Текст книги "Добить льва (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 12

Петербург.

28 октября 1725 года.

То, с каким гневом я отзывался о французском дворе, дало австрийцу железную уверенность: договор между Веной и Петербургом у него почти в кармане. Россия обижена на Ганноверский блок.

Я чуть повернул голову вправо, туда, где на высоком стуле сидел мой десятилетний внук. Мальчишка ловил каждое мое слово, во все глаза наблюдая за движениями прославленного полководца Священной Римской империи.

Улыбнулся, склонился к Петру Алексеевичу и, не понижая голоса, произнес по-русски:

– А теперь, внучек, слушай внимательно. Переговорщик успокоен. Сейчас с его стороны должны прозвучать требования и условия сделки. Запоминай этот момент.

Я краем глаза заметил, как дрогнули морщинки у глаз Савойского. Я прекрасно знал, что старый австрийский лис за годы войн и переговоров выучился немного понимать русскую речь. Ну и пусть. Ничего крамольного в моих словах не прозвучало. Я – самодержец. Сижу в своем дворце и обучаю наследника престола ремеслу управления государством. Всего-то навсего. Пусть Савойский знает, что с русскими медведями играть в наперстки больше не получится.

Да он в курсе. И я уверен, что будь воля Евгения Савойского,

– Мой император шлет вам, Ваше Величество, свои самые горячие поздравления с блистательной победой над Крымским ханством. Вся Империя аплодировала этому долгожданному событию, – бархатным, глубоким голосом произнес принц Савойский, чуть склонив увенчанную седым париком голову.

– Благодарю. Конечно, жаль, что с нами не было славных шведских полков из ветеранов Северной войны, иначе эта прогулка в Крым оказалась бы еще более легкой и быстрой, – я позволил себе легкую, хищную усмешку, давая понять, что военная машина России отлажена безупречно. И тут же, не меняя тона, ударил: – Но отчего же вы, принц, упорно называете меня лишь «Величеством»? Разве недостаточно у России завоеваний и территорий, разве мало народов объединено под моим скипетром, чтобы Вена наконец прозрела? Почему не «Императорским Величеством».

Я тяжело оперся локтями о стол, нависая над австрийцем.

– Или мне нужно дойти до Босфора, чтобы меня назвали Императором?

Я почувствовал, как сидевший справа от меня цесаревич едва заметно дернулся. Мальчишка подался ко мне и, прикрыв рот ладошкой, еле слышно прошептал на ухо:

– Дедушка… ты таким образом даешь ему понять, что требуешь признания императорского титула от Священной Римской Империи?

Я не скосил глаз, но под столом моя огромная ладонь легла на худенькое колено внука и бережно, с затаенной нежностью сжала его. «Умница», – чуть заметно кивнул я. Моя кровь. Моя смена.

На самом деле, с этого и следовало начинать любой разговор с Веной. Священная Римская империя, мнившая себя наследницей античного Рима, давилась от зависти и высокомерия, отказываясь признавать мой статус. Им было тяжело смириться. Но по факту, сейчас именно Россия была Империей в самом истинном, первородном смысле этого слова, монолитом, спаянным моей волей. А владения Габсбургов представляли собой лишь пестрое, трещащее по швам лоскутное одеяло из разрозненных княжеств.

Евгений Савойский не отвел взгляда. Старый полководец умел держать удар. – Я очень рассчитываю на то, Ваше Величество, что смогу с гордостью произнести эти слова после того, как покину этот кабинет… или же перед самым выходом из него, – дипломатично, но твердо ответил принц.

Это был даже не намек. Это был торг. Изящный венский шантаж. Мне прямым текстом говорили: пойдешь на наши условия, подпишешь договор против Франции – и мы признаем тебя равным.

Я рассмеялся. Смех вышел рокочущим, сухим, от него дрогнуло пламя свечей в канделябре.

