Текст книги "Добить льва (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 8

Петербург

1 октября 1725 года

Первое историческое заседание Академии наук я открывал лично. В Летнем дворце яблоку негде было упасть от напудренных париков и расшитых камзолов. Русские чиновники уже почти полностью отказались от париков, или собираются это делать, когда волосы чуть отрастут, а то многие на бритые головы носили парики. Так что скоро иностранца и русского уже по этому принципу можно будет отличить.

Поставили стулья, а не скамьи, сделали небольшую кафедру, чтобы возвышаться. Поставили президиум, посадили академиков. Вот… и я тут, среди них затесался. Хотя уверен, что моих знаний хватит, чтобы считаться академиком. Не честных, сложенных из опыта и кропотливой работы многих поколений ученых. Но я теперь император, а это не о честности, не о совести к кому-то абстрактному – это об эффективности и о заботе о реальных, ныне живущих, людях.

Вдоль стен выстроились писари, у каждого своя парта. Они без устали скрипели перьями, причем фиксировали не только мои слова. После проведенной с некоторыми из них беседы о том, что такое настоящий художественный и репортажный стиль, они старательно описывали в протоколах саму обстановку, детали интерьера и даже пытались передавать эмоции людей, собравшихся в тронном зале.

Я требовал живые статьи, чтобы их читали, как книги, малые рассказы. Так информация лучше запоминается, укладывается в сознании людей, большинство из которых не образованные вовсе, или «чему-нибудь и как-нибудь».

Но теперь-то мы будем учить основательно, хотя бы по нынешним временам, качественно. Не зря же тут собрались академики и будущая профессура Петербургского университета.

– Русская наука должна быть исключительно прикладной! – громко заявил я, оглядывая аудиторию. – Что означает сие требование, вам сейчас подробно переведут толмачи, но я поясню суть. Наука обязана служить на пользу государства. С одной стороны, любые открытия в механике, в химии, в металлургии и иных дисциплинах должны немедленно идти на мануфактуры и заводы, дабы ковать военную и экономическую мощь нашей державы, нашего Отечества.

Я выдержал паузу, вглядываясь в лица приглашенных иностранных светил.

– С другой же стороны, нам жизненно необходима история. История державности русской! Славная, великая история, идущая от наших корней, а не от немцев каких-нибудь заезжих, пытающихся доказать, будто мы сами управлять собой не могли. Мы должны искать и находить то, в чем были поистине велики наши предки. И кто напишет сие – русский ли человек, немец ли, француз – мне без разницы. Если труд будет честным и государству полезным, мы и деньгами щедро осыплем, и почестями не обделим. Главное – службу свою выполнять так, как должно.

Я еще раз тяжелым, цепким взглядом оглядел именитую профессуру и свежеиспеченных академиков, прибывших в Петербург со всей Европы.

Я не питал иллюзий. Я прекрасно понимал, что они приехали сюда отнюдь не для того, чтобы на славу работать ради возвеличивания неведомой им России. Они прибыли, чтобы получить легкие, шальные деньги. Кто-то клюнул на обещанные безграничные возможности и великолепно оснащенные лаборатории. Они мечтали о сытой, спокойной жизни, где никто не будет их дергать, а они смогут неспешно философствовать, выдавать абстрактные научные трактаты и тщеславно публиковаться в Европах за русский счет.

Но их ждало жестокое разочарование. Здесь им придется пахать на империю.

– В самом скором времени будет учрежден «Вестник Академии наук», – продолжил я, чеканя слова, чтобы переводчики успевали доносить смысл до иностранных умов. – Каждый из вас вменяется в обязанность минимум два раза в год публиковать в нем обстоятельную научную статью. Вы будете подробно описывать, чем именно занимаетесь и какие практические открытия были вами сделаны. Кроме того, когда откроется университет, каждый из вас будет нагружен профессорской работой и чтением лекций. Так что сидеть без дела, потягивая вино за казенный счет, здесь никому не придется.

