Текст книги "Добить льва (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Выглядел посланник весьма колоритно. Длинные, роскошные усы, свисающие вниз на манер запорожских казаков времен гоголевского Тараса Бульбы. Добротная, богатая одежда, сшитая скорее по тяжелому польскому крою с откидными рукавами, чем по изящной европейской моде французского двора.

Проходя мимо сухопарого Евгения Савойского – прославленного полководца и временного посла Священной Римской империи в России – серб вдруг вызывающе, злорадно усмехнулся прямо ему в лицо. Я чуть прищурился. Надо будет обязательно сказать Бестужеву, который напрямую курирует мой «сербский проект», чтобы он крепко урезонил товарища Кобыличича и надел на него строгий ошейник.

Принц Савойский нам сейчас стратегический друг. И лучшего, более влиятельного проводника российских геополитических идей в Европе, да еще в пику англичанам, найти практически невозможно. Ссориться с Веной из-за балканского гонора я не намерен.

– Я искренне рад, что вы нашли возможность лично прибыть в Петербург и разделить со мной великую радость моего венчания! – громогласно, чтобы слышал каждый иностранец в зале, произнес я.

Серб остановился, поклонился – причем подчеркнуто низко, с глубочайшим почтением, чуть ниже, чем это было жестко прописано в дворцовом этикете, – и, не произнеся в ответ ни слова, тут же развернулся и удалился.

Он мгновенно растворился в пестрой толпе приглашенных, а у моих разнаряженных придворных, как и у иностранных гостей столицы, появился роскошный повод для новых политических шепотков.

Конечно, официального представителя Блистательной Порты здесь сегодня не было – турки бы такого не стерпели. Зато в зале присутствовал доверенный человек от нового афганского правителя Ашраф-шаха. И я был абсолютно уверен, что его шпионы всё зафиксируют, и уже через пару недель султану в Стамбул в красках донесут об этом публичном инциденте.

Именно этого я и добивался. Мне жизненно необходимо создать еще больше поводов для конфронтации сербов и турок. Я хочу посеять в умах османов параноидальное недоверие. Пусть даже те балканские славяне, которые сейчас искренне, покорно и уважительно относятся к власти султана, окажутся под кровавыми подозрениями янычар.

Пусть их начнут притеснять. Жестоко? Да. Но в итоге на моей стороне окажется куда как больше крепких представителей этого южнославянского народа, которым просто некуда будет бежать, кроме как под покровительство русской короны.

Вчера на секретном докладе у меня был Девиер, глава Тайной канцелярии. Как раз в моем кабинете мы детально рассматривали турецкое оперативное направление. Нашим агентам уже удалось тайными тропами передать немалую партию хорошего кремневого оружия лояльным России сербам. Ну, или пусть даже пока не лояльным империи, но, по крайней мере, тем отчаянным головорезам, кто прямо сейчас готов убивать турок и воевать за свою независимость. Костер на Балканах должен разгореться.

Очень сильно нам усложняло дело одно стратегическое обстоятельство: Белград сейчас находится в крепких руках австрийцев. И даже человеку, крайне далекому от Большой Игры и тонкостей европейской политики, станет совершенно очевидно: подобным публичным жестом, когда я на своей свадьбе первым подозвал к себе именно серба, проигнорировав блестящих европейских послов, мы щелкаем по носу Вену. Мы открыто указываем Габсбургам на то, что они не будут безраздельно доминировать в балканском вопросе и не станут единолично решать судьбу этого южнославянского народа.

Я медленно, тяжело опираясь на подлокотники, встал со своего трона.

Признаюсь, я не смог отказать себе в этом мальчишеском озорстве и мрачном эстетическом удовольствии. Этот трон был заказан мной специально, чтобы внешне напоминать тот самый, из знаменитой книги, а потом и сериала про драконов и огромную свору претендентов на престол выдуманной страны.

Я сделал шаг в сторону, специально предоставляя послам и придворным возможность рассмотреть во всех пугающих деталях этот колоссальный, тяжелый железный стул. Он был выкован лучшими кузнецами Тулы, и, как было заявлено официально, состоял исключительно из переплавленных трофейных сабель, палашей и мечей. Из оружия, которое было с боем добыто русской армией во время многочисленных войн и славных побед.