– Знаете, принц, если уж говорить начистоту, – я откинулся в кресле, скрестив руки на широкой груди, – это признание не так чтобы уж сильно мне и нужно. Посмотрите вокруг. Это вы сидите здесь, в моем Зимнем дворце. А не мой посол оббивает пороги Хофбурга в Вене, умоляя о союзе. Вам нужна Россия. А вот насколько нам нужна Австрия – это еще большой вопрос. Я бы очень хотел, чтобы вы это четко уяснили. Тогда в дальнейшем у нас получится куда более конструктивный и взаимопонимающий разговор.

На скулах Савойского проступили красные пятна. Он понял, что перегнул палку с шантажом. Понял, что перед ним не тщеславный варвар, жаждущий красивой грамоты, а прагматик.

– Прошу простить меня… Ваше Императорское Величество, – принц изящно склонил голову. – И эти слова я говорю от себя лично. Как солдат солдату, господин бомбардир Романов.

– Эка вы подготовились! И подобное знаете.

– И это только увеличивает мое уважение к Вам. А как вы со своим товарищем Меншиковым захватили два корабля шведов в абордаже, лично…

«Да это было-то по-пьяни,» – хотел было сказать я, но сдержался.

Я вновь чуть наклонился к Петру Алексеевичу и заговорил по-русски, тихо, но так, чтобы мальчик слышал каждое слово:

– Вот, обрати внимание, Петя, как удачно и красиво выкрутился посол. Что ему стоило назвать меня императором «от себя лично»? Да ничего. Политики в этом ноль. Зато так он пытается расположить меня к себе, перевести разговор в русло солдатской дружбы, сделать меня сговорчивее. Учись.

Мальчик завороженно смотрел на австрийца, впитывая науку, как губка.

Савойский тем временем, позволив мне закончить ремарку, благосклонно улыбнулся моему внуку – старый лис прекрасно понимал, что я сейчас препарирую его дипломатические маневры перед наследником, – и продолжил:

– Мой император Карл искренне надеется, что все предварительные договоренности, которые обсуждались между нашими странами, будут соблюдаться. И что в самое ближайшее время мы подпишем полноценный Союзный договор.

– Евгений, принц, – я перешел на более доверительный тон, назвав его по имени, – я ведь прекрасно знаю вашу биографию. Более чем вас, мне некого назвать истинным другом России. Вы – великий воин. А еще я знаю, что вы являетесь ярым, непримиримым противником Османской империи. Вы готовы воевать с турком до последнего вздоха. С того самого дня, когда вы вместе с поляками снимали осаду с Вены, вы стали злейшим кошмаром султана. Смею заметить, что и Россия тогда сильно оттянула силы турок в бессмысленных, спешных, но в рамках договоров, походов Василия Голицына. Смею заметить, что с тех пор мы стали сильнее, умнее.

Я сделал паузу, позволяя ему вспомнить вкус тех давних побед, и ударил в лоб:

– Так вот. Мне нужны будут все свободные полки Священной Римской империи на юге. Допустим, в следующем году. Чтобы раздавить Порту. А взамен… через год, ну или через два, я смогу гарантировать, что стотысячная русская армия, закаленная в боях, вдруг окажется на Рейне. И защитит Вену от Ганноверского союза.

Уже немолодой, но держащийся по-военному прямо Евгений Савойский понятливо кивнул. В его выцветших глазах мелькнул азарт.

– Петя, – снова шепнул я внуку по-русски. – Это же очевидно. Нам нужна поддержка Австрии в неминуемой войне с турками за выход к южным морям. А им наша штыковая сталь нужна в их будущей войне с Францией и Англией. Размен. Это взаимовыгодно.

– Ваше Императорское Величество зрит в самый корень, – вздохнул Савойский, возвращаясь к дипломатической тягомотине. – Но Австрия сейчас истощена. Наши войска ведь тоже понесли тяжелейшие потери в семнадцатом году, когда мы брали Белград и воевали с турками. Казна пуста. И прямо сейчас начинать новую кампанию…

Я поднял свою пудовую ладонь. Жест был настолько властным, что принц осекся на полуслове.

