Текст книги "Добить льва (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава 19

Стокгольм

– Так зачем же ты прибыл в Стокгольм? – голос Кнута Оловссона, начальника городской стражи столицы Шведского королевства, звучал глухо, словно скрип несмазанной тележной оси.

Эта тяжесть шла не только от дикого, сводящего с ума недосыпа, но и от гнетущего непонимания истинных масштабов происходящего. Под каменными сводами сырой допросной камеры висел густой запах запекшейся крови и чадящих факелов. А вот понимания, что вообще твориться, или должно случится в столице Шведского королевства, не было.

– Да не знаю я нашей окончательной цели… – выплюнул датчанин вместе со сгустком слюны.

Он тяжело провисал на цепях, измотанный дыбой и собственными мыслями о том, что игра проиграна. Обиднее вдвойне, что играть-то еще и не начал. Так, лишь в трактире покуролесил со своими. Там и проболтался.

В его мутном взгляде читалось обреченное понимание: серебро уже не потратить, и рассчитывать теперь можно лишь на быстрый удар палача, а не на долгую пытку перед казнью.

– Да как такое может быть⁈ – Кнут неожиданно для самого себя ударил тяжелым кулаком по дубовому столу так, что подпрыгнула оловянная чернильница. Скрытые резервы организма плеснули в кровь остатки ярости. – Тебя нанимают за полновесные монеты для того, чтобы ты убивал, жег или резал, а ты даже не знаешь конечного замысла⁈ Кто должен был подать сигнал? Кто ваш кукловод⁈ Кто наниматель? Русские?

Начальник стражи не сомкнул глаз уже третьи сутки. Отсчет его личному аду пошел с того самого вечера, когда патруль взял первого подозрительного чужака – вооруженного до зубов, с тугим кошелем и нелепыми оправданиями. С тех пор Оловссон не спал ни часа.

Его люди, сбиваясь с ног, накрыли уже четыре подобные группы по всему Стокгольму: в портовых кабаках и на грязных постоялых дворах. А с курьерами летели скверные вести с севера – в городах за пределами столицы местная стража тоже задерживала крепких, хмурых людей, прибывших в Швецию за очень большие деньги. Для чего?

– Выходит, вам отсыпали золото только за то, чтобы вы сидели по норам и ждали чужого клича? А потом слились с толпой? – Кнут потер воспаленные, красные глаза, рассуждая уже скорее для себя, пытаясь сложить мозаику, чем спрашивая изломанного пленника. – Но это же нелепо. Содержать такую ораву в столице… Глупо.

– Почему же глупо? – хрипло отозвался датчанин, приподняв разбитую голову. Ему, профессиональному наемнику, претило, что швед считает его недалеким болваном. – Уговор был честным. Нам велели ждать. Сказано было: если на улицах появятся заводилы, кричащие, что пора громить лавки – мы должны бить стекла и делать погромы. Если толпа завопит, что надо идти к Риксдагу и что-то требовать от депутатов – мы тоже должны идти и требовать. Мы те, кто камень должен был взять в руки

Пленник, конечно, не договаривал самого страшного. Кнут, будучи старым волкодавом, всё прекрасно понимал: так и было задумано теми безликими заказчиками, что вербовали этот сброд в Дании, в германских землях и в Гольштейне. Часто отъявленные бандиты.

Множество вооруженных банд просочилось в Швецию не для того, чтобы просто горлопанить лозунги. Их задачей было ударить из-за спин горожан, усугубляя хаос предельно жестокими действиями. Когда, если, толпа выйдет на площади, эти наемники пустят кровь. Застрелят одного-двух офицеров, проткнут пикой стражника – сделают всё, чтобы довести обстановку до точки кипения. Они заставят обезумевшую от страха власть ответить залпом и начать лить кровь собственных граждан.

– Ладно… – тяжело выдохнул Кнут, откидываясь на спинку стула. Адреналин схлынул, оставив лишь свинцовую пустоту. – У тебя есть последний шанс сказать мне что-то действительно важное. Дай мне имя или место, и, возможно, завтра утром ты избежишь петли.

