.

«Вот древние греки знали толк в подобных семейных ссорах, – размышлял Пауэрскорт, – а потом явились итальянцы и перехватили пальму первенства». Пока поезд мчался по бесхитростному сельскому пейзажу Гемпшира, он вспомнил проклятие дома Атрея и тот печально знаменитый пир в Микенах, который Атрей устроил в честь своего брата Фиеста. В огромном бронзовом чане были поданы к столу куски белого мяса. Атрей предложил угощение Фиесту, и тот охотно отведал его. А в конце трапезы слуги внесли блюдо, полное отрубленных человеческих рук и ног. И тогда Фиест догадался, что вкушал плоть своих собственных детей. Жажда возмездия, ненависть, смертельная вражда владели семейством на протяжении нескольких поколений и стали причиной множества убийств. В школьные годы Пауэрскорт пытался подсчитать, сколько человек унесла эта распря. Он сбился, досчитав до семнадцати. Но какой бы истовой ни была вражда Харрисонов, вряд ли бы она достигла подобного размаха.

Каусэнд оказался парой прелестных деревушек, от Плимута морем до них было всего четыре-пять миль, а по суше довольно далеко. Прибрежная полоса изгибалась, образуя небольшую бухту Кингсэнд, и снова выдавалась вперед, переходя в скалистый мыс, а потом вновь отступала, давая место еще одной бухте – Каусэнд. Кеб довез Пауэрскорта до главной площади Каусэнда.

Паб «Контрабандисты» подсказывал, чем занималось в прошлом местное население. Дом Харрисонов назывался Треханнок, к нему от площади и крошечного пляжа вела извилистая улочка. Эти милые домики, скорее всего, были построены в конце восемнадцатого или в начале девятнадцатого века, решил Пауэрскорт, любуясь открывавшимся отсюда видом на море. Возможно, их построили на деньги, доставшиеся Англии за морские победы над Наполеоном. Контрибуции – вот самый удачный способ умаслить жажду наживы, неизменно сопутствующую вспышкам патриотизма и превратившую Королевский флот в пугающую силу: достаточно вспомнить захваченные капера, которые, несмотря на блокаду, везли во Францию сахар из Вест-Индии и кофе из Бразилии, или французских солдат, взятых в плен и по дешевке проданных в казну Его Величества – вот они-то и оплатили все эти домики. Лейтенанты, медленно карабкавшиеся по служебной лестнице, вступив в сговор со смертью, собиравшей свою дань, смогли с комфортом обосноваться здесь, чтобы, уйдя в отставку, прогуливаться по берегу, рассматривая корабли, плывущие в Плимут и обратно. Богатые капитаны и адмиралы, которым доставалась львиная доля добычи, не стали бы селиться в таком месте. Этим деньги помогли пробиться в дворянство и стать владельцами поместий в Девоне и Гемпшире.

Треханнок не отличался красотой. Черная дверь, маловыразительные окна, обращенные на извилистую улочку. Леопольд Харрисон, невысокий толстый мужчина лет пятидесяти, сам открыл гостю.

– Вы, вероятно, Пауэрскорт. Прошу вас, входите.

Костюм хозяина был явно сшит у одного из лучших лондонских портных, в таком пристало прогуливаться по Ломбард-стрит или Пикадилли, а не по извилистым улочкам Корнуолла. Ботинки были начищены до блеска. Волосы безукоризненно уложены.

Харрисон провел Пауэрскорта по коридору мимо столовой, где гость заметил великолепный обеденный стол и стулья эпохи Регентства, и пригласил в гостиную, выходившую окнами на море. И тут Пауэрскорт понял: дом был построен как бы задом наперед. Треханнок стоял на краю мыса, разделявшего две деревушки. Парадная дверь на самом деле выходила на тропинку, спускавшуюся со скалы. Если сесть в дальний угол комнаты, то из окна не видно ничего, кроме моря. «Наверное, зимой, – подумал Пауэрскорт, – брызги шторма долетают до самых окон, оставляя на стеклах соляные разводы».