Я повернулся к Петру Алексеевичу:

– Запомни, внук. По этикету нужно было бы его выслушать до конца. Перебивать посла – это не совсем вежливо. Но иногда невежливость экономит государству годы пустых переговоров.

Я повернулся к Савойскому и заговорил на жестком, рубленом немецком:

– Вы же прекрасно понимаете, принц. Те, кто действительно хочет союза – ищут возможности, чтобы он состоялся. А те, кто хочет союза лишь для того, чтобы чужими руками таскать каштаны из огня, избегая собственных обязательств – ищут предлоги. Вы говорите об усталости после войны семнадцатого года? А что мне мешает через два года, когда французы придут на Рейн, развести руками и сказать: «Ах, простите, у меня тут в Сибири башкиры взбунтовались, или казахи шалят. Россия начала войну на востоке, и поэтому не может отправить войска в центральную Европу»?

Я вперил в Савойского тяжелый, немигающий взгляд. – Мы либо воюем вместе сейчас, либо не воюем вместе никогда. Выбирайте, принц.

– Господин Савойский, давайте всё же начистоту, – мой голос потерял всякую ироничную легкость, став тяжелым, словно мельничный жернов. Я убрал руки со стола и выпрямился, нависая над собеседником всем своим немалым ростом. – Мне нужны от вас четкие, не допускающие двояких толкований обещания. И учтите одну важнейшую вещь: они будут выложены на бумагу. От первого до последнего слова. И вы под ними должны будете расписаться, скрепив всё своей личной печатью. Никак иначе. Уж простите старого солдата, но ничего устного я не приемлю. Никаких «подразумевается» и «само собой разумеется, потому и писать это не нужно». И хотя я свято верю в вашу личную честность и данное вами слово, политика империй не строится на джентльменских беседах.

Я сделал паузу, давая австрийцу прочувствовать момент. В кабинете повисла густая, осязаемая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем напольных часов да ровным дыханием моего внука. Я скосил глаза на Петра Алексеевича. Мальчишка сидел ни жив ни мертв, вцепившись тонкими пальцами в подлокотники так, что костяшки побелели. Я чуть смягчил взгляд и едва заметно, успокаивающе кивнул ему. «Ничего, малыш, привыкай. Вот так, в душных кабинетах, без лязга сабель, порой выигрываются или проигрываются целые кампании».

– Итак, принц, – я предельно посерьезнел, вновь фиксируя взгляд на собеседнике. – На помощь какой именно армии я могу твердо рассчитывать, когда начнется большая война с турками? А то, что она начнется – об этом уже и так догадываются все мало-мальски разумные люди в Европе. Вопрос лишь в сроках.

Евгений Савойский замялся. Это было видно невооруженным глазом – по тому, как он чуть опустил голову, как дрогнули морщинки в уголках его губ, как пальцы, привыкшие к эфесу шпаги, непроизвольно сжали кружевные манжеты. Великий полководец был поставлен в крайне неудобное положение.

Я читал его сомнения, как открытую книгу. Явно же старику хотелось пообещать мне всё и сразу: сто тысяч штыков, осадную артиллерию, безраздельную поддержку венского двора. Объявить прямо сейчас во всеуслышание о несокрушимом военном союзе России и Священной Римской империи! Это был бы гениальный ход, способный в значительной степени охладить пыл и отбить всякое желание воевать у Ганноверского союза. Англия и Франция десять раз бы подумали, прежде чем дергать тигра за усы.

Но Савойский был слишком умен и слишком хорошо знал своего сюзерена. Пообещать – не значит сделать. Карл VI, император Священной Римской империи, был человеком осторожным, скупым и зависимым от придворных партий.