В его голосе не было привычной следовательской уловки. Он говорил медленно, с убийственной ленцой и глубочайшим, искренним безразличием. Кнут Оловссон внезапно осознал, что бесконечно устал. Настолько, что прямо сегодня, как только выйдет из этой зловонной ямы, пойдет к канцлеру и положит на стол прошение об отставке.

И дело было не в трусости или неумении вести сыск. Просто старый полицейский нюх кричал ему: на королевство надвигается нечто монструозное, массовое и кровавое. Зреет заговор такого масштаба, где он, привыкший к тихой полицейской работе, уже явно не справится. Здесь нужны были армейские полки и пушки. Или не заговор? Отвлечение сил? От чего?

Все знали, что война объявлена. Но это же так… вялая текучка, влияющая только на доходы в виде дополнительного налога, который пока что даже не собирали. Так что и возмущений нет. Так что тема войны вроде бы и самая обсуждаемая, но скорее в высших кругах. Массы такой поднять сложно.

Однако, в самом Стокгольме к этому часу осело уже более сорока различных групп. Две трети из них представляли собой, по сути, криминальный сброд – банды головорезов без какой-либо сложной и конкретной задачи. Их скупили оптом лишь для того, чтобы в час «икс» они начали сеять кровавую панику на узких улицах шведской столицы.

Некоторые главари догадывались, кто именно их завербовал, щедро оплатив работу авансом. Они знали: когда город запылает, они придут за второй долей серебра, и им её обязательно выплатят. Шептались, что заказчики – русские. Но это были лишь пьяные догадки на дне кружки с элем. В конце концов, полновесная монета не пахнет ни Россией, ни Францией. Если нашлись господа, готовые платить баснословные деньги лишь за то, чтобы душегубы делали свою привычную грязную работу, но «на выезде», в чужом государстве – почему бы и нет?

Но в городе находились и совсем другие группы…

* * *

Диверсионная группа Йоргена прибыла в Стокгольм еще месяц назад. Далеко не молодой уже швед, ставший в новой жизни Юрием Ивановичем Кругловым, был завербован Тайной канцелярией Российской империи много лет назад. Он раньше смотрел за лояльностью шведской общины в Тобольске, а после и в Нижнем Новгороде.

За долгое время, проведенное в России, он обрусел, впитал местный дух, обвенчался в православной церкви и нажил то, чего в разоренной войной Швеции ему никогда бы не видать. В далеком 1706 году он покинул родину в рядах непобедимого войска Карла XII, чтобы в итоге вернуться в страну, которую давно перестал считать своей. Вот только уже агентом страны другой.

Ядром его группы выступали еще двое таких же шведов. Судьбы их разнились, но объединяло одно: они были живым, горьким эхом Северной войны – пленными, которых бросило собственное правительство. Шведская корона даже не попыталась выкупить их у русских. Именно на этой застарелой, гниющей обиде в свое время грамотно сыграли вербовщики. За успех в Стокгольме им пообещали невероятное: личное дворянство, земельные наделы и – о чем говорили полушепотом – солидный капитал под основание мануфактуры средней руки.

Тот же Йорген-Юрий пошел на эту смертельную авантюру не ради собственных амбиций. Он готовился пустить кровь землякам ради своих сыновей, которых немало нажил от русской жены. В Петербурге ему дали крепкое слово: отпрыски не останутся без внимания державы и получат сполна, если их отец совершит подвиг во славу русского государя.

Группа из восьми человек, кутаясь в темные суконные плащи, уже час сидела в засаде, сливаясь с сырыми кирпичными стенами в глухом переулке. Их целью была главная тюрьма Стокгольма. Диспозиция немногочисленной охраны была изучена досконально. План звучал пугающе просто: бесшумно вырезать наружный караул, прорваться за периметр и сбить замки со всех камер. Одной восьмерке удержать тюрьму было не под силу, но этого и не требовалось. Главное – открыть тяжелые ворота и выпустить на улицы разношерстную толпу: от отпетых душегубов до невинно осужденных должников. А дальше обезумевшая людская масса сделает черную работу за них.