Я выдержал театральную паузу и сменил тон на более мягкий, коммерческий:

– Но за реальные труды ваши к вам потекут и реальные деньги. Я ввожу правило: если чье-то техническое или химическое открытие будет внедрено в производство, то его создатель получит законную долю с прибылей этого предприятия. А это колоссальные деньги, господа! Столько, что вы в одночасье сможете стать богатейшими людьми Европы. От вас требуется лишь одно: изобретайте то, что реально поможет российским заводам, фабрикам и мануфактурам.

Последние слова о том, что здесь можно легально и очень много заработать, заметно оживили чопорную аудиторию. В глазах некоторых ученых мужей блеснул неподдельный интерес. Но нельзя сказать, что это в корне поменяло их изначальное отношение к делу – слишком уж прагматичным и приземленным казался им мой подход.

– Прошу великодушно простить, Ваше Величество, но как же тогда быть с науками о природе? – вдруг раздался звонкий, с легким немецким акцентом голос. – О растениях, о животных? Ведь их законы приложить к мануфактурному или заводскому производству напрямую нельзя!

Это высказался Иоганн Христиан Буксбаум. Сравнительно молодой медик и ботаник, не так давно приглашенный в Россию и уже успевший доказать свою полезность в Персидском походе. По-хорошему дерзкий, уверенный в себе. Впрочем, именно таким, с горящим взором и въевшимся в пальцы соком диковинных трав, и должен быть первый ботаник учреждаемой Академии наук. Настоящий ученый-естествоиспытатель, готовый ради редкого мха лезть в любую чащу.

Я бы пригласил еще и Карла Линнея, но, как оказалось, он еще и не в курсе того, что станет одним из знаменитейших ученых нынешнего столетия. Жаль… Наши отношения со Швецией вряд ли могут быть в будущем столь доброжелательными, чтобы шведы приезжали в Петербург в университет.

– Резонный вопрос, господин Буксбаум, – благосклонно кивнул я. – Ну, допустим, если говорить о травах, то исследовать их надлежит не токмо ради праздного любопытства, но для нужд фармакологии и Аптекарского приказа, дабы было чем лечить армию и народ. Но, как я уже говорил ранее, подробное описание природных богатств, рудных жил и красот нашей необъятной империи будет щедро оплачиваться из казны отдельной строкой. Нам нужны масштабные, подробные экспедиции, подобные той, в которой вы изволили собирать гербарии в Малой Азии. Земли наши не изведаны, и кто знает, какие полезные злаки, лечебные коренья и диковины кроются в Сибири да на восточных рубежах. Дерзайте, казна вас поддержит.

Глядя на лица ученых, я прекрасно понимал, что уже завтра кое-кто из этой блестящей плеяды начнет паковать чемоданы, чтобы сбежать обратно в уютную Европу. Тот же Леонард Эйлер, величайший математик, которого я меньше всего хотел бы отпускать из Петербурга, еще два дня назад смотрел на столицу России глазами, полными скепсиса, сомнения и откровенного неудовольствия. И скрывать свое разочарование моими утилитарными порядками он явно не был намерен.

Ну что ж. Если мы лишимся кого-то из них, даже если это будет сам гениальный Эйлер, не думаю, что империя от этого смертельно пострадает. В моей прошлой реальности тот же Эйлер годами формально числился русским академиком, исправно получал солидное жалованье из казны Российской империи, но при этом преспокойно жил и работал в Берлине, принося славу прусскому королю.

Впрочем…

– Это не учебные пособия, это… шедевр, – говорил Эйлер при нашей встрече.

Я дал ему учебник за первый курс, предназначенный Славяно-Греко-Латинской академии. Составлял я его сам, из собственного разумения. Что-то, но математику я знал хорошо, было бы сложно в моей профессии не знать. Проблема была, чтобы структурировать… Но с этим справился. Начал составлять, как в голову полезли образы тех учебников, по которым я учился. Потом только нужно было узнать, а знакома ли, например, теорема Виета нынешнему поколению. Да… Как и немало чего. А логарифмы я не стал пока трогать, даже тригонометрию еще не беспокоил. Но все в будущем.