Пока они усаживались в одинаковые кожаные кресла, так чтобы из окна было видно серую водную гладь, по которой некогда двигалась испанская армада, Пауэрскорт почувствовал, что толстяк старается отдалиться от него. Может, он и разоделся так в целях самозащиты.

– Лорд Пауэрскорт, – заговорил Харрисон торопливо, – родственники настояли на нашей встрече. Чем я могу быть вам полезен?

Пауэрскорт посчитал, что следует начать беседу с выражения соболезнования, а уже потом перейти к делу.

– Мистер Харрисон, я глубоко опечален ужасной смертью вашего дяди. Ко мне обратились с просьбой расследовать это дело.

– Эта смерть меня не касается, – перебил его Харрисон, словно торопился отделить себя от семейных неурядиц. – Я в это время был в Корнуолле.

– Конечно, – согласился Пауэрскорт и сочувственно улыбнулся. – Не могли бы вы рассказать мне о вашей семейной распре?

В гостиной повисло молчание. Леопольд надулся, покраснел, казалось, его распирает от возмущения. Пауэрскорт заметил за окном кружившего над морем баклана. Вот птица с ликованием взмыла вверх, унося в клюве небольшую рыбу.

– Это давняя история. И вряд ли можно назвать это распрей. Пожалуй, это все, что я хотел бы сказать по этому поводу, – виновато произнес Леопольд.

– Большинство семейных распрей начались очень давно, – мягко заметил Пауэрскорт, размышляя, не выставят ли его за дверь, – но их последствия сказываются до сих пор.

Пауэрскорт подождал. Он отметил, что у Харрисона отличная коллекция картин, изображавших морские сражения: дым выстрелов, падающие в воду снасти, взрывающиеся корабли – снаряд попал прямо в склад боеприпасов и все вокруг стало красно-черным. При более удачных обстоятельствах он мог бы часами рассматривать эти полотна.

– Это случилось очень давно. Повторяю, это все, что я хотел бы вам сказать.

«Попробую-ка я припугнуть его», – решил Пауэрскорт.

– Должен признаться вам, мистер Харрисон, что пока расследование не принесло результатов. Поэтому нельзя исключать вероятность нового убийства или убийств. Они могут случиться где угодно. А в наши дни добраться до Корнуолла не составляет труда.

Баклан снова взмыл в небо, но на этот раз без добычи.

– Я не понимаю, как эта давняя история связана с ужасным убийством, – сказал Харрисон. – Я могу сказать вам только одно. Больше мне добавить нечего.

«Он рассчитывает, что я довольствуюсь жалким обрывком информации, – подумал Пауэрскорт. – Интересно, какова будет моя добыча?»

– Это связано… – Харрисон запнулся, словно превозмогая себя. – Это связано с одной женщиной, – произнес он наконец так, будто речь шла о банкротстве или умственном расстройстве. Он даже начал задыхаться, казалось, ему не хватало воздуха, чтобы произнести слово «женщина».

– Кто была эта женщина? – спокойно спросил Пауэрскорт. Уж не объявилась ли в бухте Каусэнд новоявленная Медея или Клитеместра?

– Я не могу вам сказать. Я обещал не говорить об этом. Поймите, пожалуйста.

«Оставьте меня в покое» – вот что он на самом деле хочет сказать, – подумал Пауэрскорт. – Попробую-ка задать еще один вопрос, и на этом все».

– А что, события, связанные с этой женщиной, произошли здесь или во Франкфурте?

– И здесь и там, – уныло подтвердил Леопольд, словно он только что нарушил все данные им когда-либо обещания.

– Спасибо, мистер Харрисон. Скажите, а не повлияла ли как-нибудь эта распря на разделение Банка Харрисонов на два отдельных банка?

Снова нависло молчание. Мимо окна проплыла небольшая яхта. Слышно было, как шумит, ударяясь о скалы, море.

– И да и нет, – проговорил Харрисон. – Но прошу вас, пожалуйста, не выпытывайте у меня больше ничего про эту распрю! Это меня очень расстраивает. Обещайте, что не станете этого больше делать, – добавил он с мольбой, – и я расскажу вам о банке все, что захотите.