– Стой! Кто идет⁈ – разорвал ночную тишину резкий окрик караульного у кованых ворот тюрьмы. Сухо лязгнул замок кремневого мушкета.

– Господин хороший… да не могу я стоять, ноги не держат, – дребезжащим, надтреснутым голосом отозвался Йорген, тяжело шаркая по брусчатке навстречу тусклому свету караульного фонаря. – Вы бы вышли ко мне… У меня золотой есть. Посылочку одному сидельцу передать слезно прошу. Целый золотой плачу, господин стражник!

Йорген блестяще отыгрывал сгорбленного, немощного старика. По правде сказать, ему даже не приходилось ничего выдумывать – годы брали свое, ныли старые раны, и сейчас он просто позволил себе быть самим собой. Жалким стариком, который прятал в кармане не только блестящую монету, но и тяжелую рукоять заточенного кинжала.

Йоргену нужно было лишь одно: чтобы охрана выглянула наружу, подставив лица. Магическое слово «золотой» сработало безотказно. Жадность мгновенно пересилила воинский устав. Караульные переглянулись и, лязгнув тяжелым железным засовом, приоткрыли калитку в воротах. Они вышли посмотреть на выжившего из ума старика, намереваясь просто оглушить его и забрать монету. Зачем оказывать услугу за то, что можно легко взять даром?

Но как только створка распахнулась, из темноты переулка сухо захлопали тетивы тяжелых арбалетов. Короткие стальные болты с влажным хрустом вошли в глотки и груди шведов. Охрана осела на брусчатку, не успев издать ни звука. Ворота открылись настежь.

Внутрь тюремного двора беззвучными тенями хлынули два десятка человек. Это были смертники, и большинство из них прекрасно понимало, что навсегда останется лежать на этих стокгольмских камнях. Однако та бурная деятельность, которую в последнее время развернула Тайная канцелярия Российской империи, позволяла находить людей, которым нечего было терять.

Они шли в эту мясорубку не ради высоких имперских идей. Одни покупали кровью свободу и безбедную жизнь для своих семей, оставшихся в России. Другие, будучи под следствием, были вытащены из петли накануне казни ради этого единственного шанса выжить. Да, из таких штрафных отрядов по пути дезертировало немало людей, но оставшихся с лихвой хватило для удара.

Главная цель Тайной канцелярии – посеять первобытный хаос в столице Шведского королевства – была близка к осуществлению. Это была первая масштабная диверсионная операция подобного рода, и потому кроилась она топорно, грубыми стежками. Русская тайная служба только набивала шишки, постигая искусство скрытой войны на фоне поистине грандиозных событий.

Вскоре ночную тишину разорвали гулкие мушкетные выстрелы. Тюрьма, столетиями державшая людей в страхе, оказалась совершенно не готова к штурму извне. Замки сбивались один за другим. Когда распахнулись первые камеры, и озлобленные узники вырвались в коридоры, вооружившись брошенными тесаками павших охранников, начался настоящий ад. Тюрьма захлебнулась в резне. Выполнив свою задачу, организованные диверсионные группы Йоргена просто ушли во тьму. Они растворились в переулках, предоставив толпе делать грязную работу.

Гарнизон Стокгольма был поднят по тревоге. Но в мирной столице «тревога» оказалась лишь словом. На казарменном положении спало ничтожно мало офицеров, поэтому в частях начался полнейший аврал и бестолковщина. Командиры не понимали, куда вести людей. По улицам поползли панические слухи, один страшнее другого. Сонные горожане выходили из домов с фонарями, пытаясь понять, что за бойня творится в сердце их рассудительного и спокойного города.