Всем, кто умел мыслить стратегически, было прекрасно понятно, что большой европейской войны не избежать. Уж больно серьезные противоречия, торговые и территориальные, сплелись сейчас в тугой клубок. А в будущем маячила и вовсе катастрофа, о которой в Вене пока старались говорить лишь шепотом: нынешний австрийский император так и не оставил потомков по мужской линии.

Когда он умрет – а он относительно скоро умрет, я-то это знаю наверняка, – повод для передела границ будет куда как существенным. Законная наследница, женщина на престоле Габсбургов? Европейские стервятники разорвут Прагматическую санкцию в клочья. Наверное, женщину на троне готовы спокойно видеть только мои русские подданные, как это ни странно звучит. Нам-то в этой альтернативной, да и в той, прошлой реальности не привыкать к императрицам. А вот Европу умоют кровью.

Принц тяжело вздохнул. Он потер переносицу, словно у него внезапно разболелась голова, и посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде больше не было лукавства изощренного дипломата, только усталая решимость старого, изрядно побитого жизнью солдата.

– Я не могу гарантировать вам выступление всей императорской армии, Ваше Величество. Двор в Вене… он полон советников, которые боятся оголить границы, боятся французов, боятся пруссаков, – голос Савойского звучал глухо, без прежнего пафоса, он словно выдавливал из себя каждое слово, признавая слабость своей империи. Но затем он расправил плечи, и в интонациях вновь прорезался металл. – Но я лично соберу армию.

Он подался вперед, опираясь руками о колени.

– У меня под рукой всегда будут хорватские и сербские гайдуки, свирепые граничары, которые ненавидят османов больше, чем дьявола. И если даже император дрогнет и официально откажется помогать полномасштабно, я уговорю его. Я вырву у него это разрешение! Я добьюсь того, чтобы лично возглавить те немногочисленные силы, которые Австрия всё же решится выдвинуть. Вы не останетесь одни в поле, государь. На том я даю вам мое слово, – решительно, хоть и с затаенной горечью, сказал Евгений.

Он не обещал золотых гор. Он обещал то единственное, чем распоряжался безраздельно – свой полководческий гений и свою жизнь. И для меня, в предстоящей партии на южной шахматной доске, это стоило едва ли не больше, чем пара десятков тысяч пугливых австрийских рекрутов.

Нет, не пугливых. Не буду принижать союзников. Но тут вопрос в мотивации и в целях, которые ставятся перед союзным командованием. Австрии конечно же очень удобно дождаться момента, когда или русская коса сточится, или турецкий камень надломится. Вот только прямо сейчас на Урале, в Туле, в Петрозаводске, выковывается такая прочная коса, что ни один камень ее не сточит. Дайте срок.

– Вам я верю, – наконец произнес я, откидываясь в кресле. – Ну, а теперь, сударь, не соизволите ли вы обождать за дверьми? Знаете ли, мне нужно выслушать еще одну сторону. Ведь я вам пока еще ничего конкретного не обещал. Но одно вы должны уяснить совершенно точно: Россия больше не станет таскать жареные каштаны из огня для чужих интересов. Ни для венских, ни для чьих-либо еще. Наши отношения должны строиться на строгой взаимовыгодной основе. Или их не должно быть вовсе.

Услышав это, принц явно занервничал. Тонкая дипломатическая маска на мгновение спала, и старый полководец не смог скрыть своего неудовольствия: губы сжались в тонкую линию, пальцы нервно дернули кружевной манжет. Впрочем, на эти его эмоции мне было почти безразлично.

Хотя в глубине души я прекрасно понимал: если бы передо мной сидел не Евгений Савойский, который и без того уже прославился в Европе как ярый сторонник всеобъемлющего союза с Россией, а какой-нибудь типичный надменный венский бюрократ, то ситуация могла бы давно выйти из-под контроля. И переговоры бы рухнули, не начавшись. По крайней мере, никто другой из посланников Карла VI не решился бы на свой страх и риск назвать меня Императором.

Ведь если заглянуть в саму суть, в глубину идеологических основ двух наших государств, то картина выходила презабавная. Мы оба претендовали на то, чтобы быть законными правопреемниками великой Римской империи.