У Пауэрскорта мелькнула мысль: не воспользоваться ли ему удобным случаем и не выведать ли сейчас все финансовые секреты великих людей Англии, разузнать о долгах кабинета министров, выяснить истинную ценность новоявленных миллионеров и дознаться, сколько платят аристократы своим содержанкам в Биаррице или Париже. Но он удержался.

– Я бы хотел только узнать причину образования двух отдельных банков. Ну, помимо семейной вражды, конечно.

Леопольд Харрисон приободрился.

– На самом деле все очень просто, лорд Пауэрскорт. Это зависит от того, как вы хотите делать деньги.

Пауэрскорт озадаченно посмотрел на собеседника. Щеки Леопольда Харрисона приобретали постепенно нормальный оттенок. Руки довольно поглаживали живот, словно он только что прекрасно отобедал.

– Что это значит? – спросил Пауэрскорт.

– Я люблю деньги. Я предан им всей душой.

Пауэрскорту показалось, что в голосе хозяина зазвучали алчные нотки.

– Возможно, этот дом и выглядит весьма скромно, но у меня еще есть дом на площади Честер. И вилла в горах к северу от Ниццы около Граса. Вы слышали о Грасе, лорд Пауэрскорт?

– Город, где родился Фрагонар? – спросил Пауэрскорт и попытался представить, как Леопольд Харрисон раскачивается на качелях, ловя восхищенные взгляды весьма фривольной компании, но у него ничего не вышло.

– Фрагонар. Вот именно, – подхватил Харрисон. – У меня на вилле есть парочка его картин. Но позвольте мне вернуться к деньгам и банкам. На сегодняшний день, лорд Пауэрскорт, существует два типа банков. Банк Харрисонов в Сити – родительская фирма моего банка – занимается операциями с финансовыми бумагами: они торгуют биржевыми акциями, выдают весьма рискованные зарубежные займы, ссужают правительства – все это весьма сложно и опасно. Вас может смыть в любой момент. Семь лет назад едва не исчезли Баринги. Лондонскому Сити понадобилось несколько лет, чтобы оправиться от этого потрясения.

– А чем занимаетесь вы? – спросил Пауэрскорт.

– Мы даем ссуды частным лицам, – радостно объяснил Харрисон. – Мы принимаем у одних людей деньги на хранение и платим им небольшие проценты – чем меньше, тем лучше. А потом ссужаем эти деньги другим, но уже под максимально высокие проценты. Вот и все.

– Но ведь те, кому вы их одалживаете, – заметил Пауэрскорт, – могут обанкротиться или отказаться возвращать деньги, как порой поступают иностранные государства, не так ли?

Леопольд Харрисон рассмеялся. Он похлопал Пауэрскорта по плечу, словно дядюшка любимого племянника.

– Не совсем так, лорд Пауэрскорт. Надежность, вот что важно, надежность. Как бы вам это объяснить попроще? Предположим, вы хотите одолжить у меня десять тысяч фунтов. Отлично, соглашаюсь я. Но мне нужны какие-то гарантии под этот заем. Нет ли у вас где-нибудь дома стоимостью в десять тысяч фунтов? Есть? Замечательно. Тогда не подпишете ли вы залоговую на владение, пустая формальность, вы же понимаете, и тогда мы охотно дадим вам ссуду. Только подпишите – и деньги ваши.

– И что же случается, если я не выплачиваю долг?

Харрисон чуть не покатился со смеху.

– Очень просто. Мы продаем дом. И получаем назад свои десять тысяч фунтов. А вдобавок у нас остаются все те проценты, которые вы успели выплатить, и первоначальный взнос за оформление ссуды, внесенный вами в самом начале. Вы можете потерять свои деньги, лорд Пауэрскорт, но мы – никогда! Видите, как все просто.

Баклан вновь закружил над волнами. Казалось, птица пытается ухватить чересчур большую рыбу.

– Полагаю, не очень-то приятно распродавать имущество должников? – Пауэрскорт был уверен, что знает ответ заранее.