Паника сделала свое дело. Охранение замерзшего стокгольмского порта – полноценный батальон отборных шведских гренадеров – дрогнуло. Услышав стрельбу и крики, они самовольно покинули посты, бросившись к пылающей тюрьме на помощь гарнизону.

Гавань осталась беззащитной. Когда по льду к городу бесшумно подошли русские солдаты, облаченные поверх мундиров в белые маскировочные балахоны, их никто не встретил. За какие-то двадцать минут они скрытно заняли ключевые позиции в порту и прилегающих кварталах. Тут же застучали топоры: пехотинцы начали спешно возводить баррикады из лодок и бочек, готовя плацдарм к круговой обороне.

Следом Стокгольм начали наводнять армейские диверсионные группы – элита гвардейских рот. Действуя жестко и слаженно, они отсекали районы города, перекрывая стратегические перекрестки. Их задача была проста: вцепиться в эти улицы и удерживать их до подхода авангарда корпуса Бориса Августовича Саксонского.

Спустя всего час после первых выстрелов у ворот тюрьмы, в захваченный порт торжественно въехал командующий. Борис Августович сидел на великолепном коне, сам облаченный в белый зимний плащ, сливаясь со снегом, словно явившийся во плоти ледяной призрак. Тяжелая русская артиллерия пока отставала – пушкам предстояло пробиваться в Стокгольм с севера, и, скорее всего, с боями. Но стремительная кавалерия и гвардейская пехота уже смыкали стальные челюсти на горле шведской столицы.

Шведский гарнизон, разумеется, пребывал в полнейшей растерянности. Офицеры попросту не понимали, как такое вообще возможно в сердце защищенной империи: кто именно ворвался в город сквозь ночную метель, каковы их силы и откуда они взялись. Они было дело стали стекаться к тюрьме, но поступали противоречивые приказы. И это не добавляло организованности шведским военным, которые и могли выигрывать сражение только порядком и дисциплиной.

Хаоса добавляло и то, что некоторые русские диверсионные отряды заранее облачились в трофейные синие шведские мундиры, повязав поверх рукавов лишь белые опознавательные ленты. В пороховом дыму узких улиц случалось так, что один отряд шведской гвардии спокойно шел навстречу другому шведскому отряду, даже не подозревая, что перед ними враг. И лишь когда в упор гремел смертоносный залп, сминая ряды солдат шведского короля, приходило страшное осознание. Поздно…

– Тюрьму взяли? – с напускной ленцой спросил Саксонский, стягивая с окоченевших рук тяжелые кожаные перчатки.

– Никак нет, ваше сиятельство! – тяжело дыша, отрапортовал адъютант. – Но внутри тюрьмы и на придворовых территориях наши отряды уже возвели баррикады. Они держат круговую оборону и контролируют выходы. Шведские войска стекаются туда и там же удерживаются.

– Ну так пошлите туда еще войск. Немедленно. Одна из наших главных целей – мы обязаны вырвать из их лап русского дипломата Шафирова, – отрезал командующий, намереваясь проследовать в самое добротное здание порта. Лучше всего для штаба подходил местный купеческий трактир, где можно было спокойно развернуть карты и, наконец, отобедать. И, что не менее важно, отогреть промерзшие до костей суставы.

Борис Августович остановился на крыльце и бросил долгий взгляд на стокгольмскую гавань. Всем своим видом он демонстрировал ледяное спокойствие и рассудительность, но внутри у него все ликовало. Он прекрасно понимал: эти сотни вмерзших в лед грозных линейных кораблей и фрегатов, которые шведы стянули к своей столице для зимовки, – весь этот лес голых мачт теперь принадлежит русским.

Да, донесения гласили, что часть шведского флота все еще укрывается у финской крепости Або. Но было очевидно, что лучшие, самые тяжелые вымпелы короны скованы льдом здесь, у Стокгольма.

Одним ледовым переходом. Всего лишь одним дерзким марш-броском через замерзшее море Россия решала исход этого многолетнего кровопролитного противостояния. И теперь, когда, согласно графику утвержденной операции, в Финляндии должен был начать наступление лично фельдмаршал Михаил Михайлович Голицын, вопрос с капитуляцией Шведского королевства можно было считать решенным.