И, по правде говоря, я не видел в этом ничего особо странного или неразрешимого. Пусть Священная Римская империя германской нации мнит себя наследницей Западного Рима, ну а мы по праву станем новой Византией, Римом Восточным. Места под солнцем хватит обоим двуглавым орлам. Вопрос заключался лишь в одном: насколько сейчас наши шкурные, земные интересы совпадают. И эту идею я выразил.

– Как вам такой подход? И вы и я остаюсь при своих. Но это не делает нас союзниками, это позволяет разделить сферы влияния, помогать друг другу достигать целей, крушить своих врагов. На равных, как два центра, два Рима.

– Ваше императорское величество, звучит… как девиз к союзу.

– Вот… передайте мой посыл моему венценосному брату. Признание России империей – первый шаг, чтобы мы стали реализовывать на деле эту систему.

Савойский сдержанно поклонился и, чеканя шаг, вышел из кабинета.

Не прошло и минуты, как двери вновь отворились. В кабинет вошел французский посол. Вошел на совершенно новый манер: вместо глубокого почтительного поклона он лишь коротко, на грани приличия, кивнул головой, всем своим видом демонстрируя версальскую надменность и превосходство «просвещенной» нации.

Ну что ж. Послушаем, какие песни запоет галльский петух. Еще какой петух! Всем питушарам вожак!

Глава 13

Петербург.

28 октября 1725 года.

Признаться, я даже несколько опасался Жака де Кампредона. Этот прожженный французский дипломат казался мне опасным хищником, искусно мимикрирующим под галантного царедворца.

В прошлой своей жизни я не читал его секретных депеш в Версаль, хотя прекрасно знал: именно Кампредон стал для будущих историков главным источником, описавшим в деталях смерть Петра Великого и последующий дворцовый переворот в пользу Екатерины I.

Да и в целом считалось, что полномочный посланник Франции столь изящно провернул в России нужные его двору дела, что сам Ништадтский мир – который мог быть заключен со Швецией на куда более выгодных для нас позициях – являлся во многом детищем этого улыбчивого интригана.

Я до сих пор, даже обжившись в этом времени и в теле Петра Алексеевича, не мог взять в толк логику дипломатов прошлого. Зачем нужно было выплачивать шведам астрономическую сумму в два миллиона ефимков за Лифляндию, Эстляндию и Ингерманландию? За земли, которые по праву меча уже де-факто были нашими.

Если требовалось закрепить статус территорий юридически, оформив аннексию как сделку купли-продажи, чтобы отсечь в будущем любые международные претензии к России, то вполне достаточно было заплатить один символический рубль. Тоже продажа, но не в ущерб казне. Да за эти миллионы можно было построить флот заново. Ну почти.

Да и то, что Людовик, если можно так сказать, бортанул, Лизу… Да я, как отец, должен был разорвать отношения с Францией. Как правитель – нет, но как отец – да.

Кампредон изящно поклонился, едва не коснувшись напудренным париком столешницы:

– Ваше императорское величество, вы не представляете, сколь я счастлив лицезреть вас в добром здравии и столь прекрасном расположении духа. Я так рвался к вам на аудиенцию, но, увы, в ваших великих государственных заботах всё не находилось времени на мою скромную особу…

– Месье Кампредон, – сухо оборвал я его, тяжело опершись ладонями о край стола. – Я попрошу вас оставить эти версальские словесные кружева. Давайте поговорим предметно. Я знаю, что вы человек сугубо практичный. И вынуждены плести эти изящные конструкции лишь потому, что считаете: они сработают на пользу вам и вашему королю. Ответьте мне прямо на первый мой вопрос: какое отношение вы имеете или имели к последним действиям князей Долгоруких и Голицыных?