Из спинки и подлокотников хищно торчали узнаваемые эфесы тяжелых польских сабель-баторовок, помнящих еще времена короля Стефана Батория. Тут же много шведских шпаг. Густо переплеталось множество образцов степного кочевого холодного оружия. То тут, то там тускло блестели рукояти шведских шпаг и характерно изогнутые, хищные лезвия турецких ятаганов. Ковать это чудовище было сложно, но мастера справились.

Очень удачное, как по мне, решение. Поражающее воображение, идеологически выверенное и абсолютно правильное для правителя огромной военной державы.

Ну серба я выделил, а теперь еще кое-кого нужно.

– Приветствую всех! И в этот день я особенно хотел бы отметить наших новых друзей из Азии, – громко, раскатисто произнес я, обводя взглядом затихший зал. – Наследие Великого Хана, правопреемником которого – по праву силы и территорий – в том числе является и Российская империя, сегодня вновь собирается в единый, стальной кулак. Многие огромные территории и народы, земли которых когда-то были подвластны Чингисхану, теперь добровольно выразили желание жить в сильной, богатой и справедливой семье. Под крепкой рукой Российской империи – Третьего Рима и законной наследницы Восточной Римской империи!

Сказав это, я выдержал театральную паузу, позволяя переводчикам донести смысл моих слов до побледневших иностранных дипломатов. А затем, сохраняя каменную серьезность лица, медленно и властно опустился обратно на свой ощетинившийся лезвиями железный трон.

Ох, как много и как красочно будут теперь шептаться в изысканных европейских салонах и при монарших дворах! Какие панические депеши полетят в Лондон, Вену и Париж с описанием всего того, что послы сейчас увидели и услышали на свадебном балу у Петра Великого! Этим заявлением я открыто провозглашал, что мы – не просто очередное крупное государство. Мы – величайшая из империй, объединяющая наследие Рима и Орды.

Да, возможно, прямо сейчас я бросал очень дерзкий вызов надменным англичанам или богатым голландцам. Хотя последним вряд ли, их время уходит. А первые еще не до конца осознали себя той полноценной глобальной империей, над которой никогда не заходит солнце. Еще нет той всемогущей английской Индии с ее неисчерпаемыми богатствами. Еще не развились в мощного экономического монстра их североамериканские колонии, хотя тамошние переселенцы уже близки к тому, чтобы начать осознавать себя отдельным от метрополии государством.

Я чуть повернул голову.

– А Ваше Императорское Величество понимает, что Вы только что, одной речью, бросили вызов всему цивилизованному миру? – едва слышно, почти не разжимая губ, спросил меня стоящий за троном вице-канцлер Андрей Иванович Остерман. В его голосе сквозило тщательно скрываемое восхищение пополам с ужасом.

– Я, Андрейка, прекрасно понимаю лишь одно: я только что напрочь спутал им все крапленые карты, – так же тихо, сквозь дежурную улыбку ответил я. – А то предыдущая раздача за европейским карточным столом была категорически не в пользу России. Вот теперь поглядим, какие козыри придут к нам при следующей сдаче.

Глава 15

Петербург

17 декабря 1725 года

Герман Цедеркрейц стоял напротив меня, чуть склонив голову в напудренном парике, и внимательно, почти бесцеремонно изучал. Именно так, наверное, постоянно делаю я сам в любых тяжелых беседах и переговорах, когда цепко ловлю малейшую реакцию или тень эмоции на лице своего собеседника.

И, признаться, подобное положение дел меня совершенно не радовало. Я чувствовал себя словно подопытный зверек под увеличительным стеклом естествоиспытателя. А еще мне откровенно не нравилось то, что этот лощеный шведский посланник явно – хоть и пытался скрыть это за безупречным придворным политесом – считал себя куда умнее, прозорливее и хитрее меня.

Ну и пусть думает. Когда переговорщик чувствует, что ситуация полностью под его контролем, а тут… Сюрпризы сбивают спесь с уверенных.