– Вовсе нет, – опять рассмеялся Харрисон. – Ведь клиент сам сделал свой выбор, мы его не заставляли. Вам нужны были деньги – вы их получили. Большинство наших клиентов платят точно в срок, и тогда ничего не надо продавать.

По тону Леопольда Харрисона можно было догадаться, что сам он предпочитает менее надежных клиентов.

На прощание Пауэрскорт решил сделать еще один последний выстрел.

– А что, та женщина, которая стала причиной вражды, все еще жива? – спросил он с любезной улыбкой.

Атмосфера в комнате мгновенно переменилась. Несмотря на то что выглянувшее из-за туч солнце залило своим сиянием залив Каусэнд, у Пауэрскорта вдруг мороз пробежал по коже.

– Она жива, – прорычал банкир. – И хватит вопросов! Могу я теперь попросить вас оставить меня одного?

Харрисон поднялся и проводил Пауэрскорта до двери.

Шагая по узеньким деревенским улочкам, Пауэрскорт сожалел, что не успел задать другие вопросы. Где она, та, что стала причиной семейной вражды? В Германии? Или в Англии? А может, – тут он на всякий случай оглянулся на дом, который только что покинул, – может, она в Каусэнде и скрывается где-то на верхнем этаже?

Уильям Берк сидел в одиночестве во главе большого стола в комнате правления в своем банке на Бишопгейт. Только что было принято важное решение. Он и четверо его коллег, которые всего несколько минут назад покинули кабинет, решили приобрести небольшой банк и так увеличить число своих филиалов. Порой банк напоминал ему паука или спрута, чьи щупальца тянутся за пределы Сити, чтобы схватить добычу в другой части Лондона или даже в других графствах.

Уильям Берк часто возносил хвалы Господу за то, что является совладельцем объединенного акционерного банка, которым управляет совет акционеров. Привлекательность такого банка, по его мнению, состояла в том, что ответственность каждого члена правления была ограниченна, в то время как в частных банках партнеры несли личную ответственность за любые просчеты. Старые имена Сити: Кутсы, Горы, Адамсы, могли посмеиваться над коллегами из акционерных банков, которые, по их мнению, жили не своим умом, а своими депозитами. Но случись частному банку обанкротиться, и все партнеры лишались капиталов: дома, картины, скаковые лошади, земельные угодья – все идет с молотка. И пусть его банк обвиняют в чрезмерной осторожности, консерватизме и даже крючкотворстве, зато его пайщикам не грозят подобные потрясения.

У акционерных банков, по его мнению, было еще одно преимущество. Все частные банки вынуждены рано или поздно решать вопрос с наследованием. Это почти как монархия: хороший благоразумный наследник гарантирует стабильность трона или банка, а плохой – мот или глупец – способен развалить все дело.

В ожидании следующего посетителя Берк осматривал просторную комнату. За долгие годы она стала ему так же хорошо знакома, как и его собственная гостиная. Длинный стол красного дерева ежедневно полировали до зеркального блеска. По стенам висели портреты банкиров и картины с изображениями банков, в том числе и Английского банка. Лоренцо Медичи взирал на своих потомков, зажатый между двумя пейзажами, на одном было запечатлено открытие Лондонских доков, на другом – копии творения Каналетто – представал вид Темзы у Сомерсет-Хауза. В конце жизни Лоренцо постигла та же судьба, что и многих его последователей: опрометчивые ссуды без достаточных гарантий; именно это, по мнению Берка, являлось наиболее тяжелым преступлением среди возможных банковских проступков.

Раздался стук в дверь.

– Входите, входите, – радушно пригласил Берк.

– Мистер Кларк, мистер Берк.

Привратник осторожно закрыл за собой дверь.

Его шаги затихли где-то в мраморных коридорах банка.

Берк не забыл о просьбе Пауэрскорта внедрить кого-нибудь из своих людей в Банк Харрисонов. И помнил, что он отказался из боязни себя скомпрометировать. Берк даже обдумывал, не купить ли ему Банк Харрисонов оптом, но решил, что подобный шаг может подорвать его собственное дело. Поэтому он попросил старшего клерка найти самого смышленого, самого располагающего к себе молодого человека из числа сотрудников его банка в Сити. И вот теперь перед ним предстал Джеймс Кларк, получивший наилучшие рекомендации.