Француз замолчал. Его учтивая улыбка не дрогнула, но взгляд на мгновение стал цепким, холодным. Он в открытую, пытливо просканировал меня глазами, что было на грани дипломатического фола и откровенной невежливости. Впрочем, я прекрасно понимал причину: прежнему Петру Алексеевичу безмерно льстило внимание великой Франции. Из-за этого послу слишком многое сходило с рук.

Теперь же я был абсолютно уверен: грандиозный династический проект, по которому моя дочь Елизавета Петровна должна была выйти замуж за юного Людовика XV, изначально был обречен на провал. Этакая блестящая политическая мормышка, фальшивая приманка. Задобрить Петра Великого, создать иллюзию, будто Франция едва ли не в союзниках у него ходит.

И все эти частые визиты Кампредона к Елизавете были не чем иным, как унизительным экзаменом. Моя дочь, словно цирковая лошадка, сдавала французскому посланнику знание языка, версальского этикета, изящных манер и танцев… Временами у меня складывалось стойкое впечатление: дай этому лощеному посланнику волю – он начал бы пробовать Елизавету на пригодность и в совершенно ином, физиологическом отношении.

От этой мысли я невольно сжал челюсти.

Всё это было не чем иным, как грандиозной дипломатической уловкой. Многоходовой комбинацией, разыгранной Версалем, чтобы обеспечить наиболее выгодный мир для разбитой в пух и прах Швеции. Они убаюкивали, смягчали русского императора лестью и матримониальными посулами…

Тонко рассчитали. Петру Алексеевичу, то есть мне, но не совсем, льстило быть в центре европейской политики. На его тщеславии играли. Получалось так, что Россия уже сильная. Игроки боролись за обладание этой силой. Не за то, чтобы строить равноправные союзы, заключать взаимовыгодные соглашения, а полноценно обладать силой.

Не будет такого. Мне на внимание Европы плевать. Это самое внимание будет только усиливаться, если мы побеждать будем. Ну а нет… так кому интересен слабый?

А ведь теперь, покопавшись в архивах, я имел на руках сведения о том, что именно французы повлияли на роковой исход Прутского похода. Вернее, на то, что генерального сражения на реке Прут так и не состоялось. Зато захлопнулась идеальная ловушка, куда угодила русская армия и прежний Пётр.

У историков моего будущего этих документов не было. Уж не знаю, почему. Возможно, французская резидентура подсуетилась в достаточной мере и подчистила всё, что могло фатально скомпрометировать русско-французские отношения. А может, эти депеши просто затерялись в пыльных приказах. На самом деле, лишь изредка пролистывая закрытые каталоги, куда стекались государственные бумаги, я выуживал столько невероятных исторических фактов, что оставалось только диву даваться. Ну и продолжать работу по инвентаризации всех архивов и не только их, но еще и бумаг, которые хранятся в монастырях.

Одно стало ясно кристально: Версаль начал активно и тайно действовать против России ровно после сокрушительного поражения Карла XII под Полтавой. До того они присматривались, но после испугались нашей силы. И теперь я припомнил им этот недружественный шаг.

– Как же так получается, месье Кампредон? – мой голос стал обманчиво тихим, но в кабинете повисла тяжелая тишина. – Выходит, что единственное моё сокрушительное поражение – Прутское, от турок – было спровоцировано именно вашей Францией? Именно французский посланник в Константинополе дез Аллёр, едва узнав, куда направляются мои войска вместе со всем двором, тут же отправил срочное донесение великому визирю. Более того, я не удивлюсь – и такие доказательства, само донесение, у меня обязательно появятся! Но и без того хватает доказательств, что именно ваш дипломат разработал ту весьма недурственную военную операцию, когда турки превосходящими силами прижали нас к реке и имели все шансы уничтожить.

Кампредон побледнел, но промолчал, лишь сильнее стиснув подлокотники стула.

– А теперь у меня есть претензия и по поводу моей дочери, Елизаветы, – продолжил я, чеканя каждое слово. – Не стоит даже заводить речь о том, что проект ее коронации во Франции просто не состоялся. Вы приложили все силы, чтобы он остался лишь на бумаге. Вы просто использовали меня как слепого котенка.