Глава 20

Стокгольм.

Вскоре шведский порт заполыхал. И нет, зарево занялось не потому, что диверсанты вдруг начали жечь вражескую портовую инфраструктуру. Напротив, об этом было строго-настрого заявлено самим государем императором, который собирался «раздеть» Швецию на изрядное количество кораблей, пушек и такелажа.

Сжигать будущие трофеи запрещалось под страхом смерти. Если только не по приказу командиров, у них своя ответственность. Но промерзшие на пронизывающем балтийском ветру солдаты, которым просто не хватало места в отапливаемых портовых складах, жаждали огня.

Люди разводили огромные костры прямо на причалах. Из-за этого искры летели на такелаж, и чуть было действительно не случился масштабный пожар, грозивший спалить не только корабли, но и весь юго-восток города. Зато пехота уж точно согрелась.

Шведы, не имея возможности стянуть резервы по перекрытым баррикадами дорогам к порту, практически не беспокоили высадку русского десанта – если, конечно, можно назвать «десантом» пеший переход по морскому льду.

Это был чудовищный риск. Возле самой столицы Шведского королевства лед был чертовски тонким, он жалобно трещал под сапогами пехоты. Тяжелые обозы с провиантом и осадной артиллерией здесь не могли пройти в принципе.

Большая часть обоза все еще оставалась во льдах, на безопасном удалении, ожидая возможности выйти на твердый берег значительно севернее, в районе Вестероса. Но там, судя по картам, наверняка еще оставались боеспособные шведские контингенты. Много разных деревушек, пригородных островных городков было у Стокгольма, вот и было место, где обозникам расположиться. А так уже пришли сведения об огромных складах с провиантом, доставшихся русским.

Спустя час, неспешно попивая горячий кофе и распахнув настежь окна второго этажа самого высокого кирпично-каменного здания в порту, генерал-лейтенант русской армии, зять царя, Борис Августович Саксонский с удовлетворением наблюдал за работой саперов.

На наспех возведенных завалах теперь стояли не просто мушкетеры – гвардейцы выкатывали на позиции пушки. Да, это были небольшие маневренные фальконеты и картечницы, перетянутые по льду на волокушах. Но даже их хватало: любое скопление шведской пехоты, которое попытается сунуться на узкие портовые улицы Стокгольма, будет нещадно выкошено и разорвано в клочья одним, максимум двумя залпами.

«А ведь оказывается, что взять их столицу – это так легко», – с усмешкой подумал Саксонский, вслушиваясь в далекий треск ружейной пальбы.

Однако радость от легкого захвата портовой зоны тут же омрачилась тяжелыми воспоминаниями. Борис Августович прекрасно понимал, какой страшной ценой дался этот бросок. Его экспедиционный корпус, насчитывавший тридцать четыре тысячи солдат, офицеров и немногочисленных чинов вспомогательных служб, понес жуткие потери еще до того, как прозвучал первый выстрел.

Как словно бы с каждым словом из доклада о потерях на теле командующего появлялся болезненный порез.

– Более полутора тысяч человек выбыли из строя с тяжелейшими обморожениями на пронизывающем балтийском ветру, – звучали сухие цифры, за которыми были целые судьбы. – Еще не менее трех тысяч солдат слегли с жестокой горячкой и простудами: и сие не гледячи, что нижние чины были укутаны в теплую суконную одежду на время ледового перехода, они все же не имели роскошных медвежьих и волчьих мехов, в которых совершали марш господа офицеры, – докладывали Саксонскому.

– Офицер ценнее, – говорил Борис Августович. – Мужиков наберем, офицеров обучить нельзя много.