– Прошу вас, Кларк, – начал Берк, приподнимаясь из-за стола, – проходите и садитесь. На пятнадцать минут можете почувствовать себя членом правления!

Он указал на мягкий стул подле себя.

– Мистер Бэгшоу, наш старший клерк, сказал мне, что вы служите у нас уже пять лет.

– Совершенно верно, сэр.

Джеймс Кларк был высоким стройным юношей с копной каштановых волос. Он не имел не малейшего представления о причине, по которой его призвали, пусть не к самому Богу, но все же к одному из его ближайших партнеров.

– И как вам у нас работается? Хотите ли вы продолжать банковскую карьеру?

Берк решил, что, хотя он вполне доверяет отзывам коллег, все же ему следует составить собственное мнение о молодом человеке.

– Да, эта работа мне по душе, сэр, – отвечал Джеймс Кларк. – Мне всегда нравились цифры и арифметика, с самого детства.

Берк улыбнулся юноше, как дядюшка племяннику: дружелюбно и в то же время строго.

– А как вы считаете, какие качества наиболее важны для банкира? Ну, может быть, не для человека вашего возраста, а для опытного банкира, банкира, обладающего влиянием.

Молодой человек не догадывался, что от его ответа зависит результат испытания. Он вспомнил о том, что читал о зарубежных займах, о процентных ставках, о теории и практике делопроизводства. Вряд ли от него ждут столь формального ответа.

– Я не думаю, сэр, – Джеймс Кларк задумчиво посмотрел на своего начальника, – не думаю, что это как-то связано с цифрами, учетом и всем прочим в этом роде. Конечно, – он заторопился, отдавая себе отчет в том, что невольно отрицает значимость своих собственных обязанностей в банке, – все это важно, но еще важнее – умение судить здраво. Чтобы избежать неправильных инвестиций, особенно важно разбираться в людях. А еще необходимо вести себя благоразумно, чтобы клиенты вам доверяли. Нельзя забывать, что деньги, которыми мы оперируем, – не наши.

Берк сердечно похлопал юношу по плечу.

– Замечательно, Кларк, замечательно! Я бы и сам не сказал лучше! А теперь я хочу попросить вас сослужить мне одну службу. Должен сразу предупредить: это не связано напрямую с делами нашего банка. Скорее это частное поручение, но очень важное. Прежде чем открыть вам его суть, я должен взять с вас обещание никому об этом не рассказывать, даже вашей семье.

Джеймс Кларк был явно озадачен. Может, старик потерял деньги где-то на стороне? Или промотал состояние на бирже?

Берк догадался о сомнениях молодого человека.

– Поверьте, речь не идет о чем-то противозаконном. Это вполне невинное поручение. Но для меня оно очень важно.

Юноша улыбнулся. Может, и стоит рискнуть, вдруг его ждет настоящее приключение?

– Конечно, я помогу вам, сэр. И обещаю, что ни одна душа об этом не узнает. Что вы хотите, чтобы я сделал?

Уильям Берк встал со своего места и быстро подошел к большому окну, выходившему на улицу. Внизу на тротуаре разносчики газет и телеграмм, посыльные и курьеры исполняли свой ежедневный танец в честь трудяги-Сити.

– Я бы хотел, чтобы вы подружились с кем-нибудь из ваших сверстников, работающих в Банке Харрисонов. С кем-то, кто вам ровня. Вы ведь знаете Банк Харрисонов?

Молодой человек кивнул. Смерть старого мистера Харрисона, говорили циники, сделала то, что было не под силу рекламной кампании или газетной шумихе. Теперь о Банке Харрисонов в Сити знали все вплоть до самого захудалого уличного торговца.

– Да, я знаю этот банк, сэр. Но я ни с кем там не знаком. Хотя, думаю, я смогу это как-нибудь устроить. Просто подружиться с кем-то из тех, кто там работает?