Я тяжело поднялся из кресла, нависнув над столом всей своей более чем двухметровой громадой. Француз, повинуясь рефлексу и дворцовому этикету, тоже резко вскочил на ноги. Но я шагнул вперед и с размаху опустил тяжелую ладонь ему на плечо. Удар был такой силы, что Кампредон охнул, подкосился и тяжело рухнул обратно на стул. Дерево жалобно хрустнуло.

– Да сиди ты! – с нескрываемым раздражением бросил я, переходя на грубое «ты». – Я тебе не твой король Людовик, которого я в Париже на руках нянчил, чтобы тут политесы разводить да нужное количество поклонов отбивать! Мне дело нужно делать. А не выяснять по этикету, кто из герцогов сегодня удостоится чести подать монарху горшок, когда он испражняться изволит! И после этого вашего версальского цирка вы ещё смеете называть меня варварским царём?

– Я не могу присутствовать в месте, где оскорбляют моего короля!

– Тогда иди! Прочь! И будем считать, что я уже в апреле послал сто пятидесятитысячную армию к границам Франции, чтобы принести мои извинения за всю ту ложь, что звучала от французов, и от вас, в частности.

– Ваше величество, можно ли не делать скоропалительных выводов и принимать быстрые решения…

Я деланно, раскатисто рассмеялся. Смешного было мало, но мне нужно было продемонстрировать именно эту эмоцию – властную, подавляющую насмешку.

– Так что, посол, у меня на тебя собрано очень много такого, что можно назвать одним емким словом – компромат. Кажется, это производная от вашего изящного французского «compromettre»? И повод к войне есть. Ты меня понимаешь, ЖАК?

Французский посланник, окончательно опешивший от ситуации, от тяжести вываленных на него обвинений и от грубого физического давления, только часто хлопал ресницами. Его знаменитая выдержка дала трещину. Он был явно растерян и раздавлен. А еще я нанес ему жесточайшее по меркам дипломатии восемнадцатого века оскорбление – назвал полномочного представителя великой державы просто по имени. Как нашкодившего лакея.

Во Франции еще со времен Жакерии именем «Жак» аристократия презрительно называла чернь, безликих простолюдинов. Для меня, человека из будущего, это звучало так же, как в позднем Советском Союзе пренебрежительное «деревня» или «колхозник», брошенное в спину провинциалу, приехавшему в столицу. И именно так – грязно, хлестко и уничижительно – прозвучало сейчас это имя из уст русского императора под сводами кабинета.

Я сделал паузу, позволив тишине стать почти осязаемой, тяжелой, как свинцовая плита. А затем, словно гром среди ясного неба, вновь обрушился на посланника.

– А эта возмутительная история с Марией Лещинской⁈ – мой голос ударил как кнут. – Разве это не прямая пощечина мне и всей России? Разве это не предательский удар по моему союзнику, королю Августу? Разве это не наглая заявка на то, что Версаль намерен по локоть засунуть свои руки в будущие дела Польши⁈

Я прекрасно помнил канву этих событий из своей прошлой жизни, пусть и не в мельчайших академических подробностях. Не за горами так называемая война за польское наследство, куда французы неизбежно влезут всем своим свиным рылом.

И именно отец этой новоявленной французской королевы, Станислав Лещинский – бывший ставленник шведского короля Карла XII и мой давний, непримиримый враг – будет изо всех сил поддержан французским золотом и штыками. Сомнений не оставалось: Версаль не просто плетет интриги. Они методично выстраивают против России мощный санитарный кордон, создают фронт-противовес, чтобы намертво заблокировать наше продвижение в Европу.