Итого, еще не вступив в полноценную кровавую рубку за столицу Шведского королевства, русская армия уже потеряла около двух с половиной тысяч бойцов безвозвратно. А ведь прямо сейчас в наспех развернутых лазаретах полковые лекари пилами отрезают кому-то почерневшие от гангрены ноги, кому-то ампутируют отмороженные до состояния ледышек пальцы…

Подумав еще раз, теперь уже за чашкой кофе и в относительно спокойной обстановке об этой безжалостной математике войны, генерал-лейтенант Саксонский ощутил, как по спине пополз холодный пот. Внешне он казался человеком легким, даже ветреным – настоящий сын польского короля Августа. Правда, характером он пошел явно не в своего легендарно любвеобильного батюшку: к удивлению двора, после женитьбы Борис Августович не обрюхатил ни одной любовницы, посвятив себя военному делу. И сейчас этот полководец начал всерьез переживать.

Ведь если отбросить эмоции и оперировать сухой тактикой: если сейчас шведы стряхнут с себя оцепенение и смогут организовать по-настоящему ожесточенное сопротивление на каждом перекрестке Стокгольма, как бы не вышло, что этот беспримерный ледяной поход обернется гибельной авантюрой.

Саксонский резко мотнул головой, прогоняя липкие, отравляющие мысли. Нельзя сомневаться. Только не сейчас, когда его армия преодолела такой немыслимый, дьявольски сложный путь по торосам, который, возможно, потомкам вообще будет не под силу повторить.

В дверь не стучались. Мориц… Борис Августович, приказал, чтобы заходили в штабную комнату без стука и предупреждений. Не спальня же.

– Господа, я жду от вас новостей! – генерал резко обернулся к штабным. – Как и было условлено: требую немедленно поднять в воздух привязной воздушный шар! Сведения должны поступать ко мне ежеминутно. Какие улицы взяты, где узлы сопротивления – наблюдатель должен непрерывно сверять по карте Стокгольма продвижение наших войск и сбрасывать вымпелы с донесениями.

Его голос прозвучал строго и абсолютно безапелляционно. Было в этом тоне нечто такое, что мгновенно сковывало волю и дисциплинировало любого исполнителя. Не хриплый, не громоподобный бас, но удивительно хлесткий, звенящий металлом и проникающий прямо в сознание – этот голос слушали и беспрекословно слышали все.

Тем временем на узких улицах шведской столицы продолжали кипеть хаотичные ночные бои. Разрозненные диверсионные группы сработали не так идеально, как задумывалось в кабинетах Тайной канцелярии, и тотального, парализующего хаоса в городе создать не удалось.

Однако, когда на подходах отрядов шведской стражи под брусчаткой начали с оглушительным грохотом рваться заложенные пороховые фугасы, разрывая людей в клочья, желание рядовых стражников умирать за корону резко улетучилось. Элитная Дворцовая гвардия поспешно взяла в круговую оборону королевский дворец и здание Риксдага, стягивая к себе все уцелевшие лояльные силы. В результате этого периферия Стокгольма, за исключением нескольких укрепленных локаций, была проглочена русскими полками на удивление быстро.

В этом и заключалась роковая, фатальная ошибка губернатора Стокгольма. Поддавшись панике, он отдал приказ гарнизону оставить окраины и стягиваться к административному ядру города. Да, у изваяния славного короля Густава II Адольфа, на центральном острове, окруженном ледяной водой, можно было бы держать глухую оборону очень долго. Но лишь при условии, что там имелось бы в достатке провианта, пороха, медикаментов, а у защитников теплилась бы твердая надежда на то, что в ближайшие две недели к ним подойдет серьезная деблокирующая армия, способная сбросить русских в море.

А на деле вышло так, что центральный остров оказался настолько плотно забит отступающими солдатами, перепуганными чиновниками и их семьями, что в какой-то момент стало очевидно: если всей этой массе людей захочется просто лечь спать, им банально не хватит места на земле, не говоря уже о крыше над головой. Они сами загнали себя в идеальную мышеловку.

– А ударьте-ка разок из пушки по зданию Риксдага, – немного подумав, приказал Саксонский артиллерийскому офицеру.