– Пока – да. – Берк решил не торопить события. – А как только вы завяжете это знакомство, пожалуйста, незамедлительно известите меня. Сразу. Это очень важно.

По пути назад в Лондон Пауэрскорт размышлял о семейной распре Харрисонов. Не в ней ли ключ к разгадке тайны?

А хорошо бы, когда расследование будет закончено, отправиться с Люси в путешествие, размышлял Пауэрскорт, пока поезд отъезжал от вокзала Святого Давида в Эксетере. Два-три раза в год он приглашал жену в Путешествие в неизвестность, так он это называл. Чтобы она могла подготовиться, он объявлял ей об этом заранее – недель за шесть или даже больше, но никогда не говорил, куда они поедут. На какие только хитрости не пускалась леди Люси, чтобы заранее выведать, куда он решил отправиться на этот раз. «Там холодно или жарко?» – выспрашивала она. На этот вопрос Пауэрскорт отвечал всегда, ведь поездка может быть испорчена из-за того, что жена возьмет не ту одежду. «Фрэнсис, что мне взять с собой почитать – Бальзака или Данте?» «Брать ли с собой книги по истории искусства?» «Я иду сегодня к модистке. Какую шляпку мне заказать для нашего путешествия?» Но вместо ответа на эти вопросы Пауэрскорт лишь улыбался ей своей самой загадочной улыбкой и выходил из комнаты.

Восемнадцать месяцев назад они были во Флоренции. Пауэрскорт пригрозил, что будет завязывать жене глаза при приближении к каждой станции на их пути, чтобы она не догадалась заранее, куда они направляются. Он вспомнил, как привел ее в собор и рассказал о случившемся там убийстве.

– Ох, Фрэнсис, – рассмеялась леди Люси, – неужели ты даже в отпуске не можешь забыть о своем ремесле? А тебе легко было бы раскрыть это убийство?

Флорентийский собор был по площади не меньше футбольного поля. Пауэрскорт провел жену к алтарю.

– Представь, Люси, – прошептал он, сжимая руку жены, – будто сейчас воскресенье, двадцать шестое апреля тысяча четыреста семьдесят восьмого года. Идет самая важная служба недели. Там, наверху у алтаря, – архиепископ и священники. Воздух напоен тяжелым запахом ладана. У алтаря мерцают свечи. Вокруг нас флорентийцы. Кажется, что ради сегодняшней молитвы они сошли с фресок городских церквей. Это сгорбленные старики и напыщенные банкиры, очаровательные дамы и безутешные вдовы. В городе чувствуется приближение беды.

«Банки, деньги и убийство, – повторял он про себя, – точно такая же смертельная смесь, как и та, с которой я имею дело теперь». Он рассказал жене, как Медичи совершили нечто неслыханное: они отказались ссудить деньги Папе. Возможно, потому, что тот и без того должен был им кругленькую сумму. Соперничающее флорентийское семейство Пацци одолжило понтифику столько, сколько ему было нужно. Пацци хотели оттеснить Медичи и стать самым влиятельным родом во Флоренции.

– Никто не знал наверняка, когда произойдет убийство. Случалось, людей убивали в церквях, когда те склоняли головы в молитве, тем самым оказываясь беззащитными перед мечом или ножом. В то воскресенье, по словам одних, сигналом к нападению послужили удары колоколов, возвещавшие черед молитвы Sanctus, другие уверяли, что это произошло во время Agnus Dei, третьи – что знаком стали слова ite missa est. Как бы то ни было, заговорщики закололи брата Лоренцо Медичи Джулиано. Они попытались разделаться и с Лоренцо, но тот перескочил через деревянное ограждение на хоры и скрылся.

– Сколько времени понадобилось Франческо ди Пауэрскорто, чтобы найти убийц? – спросила леди Люси, не сводя глаз с мужа.

– Не думаю, что кто-то на самом деле привлекал Франческо к расследованию, – улыбнулся Пауэрскорт. – На следующий день тела заговорщиков Пацци были вывешены из окон Палаццо Веккьо, что на главной площади дальше по этой улице. Говорят, на зевак особое впечатление произвели красные чулки архиепископа Сальвиати, бедняга еще дрыгал ногами и не сразу отправился к Господнему престолу.