Ученые зашептались. Я давал возможность высказаться, поделиться впечатлением. Нет, не праздно просиживать штаны они тут будут за казенный счет. Только прикладная наука. Фундаментальные же открытия можно распределять между учеными, исподволь.

Кому-то намекнуть… Мол, откуда берется электричество? Молния, статическое? А может вот потому? И вот так можно «собирать» электричество… Или: «А что будет, если накачать большой шар? Взлетит же человек?».

Для чего нам нужен такой прагматичный подход? Только лишь для того, чтобы пускать пыль в глаза и поддерживать эфемерный имидж Петербурга как одного из просвещенных центров Европы? В этом, конечно, есть свой политический смысл, но это слишком мелко, чтобы бездумно транжирить на это казенные средства, когда стране нужны пушки, сталь и новые мануфактуры.

В тронном зале повисло гробовое молчание. Все собравшиеся переваривали услышанное. Ожидаемая ими манна небесная и безусловный золотой дождь из рук русского царя на них так и не пролились.

Хотя грех им жаловаться. Но и без крыши над головой не оставили, и денег дали, на паек, далеко не скромный, поставили. А еще прямо сейчас ударными темпами строились добротные, просторные коттеджи для академиков. Пока это место на Охте считается пригородом Петербурга, но город растет так стремительно, что скоро Охта станет чуть ли не новым центром столицы.

Туда, повыше, мы и смещаем основное каменное строительство. Судя по всему, полностью избежать катастрофических затоплений Северной Пальмиры в этой эпохе не получится. Но минимизировать ущерб от наводнений, особенно самых злостных, мы обязаны.

К моему огромному сожалению, как наш главный инженер Миних ни бился с чертежами, как ни ломал голову над тем, чтобы выстроить, создать проект, надежных защитных дамб в устье Невы – в ближайшее время осуществить этот циклопический проект не выйдет. Не с нынешним уровнем развития механики и гидравлики. Помнится мне из прошлой жизни, что колоссальная дамба, которая окончательно закрыла Петербург от нагонной балтийской волны и не дала стихии развернуться, была достроена лишь в нулевых годах двадцать первого века…

Отогнав несвоевременные мысли о далеком будущем, я еще раз тяжелым, но ободряющим взглядом окинул всех присутствующих в зале академиков и едва заметно улыбнулся. Игра началась.

– У России щедрая душа, господа, – веско подытожил я. – Но мы щедры лишь к тем, кто поистине работает на благо нашей империи. Если кто-то из вас разочарован моими условиями и хочет уехать прямо сейчас – мы никого силком не держим. Вернете, разумеется, те подъемные деньги, что уже получили по прибытии в Петербург, и в остальном вы абсолютно вольны возвращаться в свои Европы. Но предупреждаю: как только вы подпишете контракты на государеву службу, где будут жестко прописаны ваши обязанности, кои вы должны будете исполнять неукоснительно – пути назад уже не будет, пока не истечет полный пятилетний срок. Выбор за вами.

Сказав это, я тяжело поднялся с кресла и, не оглядываясь, покинул тронный зал, удаляясь в свой рабочий кабинет. Пусть думают. Дальше с ними должен был говорить Остерман. Мы заранее оговорили с Андреем Ивановичем, какие именно финансовые «пряники» и карьерные «плюшки» он пообещает этим ученым мужам в кулуарах, искусно играя роль доброго вельможи при суровом царе.

Я же свою главную задачу на сегодня выполнил: озвучил сам фундамент, на котором отныне будет строиться вся русская наука.

Она обязана быть прикладной! А если нет – ну и зачем нам, спрашивается, такая наука, бездонно сосущая золото из казны ради отвлеченных философских бесед?

Тем более что у меня в рукаве спрятан один колоссальный, невидимый никому козырь. В моей голове, из прошлой жизни, осталось столько обрывков школьной программы, университетских знаний и просто научно-популярных фактов, что фундаментальные открытия в России могут теперь совершаться один за другим, хоть каждый год. А то и чаще! И это будут такие прорывные вещи, которые полностью перевернут многие устоявшиеся понятия в физике, механике или химии.