– И что же вы надеетесь увидеть внутри меня? Или, быть может, собираетесь прочесть мои сокровенные мысли? – строго и уже не скрывая нарастающего раздражения, нарушил я повисшую тишину. – Нормальному человеку сие не суждено. А если вы из тех, кто способен на подобное, то как бы вас в Стокгольме в чернокнижии и колдовстве не обвинили… Ибо как еще, кроме как дьявольским наваждением, можно назвать тот Ништадтский мир, который вы мне, словно наивному простаку, практически подсунули?

Швед едва заметно вздрогнул, но спину выпрямил. – Но позвольте… Ваше Величество находились в абсолютно здравом уме и твердой памяти, когда соизволили подписать тот исторический документ. И условия его были предельно щедрыми со стороны шведской короны…

– Оставь это! – резко оборвал я, рубнув ладонью воздух. – Что такое ваша шведская «щедрость» и какой она могла быть на самом деле, я теперь отлично понимаю. И больше подобных ошибок я не допущу. Ты что, не понимаешь, что французы хитростью смогли уговорить меня на такой мир?

Самое главное мирное соглашение, определившее политику на двадцатые годы – это, конечно же, Ништадтский мир со шведами по итогам Северной войны. За последнее время я не просто досконально проанализировал все пункты того трактата. Я обратил особое внимание на то, что на первый взгляд казалось полным политическим абсурдом: покупку за два миллиона ефимков тех русских земель, которые Империя и так уже плотно контролировала силой штыка.

Мне пришлось залезть в архивы, поискать черновые документы и бумаги. А еще – плотно порасспрашивать современников: что именно они говорили тогда мне, в двадцать первом году? Как и какими доводами убеждали в том, чтобы этот мир был немедленно заключен? И самое горькое, самое обидное для моего самолюбия крылось в том, что это я сам всех тогда торопил. Это я приказал дипломатам как можно быстрее форсировать заключение рамочных соглашений, а потом и самого объемного мирного трактата.

Причины такой спешки теперь стали кристально понятны. Я наивно полагал, что чопорная европейская семья монархов после этого жеста вдруг примет меня с распростертыми объятиями, а не как дикого пасынка. Я всерьез думал отдавать дочь за французского короля, и потому считал, что ради политического веса в Европе нужно идти шведам на немалые уступки.

А еще мне тогда откровенно лгали. Лгали о реальной численности и боеспособности шведских войск на момент окончания долгой Северной войны. Пугали тем, что придется не менее трех лет кроваво воевать со шведом на море, вконец разоряя и без того пустую казну. А там, глядишь, еще и поляки выступят на стороне Швеции – ведь платить польскому королю, покупая его шаткую лояльность звонкой монетой, казне хотелось всё меньше.

– Но я решил выдернуть вас в самый разгар ассамблей и веселий по поводу венчания короной самой прекрасной женщины, моей супруги, и поговорить с глазу на глаз лишь по одной причине, – я обошел массивный дубовый стол и грузно уселся в свое любимое потертое кресло. – Мне предельно непонятно, что сейчас происходит в Швеции. Вот, взгляните-ка на эти записки. Почитайте, о чем так смело кричат депутаты риксдага в Стокгольме, – жестко сказал я, пододвинув к краю столешницы стопку бумаг.

Шведский посланник сделал неуверенный шаг вперед, взял верхний лист с сургучной печатью. Стал вчитываться в переведенные строки, и лицо его стремительно бледнело, сливаясь цветом с кружевным жабо.

Начало разрыва дипломатических отношений со Швецией и системного правового обхода условий Ништадтского мира я решил выстроить на личной оскорбленности монарха. Ну и, конечно же, на грамотной её имитации.

Подумав о том, что любой европейский парламент – это прежде всего крикливое сборище демагогов и балаболов, я лишь мысленно усмехнулся. В таких местах даже воспитанный человек не следит за своим языком: там порой нужно быть предельно жёстким, или, по крайней мере, казаться таковым, чтобы сорвать сиюминутные политические дивиденды. Достаточно было просто послушать, кто и что говорит с трибун о России. И обо мне в частности.

А шведские депутаты, чтобы хоть как-то уязвить председателя риксдага Арвида Горна, не только осыпали его проклятиями за трусость, но и обо мне несли откровенную, черную грязь. В стокгольмских салонах уже стало признаком дурного тона хоть в чем-то защищать русского царя. Ну пусть не в салонах, так как в Швеции их в классическом понимании не было. Но в трактирах за пивом, очень даже.