Борис Августович начинал откровенно скучать. Гордая столица Швеции практически полностью лежала в руках его экспедиционного корпуса. Оставались лишь разрозненные, затухающие очаги сопротивления, но их окончательное подавление было лишь вопросом времени, притом весьма непродолжительного. Купеческие склады, арсеналы и военные магазины, которые – к немалому удивлению генерала – оказались забиты припасами под самую завязку, были стремительно захвачены караулами. Теперь всё это колоссальное богатство бралось под строгий учет и свозилось в портовую зону, где в огромных кирпичных ангарах и пакгаузах располагался русский штаб.

На этом фоне уверенность уцелевших шведов, запершихся на центральном острове без надежной провизии, казалась нелепой. Отступая, они взорвали единственный каменный мост, наивно надеясь отрезать свой последний оплот от захваченной части Стокгольма.

– Ну прямо как дети малые, – усмехнулся своим мыслям Саксонский, разглядывая в подзорную трубу изувеченные пролеты моста. – Если мы с армией и пушками прошли такое чудовищное расстояние по торосам залива, то разве же нас остановит та узкая полоска замерзшей воды, что отделяет остров от города?

Впрочем, холодный ум полководца тут же начал просчитывать варианты защиты, окажись он сам на месте осажденного гарнизона. Раскаленными ядрами вполне можно было прицельно бить по льду перед наступающими русскими цепями, и тогда штурмовые батальоны неминуемо уйдут под проломленную ледяную корку в черную воду. Сбрасывать со счетов такую отчаянную тактику не стоило.

Размышления прервались очередной депешей. Ее только что доставили с привязного воздушного шара. Огромные тканевые купола менялись в небе один за другим – из-за остывания воздуха больше сорока минут ни один аэростат полноценно висеть над городом не мог. Зато это невероятное новшество, внедренное лично государем, настолько понравилось Саксонскому, что теперь он вообще не представлял, как можно воевать вслепую.

С высоты птичьего полета идеально корректировался огонь батарей. Тем более теперь, когда новые пушки с конусной каморой били значительно дальше обычных. А уж когда в войска массово поступят экспериментальные нарезные орудия, способные забрасывать снаряды за горизонт… Тут никакой подзорной трубой с земли не поможешь – без корректировщика в подвесной гондоле ядра полетят в белый свет как в копейку.

Да и в целом, виды с небес открывались, должно быть, просто захватывающие. Саксонский вдруг поймал себя на мысли, что когда вернется с триумфом в Россию, когда обнимет своего первенца – а Лиза, его супруга, вот-вот должна была разрешиться от бремени, – он обязательно поведет свою молодую, огненную и страсть какую красивую жену в поле. Посадит в плетеную корзину аэростата и покажет ей, как птицы смотрят на людей. Раньше, до встречи с ней, этот жесткий кавалерийский командир таким сентиментальным романтиком сроду не был.

– Ваше превосходительство, к вам пришли-с, – усмехаясь в густые, прокуренные чернявые усы, басовито доложил Степан.

Тот самый Степан, ставший для Бориса Августовича одновременно и бессменным телохранителем, и порученцем для особых дел. И даже – в чем Саксонский не признался бы ни одной живой душе, искренне считая это страшной тайной – его личным учителем подлой уличной драки.

Шутка ли: рафинированному аристократу, сыну польского короля, вдруг до одури понравилось не изящно фехтовать легкой шпагой, а махать пудовыми кулаками, бить сапогом в колено и ломать челюсти локтями. Борис Августович в какой-то степени искренне привязался к Степану, зауважав этого могучего, словно медведь, воина. Хотя и считал его неисправимым хвастуном и сказочником. Ведь Степан на полном серьезе утверждал, что всем этим смертоносным, ломающим кости мужицким ухваткам его обучил лично… сам государь император. Ну как такое могло быть правдой?

– Это те самые люди, которых я ждал? – предвкушающе усмехнулся Саксонский, отрываясь от окна и поворачиваясь к дверям.