На самый крайний случай, если уж намеками не выйдет… Да, пусть я сам ни разу не физик-теоретик и уж тем более не химик. Но неужели я, опираясь на память человека двадцать первого века, не смогу своими словами сформулировать для них закон сохранения массы и энергии? Или закон Ома для электрической цепи? А основы аэродинамики, принципы работы паровой машины, законы термодинамики – да мало ли еще открытий, которым в текущей реальности суждено быть сделанными лишь в конце восемнадцатого или даже в девятнадцатом веке?

Мне совершенно не нужно помнить всё досконально, с безупречным математическим аппаратом и сложными формулами. Моя задача – задать верный вектор, обозначить базовые принципы и указать, где именно нужно копать. А для черновой работы у меня теперь есть целая Академия – первоклассные исполнители, светлые, гениальные головы. Они смогут запереться в своих великолепно обставленных лабораториях и с помощью серий опытов методично доказать то, что я им как бы «случайно» подскажу на аудиенции.

А ведь в науке знать наверняка, что некое явление возможно, что это абсолютная истина и нужно лишь найти к ней теоретическое обоснование – это уже больше чем половина гениального открытия!

Так что русской науке однозначно быть и процветать. Но главное, чтобы она не пылилась в кабинетах, а с первых же дней начала работать как часы, немедленно внедряя всё новые и новые способы производства на сталелитейных, оружейных и ткацких мануфактурах империи.

* * *

Хивинское ханство.

5 октября 1725 года.

Солнце над пустыней Каракумы никак не любило людей. Днем оно палило так, словно хотело выжечь из людей не только влагу, но и саму душу. А вечером вдруг подступал такой холод, что невольно вспоминались русские трескучие морозы. Но они были свои, родные. Тут все было чужим.

Песок скрипел на зубах, забивался под воротники суконных мундиров, натирал до кровавых мозолей. Но они шли. У них не было вариантов, как поступить иначе.

– Давай, не робей! – выкрикивал он, тот, чья власть недавно, чуть больше чем полгода назад казалась незыблемой, вечной, пока только он живет.

Светлейший князь, но с приставкой «бывший», Александр Данилович Меншиков, он же бывший генерал-губернатор, бывший первый вельможа империи… во всем бывший, кроме как, что ныне – изгнанник. Он ехал во главе колонны на высоком туркменском ахалтекинце.

– Братцы, еще немного… – подбадривал Меншиков.

Он вспомнил… вдруг вернулась та память, как он шел в бой с именем государя, как не щадил себя. Нынче возраст уже не тот, но вспомнил… И не собирался отступать.

«Меншиков еще покажет, что не зря щи золотой ложкой черпал,» – подбадривал он себя в перерывах между тем, как мотивировал своих офицеров и солдат.

От его роскошных, расшитых золотом бархатных камзолов не осталось и следа. Сейчас на нем был простой, выгоревший на солнце до белизны офицерский сюртук, лицо обветрилось и потемнело, став похожим на старую медь, а в глазах горел холодный, лихорадочный огонь.

Да и все воинство точно не походило на тех красавцев, одетых в новые мундиры, преображенцев и других гвардейцев и не только их. Теперь могло быть стыдно за такой внешний вид. А вот за внутреннее наполнение, нисколько.

– Помните письмо государя нашего! – кричал Меншиков и его слова передавали дальше.

Все слышали о письме. Даже те, кому оно напрямую не предназначалось, тоже слышали. И отряды башкир, и охотники, считай ополчение Тобольска, Уфы, и яицкие казаки. Восемь тысяч солдат и других вооруженных людей знали…

«Прощение всем за подвиги их. Императорская милость за свершения…» – как мантру постоянно повторял в голове Александр Данилович строки из письма.

Он вспоминал тот день в Петербурге. Холодный взгляд государя. Тяжелые слова, падающие как камни: «Воровал ты, Алексашка, без меры. Гордыня твоя небес достигла. По всем законам – на плаху тебе дорога, или в снега, в Березов. Но дам я тебе один шанс искупить вину кровью. Не своей. Вспомни Бековича-Черкасского, которого хивинцы десять лет назад извели. Пойдешь в Хиву. Вернешь долг. И пока не принесешь мне ключи от города и голову хана – в Россию не возвращайся».