– Скажите, Герман, а мне уже стоит разрывать Ништадтский мир? Как вы думаете, таких злостных и откровенных оскорблений русского императора достаточно для начала новых боевых действий? – обманчиво мягко спросил я шведского посла, тяжело барабаня пальцами по столешнице.

– Прошу простить, Ваше Величество, но вы должны понимать, что Швеция не останется безучастной в этой войне. И конечно же, наши полки будут защищать свое отечество, – с достоинством, хотя и чуть дрогнувшим голосом, ответил посол.

– Мне прекрасно известно, как и чем вы собираетесь защищать свое отечество, – жестко усмехнулся я. – Я в деталях знаю, сколько у вас недоукомплектованных полков, сколько штыков, что творится с фуражом для кавалерии и какие корабли реально готовы выйти в море. И знаю, что с этим у вас огромные проблемы. Ваша королева Ульрика Элеонора, добровольно отказавшаяся от короны в пользу своего непутевого мужа Фредрика, толком не занимается управлением. Она лишь пытается – и не всегда успешно – решать наиболее острые вопросы королевства. Впрочем, разве все это имеет значение, когда вот такие слова звучат в мой адрес⁈ – я с силой прихлопнул ладонью разложенные на столе исписанные листы.

В кабинете повисла тяжелая, тягучая пауза. Слышалось лишь мерное тиканье напольных часов в углу. Шведский посланник напряженно ждал итогов встречи, помертвев лицом: он уже наверняка понимал, куда в целом катится вся эта история.

– За публичное оскорбление моего величества и за не рыцарское, а откровенно хамское, мужланское поведение депутатов риксдага я требую от вас немедленно покинуть пределы моей благословенной державы! – чеканя каждое слово, произнес я, глядя ему прямо в глаза. – И вы вернетесь в Петербург лишь после того, как каждый из кричавших депутатов в письменной форме попросит прощения за свои слова. Каждый… и это будет опубликовано в газетах.

Посол побледнел окончательно, став похожим на напудренный парик, который носил. Я просил, казалось бы, достаточно простую и личную вещь – извинений. Но при этом я прекрасно понимал, что такое западный парламентаризм. Я знал наверняка: в Стокгольме обязательно найдутся те – особенно крикуны из партии войны и реваншизма – кто наотрез откажется писать хоть какие-то объяснения своим оскорблениям. На это и был расчет.

А ещё я холодно просчитывал, что шведская экономика сейчас просто не выдержит новой милитаризации. Она надорвётся. Французы в Версале сейчас должны быть куда более осмотрительны: чтобы не ускорять политические процессы и не провоцировать начало войны с Венским союзом, они не станут открыто снабжать шведов деньгами и порохом. Англия, конечно, могла бы перехватить первенство в этой интриге…

Вот только после моей недавней аферы, когда из Великобритании было изящно вытянуто более трех миллионов фунтов стерлингов, у них в Сити тоже наметились определенные проблемы с финансами. Да и англичане теперь станут вести себя вдвойне осмотрительно, пристально наблюдая за моими действиями: а не пошла ли русская армия маршем к Рейну?

– Всё. Я более вас не задерживаю. Вы можете отправляться в Швецию собирать вещи, – бросил я, раздраженно отмахнувшись от него рукой, как от назойливой мухи. – Моему другу, Горну приветствие от меня. И пусть он наведет порядок в моем… ох простите, в вашем, королевстве.

Оговорки были не случайны, конечно. И для депутатов риксдага, кто в оппозиции, они могут стать девизом, причиной начать нападки на маршала, председателя, шведского парламента.

Посланник взял себя в руки. Он низко поклонился. Было видно, как он открыл рот, чтобы произнести хоть какую-то дипломатическую формулу на прощание, но так и не нашёл нужных слов. Практическое изгнание шведского посла – это был предельно серьёзный политический шаг, балансирующий на грани фола. Но это был ещё далеко не тот повод, чтобы открыто пересматривать Ништадтский мир. Большая игра только начиналась.

Однако кристально ясным было и другое: мы жестко перекрыли вентиль, прекратив снабжение шведской «партии мира» звонким русским серебром. Главный поборник миротворчества, граф Горн, в одночасье лишился серьезной финансовой подпитки из Петербурга. А это означало, что возможен – и скорее всего так оно и произойдет – скорый раскол внутри пока еще лидирующей фракции, выступающей против милитаризма.