Леди Люси содрогнулась, и Пауэрскорт вспомнил, как они вместе пили кофе на террасе гостиницы, как чудесно флорентийские сумерки сменялись ночью. Прямо перед ними шумно журчали мутные воды Арно, прокладывая себе путь к морю. Вдалеке на фоне темного неба смутно вырисовывались очертания Палаццо Питти, и Сан Миниато дель Монте – бело-зеленый и призрачный – высился неподвижно на холме над городом. За ним едва различались купола Сан Лоренцо и собора.

Леди Люси заговорила о двух Давидах, которых они увидели в ту поездку.

– Вряд ли их можно сравнивать, Фрэнсис. Один черный, другой белый, по крайней мере, изначально был белым. Скульптура Донателло выполнена из черного мрамора в человеческий рост, а творение Микеланджело огромно, настоящий мраморный колосс.

Смог ли ты рассмотреть вблизи скульптуру Донателло, Фрэнсис, или мысли твои были заняты убийцами? Она так прекрасна и изящна! Вот истинное прославление мужского тела. Если бы ты дотронулся до его кожи – а я едва удержалась, чтобы его не погладить, – уверена: ты почувствовал бы теплоту его тела. Возможно, юноша улыбнулся бы тебе. Убеждена, что ему нравятся человеческие прикосновения. А лицо – оно такое прекрасное – почти девичье!

– Насколько я понял, Люси, – Пауэрскорт серьезно посмотрел в голубые глаза жены, – ты предпочитаешь эту статую творению Микеланджело?

– Именно так, – горячо подтвердила леди Люси. – Конечно, скульптура Микеланджело производит грандиозное впечатление. Еще бы – она такая огромная! Но, мне кажется, в ней намного больше политики, чем любования красотой мужского тела. Мастер сделал ее по заказу отцов города, а те хотели прославить свое небольшое государство. Вот Микеланджело и отваял для них этого исполина, символизирующего победу Флорентийской республики над всеми врагами, какие были у нее в те времена. Давид Микеланджело провозглашает победу республиканских ценностей над тиранией. А Давид Донателло празднует победу красоты над уродством, юности над старостью – не случайно поверженный Голиаф у его ног выглядит лет на двадцать старше, – а возможно, и искусства над временем. Мог ли Донателло предполагать, что через четыреста пятьдесят лет люди будут приходить полюбоваться его творением? Не знаю, думаю, он просто хотел создать самого прекрасного юношу на земле. «Красота – есть Истина». Вот она – Истинная Красота, за четыреста лет до Китса [8]8
  Английскому поэту Джону Китсу (1795–1821) принадлежит высказывание «Красота – есть Истина, Истина – есть Красота».


[Закрыть].

Она замолчала. Над крышами флорентийских зданий пролетела сова. В темноте мосты через реку, казалось, были окутанными тайной.

– Пойдем, Фрэнсис, – позвала леди Люси, поспешно вставая со своего места. – Я хочу показать тебе что-то, связанное с Микеланджело. Пойдем.

Она повела его к пьяцца дель Дуомо, над которой возвышался купол Брунеллески. Зеленый мрамор фасада был холодным на ощупь.

– Вот, Фрэнсис, представь: летний майский вечер, думаю, тысяча пятьсот четвертого года. Из соборных мастерских толпа людей вытаскивает что-то на улицу. Их человек сорок. Они возятся с какими-то странными приспособлениями – промасленными балками, обвязанными тяжелыми веревками. Уже в сумерках рабочие вытягивают из мастерской Давида Микеланджело, поднимают его и закрепляют между балками. Большая часть статуи закрыта деревянным каркасом, видна только голова.