– Ну что ж, месье Кампредон… Думаю, теперь вы ясно понимаете: захоти я сейчас полностью разорвать дипломатические отношения с Францией – у меня есть на то все законные основания. И поверьте, доказательства ваших интриг не просто железные, они – стальные! – я тяжело оперся о стол, глядя на побледневшего дипломата. – Я ведь в деталях знаю и о том, как щедро вы снабжаете золотом моего Андрея Ивановича Остермана. О, кстати, благодарю вас! Последние тридцать тысяч монет были весьма щедрым подарком. Можете не волноваться, мимо нашей казны они не прошли. Если желаете, мы даже медную табличку на фасаде Московского университета, строительство которого как раз начинается благодаря вашему «начальному капиталу», приколотим. Так и прикажу выбить: «От щедрот французского посланника на благо русского просвещения».

Я замолчал, отступил от посла и спокойно вернулся в свое кресло. Нужно было дать ему время переварить масштаб катастрофы.

Вполне нормальная тактика. Она применяется в моем времени, и, уверен, к подобным дипломатическим качелям прибегали всегда. Сперва я сгустил над русско-французскими отношениями такие черные, грозовые тучи, вызвал такой ураган, который, казалось, вот-вот сметет всё вокруг, а самого Кампредона отправит если не на плаху, то с позором в Париж.

И вот теперь, когда клиент дозрел, я был готов позволить крошечному лучику солнца, маленькому свету надежды пробиться сквозь этот мрак. Но прежде чем риторика смягчится, требовалось, чтобы мой собеседник до дна испил чашу страха перед грядущей бездной в случае, если мы не договоримся.

Тишина затягивалась. Я сидел в кресле, казалось, полностью потеряв интерес к послу, и с увлечением рассматривал зажатую в пальцах удивительную вещицу. Это было мое недавнее детище, гениальный симбиоз русской механики и тонкого ювелирного дела – изящный латунный прообраз шариковой ручки, не требующий постоянного макания в чернильницу. Я щелкнул механизмом. В мертвой тишине кабинета этот звук прозвучал как взвод пистолетного курка.

Кампредон вздрогнул.

– Ваше императорское величество… – голос французского дипломата прозвучал глухо, надломленно. Он судорожно сглотнул. – Я… я всё понял и осознал. Прошу простить мою дерзость, государь… но когда же последует ваше предложение?

– А я вижу и понимаю, что вы всё осознали. И вижу перед собой действительно выдающийся ум, настоящую гордость французской дипломатии, – мой тон из грозового стал обманчиво-мягким. Я позволил себе чуть заметную усмешку. – Думаю, вам, месье Кампредон, не повезло только в одном: в том, что я выжил этой зимой. Иначе все ваши хитроумные интересы были бы не просто соблюдены – французы смогли бы всерьез и надолго пустить корни в России, дергая за ниточки моих преемников.

Теперь следовало немного польстить послу. Я видел по его глазам: он прекрасно понимает суть затеянной мной игры. Но в высокой дипломатии часто случается так, что оба партнера видят карты друг друга, а играть всё равно необходимо – политес требует своего.

Это сродни тому, как искушенный кавалер ухаживает за опытной светской дамой. Пусть даже в первый же вечер женщина внутренне на всё согласна, но ритуал обольщения должен быть соблюден от и до. Иначе теряются приличия, да и, пожалуй, сам интерес к процессу.

– Месье Кампредон, вы должны четко понимать одну вещь, – я подался вперед, сцепив пальцы в замок. – Я буду железом и кровью поддерживать Венский союз с австрийцами. Вопрос заключается лишь в том, насколько мне будет выгодно оттягивать время и не выступать слишком быстро и активно против вашего Ганноверского союза, куда нынче так опрометчиво вошла Франция вместе с англичанами. Я предлагаю сделку. Вы прямо сейчас определяете направление, тот регион, в котором Версаль полностью прекратит интриговать против России. А мы, в свою очередь, выберем зону, где обязуемся не делать того же против вас.

Кампредон осторожно выдохнул, мысленно просчитывая варианты, и наконец произнес: – Франция не намерена интриговать против России в Центральной Европе, государь. Это точно.