А там, я уверен в этом более чем на сто процентов, уже через год-два в Стокгольме начнут на всех углах истошно кричать, что с русскими необходимо воевать любой ценой. И это произойдет даже в том случае, если у нас случатся грандиозные победы на Южном фронте. Реваншизм – болезнь заразная и логике неподвластная.

Тяжелая дубовая дверь закрылась за побледневшим посланником, и практически сразу же, бесшумно, словно тень, в кабинет скользнул генерал-полицмейстер Антон Мануилович Девиер.

– Господин Девиер, продолжайте работу, – не оборачиваясь, бросил я, собирая со стола бумаги. – Щедро платите этому… Иосии Цедергельму. Пусть и дальше действует во имя нашего блага. – Будет исполнено, Ваше Императорское Величество, – чуть склонил голову Антон Мануилович.

Барон Цедергельм был на самом деле нашей величайшей разведывательной находкой. Русский шпион, глубоко внедренный практически в самое сердце Швеции. Это именно он, будучи отнюдь не немым и далеко не рядовым депутатом риксдага, регулярно предоставлял нам полнейшие сведения о том, кто, что и с какой интонацией выкрикивал с трибун против меня и Российской Империи.

– Нужно расширять его участие, – добавил я, повернувшись к полицмейстеру. – Наши данные по состоянию шведской армии, возможно, уже устарели. Мне нужно знать все их новые тенденции: перемещения полков, качество фуража и к чему конкретно шведы готовятся в своих арсеналах.

– Ваше Императорское Величество… – Девиер чуть прищурил свои темные глаза. – Я так понимаю, что мы уверенно держим курс в сторону новой войны со Швецией?

– Мы направляемся на пересмотр итогов Северной войны, – жестко поправил я его. – Теперь я абсолютно уверен, что условия того мира не отражают ни тяжести лишений, ни рек крови, которые пролили русские солдаты. И что нас, по сути, тогда изящно обманули западные «партнеры». Но чтобы ты знал на будущее, Антон: если война и начнется, то у нас должна быть безупречная позиция жертвы. Вся Европа должна видеть, что напали на нас вероломно, и что это шведы во всем виноваты, но никак не мы.

Я коротко усмехнулся своим мыслям.

– Подготовьте еще целую серию статей в газете и в журнале «Россия». Но пока не выпускайте. Мы должны быть готовы к тому, чтобы быстро создать общественное мнение нужного нам направления. Впрочем, моя супруга меня, должно быть, заждалась.

Я грузно поднялся с кресла, одернул камзол и направился в парадный Тронный зал. Там всё еще гуляли, пили и веселились. Грянул оркестр, пахло дорогой пудрой, жареным мясом и вином. Некоторые из гостей уже откровенно напоминали о том, какие именно буйные ассамблеи проходили у Петра Великого в прежние годы, когда большая часть приглашенных просто напивалась вусмерть, не выдержав штрафных кубков, и валилась под столы.

– Ваше Величество… Шведский посол выскочил отсюда как ошпаренный и спешно покинул дворец, – с нескрываемой тревогой прошептал вынырнувший из нарядной толпы вице-канцлер Андрей Иванович Остерман, когда я уже с улыбкой взял за руку свою ненаглядную Катерину.

Улыбка мигом исчезла с моего лица. Я подался к Остерману и процедил сквозь зубы так, чтобы слышал только он:

– Андрей Иванович, прекращай исподволь двигать меня в сторону соглашения с Ганноверским союзом. Хватит с меня и того, что Бестужев начал внаглую брать взятки у англичан. Лавируй, как корабль в штормовом море, между ганноверцами и венцами как можно дольше, выторговывая условия. Но запомни: Россия уже сегодня заключит прочный союз с Австрией. И если ты не будешь беспрекословно исполнять моих прямых указаний, а продолжишь гнуть линию в сторону своих личных убеждений… у меня в империи очень быстро сменится вице-канцлер. Уяснил?

Я жестко припечатал его взглядом, оставив бледнеть среди кружащихся в танце пар, и повел супругу в центр зала.