– Так точно, ваше превосходительство. Послы пожаловали-с, – Степан с удовольствием разгладил усы, явно наслаждаясь моментом триумфа. – От самого шведского короля делегация прибыла. От ихнего земского собрания… Риксдага, или как его там дьявол кличет, тоже явились, важные такие, в париках. А еще от городского бургомистра люди. Кого прикажете принять первым?

– А кто первый пришел? – задумчиво спросил русский командующий, неспешно усаживаясь за тяжелый дубовый стол, покрытый трофейными картами.

– Бургомистр. В сенях уж часа четыре топчется, бедолага. Совсем продрог.

– Вот его-то первым и давай!

Степан распахнул двери, и в помещение неуверенным шагом вошел градоначальник. Бургомистр Стокгольма был фигурой скорее хозяйственной, нежели политической. При взгляде на него у Бориса Августовича сложилось стойкое впечатление, что этому слегка осунувшемуся, серому от усталости и страха человеку уже совершенно безразлично, под чьей короной отныне будет жить столица. Перестанет ли город быть шведским временно или навсегда – пусть решают монархи и высшие власти. Его же заботило совсем иное.

– Я имел смелость явиться к вам, чтобы просить… нет, умолять вас, милостивый государь, проявить великодушие к побежденным, – дрожащим голосом начал бургомистр, нервно комкая в руках дорогую шляпу. – Умоляю, не отдавайте Стокгольм на разграбление! Прикажите своим солдатам не насиловать женщин, не убивать безвинных горожан и не распинать их на дверях собственных домов. Я понимаю, что как побежденный не смею ничего требовать. Если кто-то из шведов поднимет на вас оружие – ваша жестокость будет оправдана. Но скажите, что могу сделать я? Что могут сделать простые бюргеры, ремесленники и торговцы, которые хотят лишь одного – сохранить свои жизни, имущество и честь своих дочерей?

– О, успокойтесь, господин бургомистр. То, что вы можете сделать – это сущий пустяк, – милостиво, с легкой, почти очаровательной улыбкой ответил Мориц Саксонский. Он откинулся на спинку кресла, глядя на шведа как на испуганного ребенка. – И если вы выполните мою крохотную просьбу, я прикажу своей железно дисциплинированной армии даже не смотреть в сторону ваших прекрасных женщин и не трогать ваши уютные дома.

Бургомистр с надеждой поднял глаза, ловя каждое слово русского генерала.

– Однако учтите, – тон Саксонского стал чуть более деловым, – все государственные арсеналы, а также военные и купеческие склады, до которых мы уже добрались, конфискуются в пользу русской короны как законный трофей. Впрочем, я великодушен: вы и ваши купцы сможете выкупить свои же товары обратно. И я даю слово дворянина, что цена будет… скажем так, не самой разорительной.

Саксонский выдержал театральную паузу, наслаждаясь моментом.

– А за абсолютное спокойствие на улицах города, за жизнь и честь ваших граждан вы отдадите мне пустяковую контрибуцию. Всего лишь два миллиона талеров полновесным серебром.

Бургомистр пошатнулся, словно его ударили кувалдой в грудь. Его лицо побелело, как мел.

– И не пугайтесь вы так, голубчик! – рассмеялся Борис Августович, словно прося у соседа табаку. – Я человек справедливый. Я готов в эту же скромную сумму включить охранные грамоты для всех пригородных городков, мыз и деревень, что окружают Стокгольм. Это общая цена за всех вас. Согласитесь, недорого?

Стокгольм, конечно, был городом богатым. Городские купеческие гильдии сколотили немалые капиталы на балтийской торговле, хотя по меркам Парижа или Лондона шведская столица до понятия «роскошная» явно не дотягивала. Собрать такую колоссальную, немыслимую сумму наличным серебром и золотом будет задачей адской сложности – горожанам придется вывернуть карманы, вскрыть тайники и переплавить фамильное столовое серебро.