На следующее утро статую поволокли по улицам. Представь восхищение толпы, Фрэнсис. Вся ребятня Флоренции сбежалась поглазеть на великана, упрятанного в деревянную раму. Может, им потом даже кошмары снились. Старики, жившие по соседству, выглядывали из окон и с изумлением наблюдали, как статуя движется по улице. Сорок человек трудились как рабы на галерах, они что есть мочи тянули статую. Возможно, при этом присутствовал сам Микеланджело, следил, чтобы статуя не упала. Может, он даже помогал тянуть, нам это неизвестно. Путники, приехавшие во Флоренцию, дивились необычному зрелищу: неужели эти сумасшедшие каждый день перетаскивают по улицам столь огромные предметы? – Леди Люси остановилась. Потом, тяжело ступая, зашагала вперед. – И вот, Фрэнсис, представь, что ты один из «галерных рабов», спина твоя ноет, ты выбился из сил и почти утратил надежду. А проклятая статуя – ни с места. За первый день они продвинулись по виа де Кальцайоли всего на пятьдесят ярдов до пересечения с виа дель Тосинги. Это здесь. Оставалось еще примерно двести пятьдесят ярдов. Представляю, как радовались в конце дня сорок рабочих стаканчику кьянти. Вот так, ступай тяжелее, Фрэнсис. – Леди Люси тяжелой походкой шла вниз по улице, опершись на руку мужа. – Возможно, великан пару раз качнулся и даже едва не упал в ходе долгого путешествия. Представь, что в такие минуты чувствовал Микеланджело. Ведь это его шедевр – а он уверен, что это шедевр, – движется к месту последнего пристанища. Может, балка ударилась о камень или кто-то из рабочих потянул не туда, и великан едва не упал вместе с деревянным каркасом. Статуя была на волосок от гибели, она могла исчезнуть из истории, разбиться о флорентийскую мостовую и превратиться в сотню мраморных осколков. Это бы разбило сердце мастера. Он бы никогда не оправился от такого удара.

– Но ведь она не упала, Люси, верно? – Пауэрскорт дошаркал до края пьяцца делла Синьория.

– Нет, – рассмеялась леди Люси. – Им потребовалось четыре дня. Представь, четыре дня «галерные рабы» тянули эту махину по улицам, чтобы доставить вот сюда. Здесь он с тех пор и стоит. Или, точнее, его копия.

Новенькая копия Давида Микеланджело гордо взирала на них с огромной высоты. На площади уже никого не было. За фонтаном Нептуна стояли в ночном дозоре, охраняя площадь, другие статуи.

Пауэрскорт крепко обнял жену.

– Можно, я поцелую тебя прямо сейчас? – спросил он тихо. – Мне всегда этого хотелось. Это то самое место, где они сожгли на костре Савонаролу.

– Фрэнсис, ты неисправим. Ты просто приводишь меня в отчаянье, правда.

Леди Люси подняла лицо. И в этот самый миг из-за купола Брунеллески выплыла луна.

Пауэрскорт совершил приятный, но бесполезный визит в Национальную галерею. Лоррен и Пуссен поражали изяществом. Они были обворожительны и даже загадочны. Но хотя Пауэрскорт обнаружил на полотнах этих мастеров очертания почти всех зданий в Блэкуотере – тут Эней на острове Делос, там свадьба Исаака и Ребекки, – это не помогло ему продвинуться вперед. Возможно, придется перечитать эту злосчастную «Энеиду», сказал он себе, вернувшись на Маркем-сквер.

Он застал леди Люси плачущей на диване в гостиной, она рыдала так, что, казалось, сердце вот-вот разорвется.

– Люси, Люси, любовь моя. – Пауэрскорт поспешил крепко обнять жену. – Что стряслось? С детьми все в порядке? Они не заболели?

Леди Люси покачала головой.

– С ними все в порядке, Фрэнсис. У них все хорошо, – проговорила она сквозь слезы.

– Что, кто-то умер, Люси? Кто-то из твоих родственников?

– Нет, Фрэнсис, не в этом дело.

Пауэрскорт терпеливо ждал, пока она справится со слезами. Он гладил жену по голове и шептал ей на ухо, что любит ее.

Понемногу Люси начала успокаиваться, вытерла глаза, села и подняла на мужа мокрое от слез лицо.

– Ах, я так несчастна, Фрэнсис! У нас вот есть деньги, и прелестный дом, и здоровые дети.