Девиер теперь плотно и негласно присматривает за каждым действием Андрея Ивановича Остермана. По своему прошлому знанию истории я прекрасно помнил, кто именно был самым изощренным и опасным интриганом во время грядущих эпох дворцовых переворотов. Кто играючи мог повернуть русло истории, причём делал это всегда тихо, чужими руками, без надрыва и никогда не показывая своего истинного лица. Но теперь правила игры диктовал я.

Так что вице-канцлер Остерман сейчас благоразумно затаился. Но я знал его лисью натуру: как только появится чуть больше подходящих условий для интриг, он влезет в них по самые уши, плетя свою паутину. Просто пока идёт болезненная смена старых русских элит, пока до конца не ясна участь самого Светлейшего князя Меншикова, планировать хоть какие-то серьезные подковерные игры в России слишком опасно – можно легко лишиться головы.

– Кстати, насчёт Меншикова… А где он? – вполголоса спросил я сам себя и внимательно повёл глазами по присутствующим в зале.

Среди мелькающих в свете тысяч восковых свечей пудреных париков, золотого шитья камзолов и пышных дамских платьев Александра Даниловича я не нашёл. И это было в высшей степени удивительно. Признаться, я даже несколько растерялся от того, как повел себя Данилыч. Он был официально приглашён на торжества, и буквально на днях прибыл из Средней Азии, проделав каторжный путь в седле и наверняка загнав по степям не одну сменную лошадь, только чтобы поспеть в столицу вовремя.

При этом наши «Петербургские ведомости» уже успели разразиться целым рядом хвалебных передовиц по поводу того, как России удалось почти что бескровно усмирить среднеазиатские ханства и жестоко наказать за вероломное поведение хивинского хана. Пахнущие свежей типографской краской газеты так высоко подняли общественное воодушевление и чувство национальной гордости, что в какой-то момент я даже подумывал дать распоряжение молодым писакам несколько убавить пыл и снизить накал страстей.

В такой триумфальной обстановке Светлейший должен был бы ввалиться в зал гоголем, выпятив грудь в орденах, чтобы на весь свет заявить: «Государь, я выполнил всё то, что ты поручал!». Но он не пришел.

Потому что на самом деле главное он ещё не выполнил. Мне нужен Дальний Восток. Мне нужен Амур. И Александр Данилович об этом прекрасно знает. Только после того, как Амур станет полностью и безоговорочно русским – если это вообще возможно осуществить малыми силами – и учитывая то, что Меншикову придется сделать ради этого просто невозможное, его прошлые казнокрадства будут окончательно прощены.

– Найди мне его. Тихо, без суеты, – приказал я оказавшемуся рядом Корнею Чеботарю, моему личному порученцу.

Чеботарь коротко кивнул и растворился в толпе. Между прочим, Корней в последнее время набирает весьма серьёзный политический вес, и, как я посмотрю, начинает уже неплохо разбираться в тонкостях придворных хитросплетений. Пока что с его стороны я вижу безусловную, собачью лояльность. Но мало ли. Возможно, с годами власти я превращаюсь в параноика, но мировая история доходчиво подсказывает, что ухо на троне нужно всегда держать востро.

А между тем бал продолжался, набирая обороты. Теперь всем раскрасневшимся придворным лакеи в ливреях предлагали на серебряных подносах различные напитки, в том числе и новые крепкие, которые совсем недавно начали производить на казенном императорском винокуренном заводе.

Алкогольную промышленность и продажу хмельного я жестко брал полностью под власть державы. И делал это для того, чтобы иметь возможность не только регулировать качество, но и собирать в казну те колоссальные деньги, которые сейчас мутной рекой уходят просто налево.

Ведь купить у государства откупную на кабаки где-нибудь в Сибири – это значит уже через пару лет стать если не миллионщиком, то получить баснословную прибыль. Так зачем кому-то из частников давать такие невероятные возможности обогащения? Пускай купцы занимаются реальным бизнесом, мануфактурами, производством, а не легкой добычей денег на людских пороках. Легкая добыча денег всегда должна принадлежать исключительно государству.

А вот остальные должны иметь возможности к обогащению, но лишь через производство и торговлю. А через международную торговлю, так и вовсе. Тут я отменил все пошлины на три года.