И не только эта задача стояла перед Меншиковым. Ему чуть ли не с нуля нужно было заняться укреплением русского присутствия в регионе и дальше, на Восток, к Китаю. Задачи не на один год. Но чтобы вернуть хоть часть своего положения при дворе, Меншиков был готов на такие свершения.

Государь ударил его по самому больному – по самолюбию, но одновременно дал в руки армию: пять тысяч отборных регулярных солдат, драгун, да три тысячи яицких и сибирских казаков.

Десять лет назад князь Александр Бекович-Черкасский пошел в эти пески и сгинул. Хивинский хан Ширгази принял его с почетом, поклялся на Коране в вечной дружбе, уговорил ради удобства прокорма разделить русский отряд на пять частей… а ночью вырезал всех до единого. С самого Бековича сняли кожу и натянули на боевой барабан.

Меншиков усмехнулся пересохшими, потрескавшимися губами.

– Я тебе не Черкасский, зверь азиатский, – прохрипел Александр Данилович, вглядываясь в дрожащее от зноя марево горизонта. – Я тебе такой барабан устрою, что вся степь до самого Ирана содрогнется. Государь поймет, что я еще чего-то стою.

Несмотря на то, что поход был почти что спонтанным, к нему успели подготовиться. Под сотню колодезников были в войске Меншикова, бочки с водой везли. У каждого были бурдюки с водой и много вяленного мяса. А в Малом Жусе, в целом союзном к России, были куплены верблюды. Благо в деньгах стеснения не имелось.

Дисциплину Светлейший установил поистине железную, звериную. За глоток воды без приказа – расстрел на месте. За сон на карауле – битье шпицрутенами до смерти. За попытку бросить амуницию в песках – виселица. Солдаты боялись его больше, чем жажды, скорпионов и хивинской конницы вместе взятых. Но они шли вперед и не теряли строя. Через пустыню двигалась не толпа обреченных, а ощетинившаяся штыками стальная машина империи.

Попытки остановить такую силищу, по местным меркам, так и огромную, были. Нет, хивинский хан имел численно большее войско. Вот только противопоставить европейской ружейной тактике, как и артиллерии, ничего не мог. Комариные укусы были, но стоило какому отряду хивинцев решить, что они-таки смогут серьезно пощипать русских, так улепетывали ощипанными петухами уже через полчаса боя.

И вот награда: впереди сады, каналы и глинобитные стены. Хива.

Глава 9

Хива

6 октябра 1725 год

Надир-хан явно хотел разойтись миром. Но миром, купленным за звонкую монету, а не оплаченным кровью. Ему описали того, кто привел войско под стены Хивы. Мол, продажный, откупиться – самое то. Ну и попробовать сделать то, что уже получилось: обманом истребить пришлых. И тогда ханство вновь уважать станут.

Ведь могли быть поползновения на Хиву от соседей. Однако та выходка, когда хан смог разобраться с экспедиционным отрядом Бековича, сильно подняла авторитет ханства.

Слухи в Каракумах летели быстрее боевых стрел. Вести о том, что Белый царь Севера одним страшным, размашистым ударом сокрушил Крымское ханство, уже пропитали дворцы Хивы липкой тревогой. И не только Хивы. Вся степь была в задумчивости, а что будет дальше, не пришел ли новый хозяин. И то, что русские обосновали завоевание Крыма, как окончание борьбы за наследство Западного Улуса, Большой Орды, тоже не прошло мимо.

Нельзя сказать, что Надир-хан впал в панику. Нет, за годы абсолютной власти он оброс непробиваемым панцирем самоуверенности. В конце концов, расплата за прошлые преступления – за вероломно вырезанный русский отряд князя Бековича – так и не настигла Хиву. Казалось, так будет всегда.

Но теперь у ворот стоял светлейший князь Меншиков. Надир-хан прекрасно знал, кто это такой. Он был уверен: с этим алчным, прожженным сподвижником Северного царя можно договориться. Вопрос стоял лишь в цене – сколько именно пудов бухарского золота и персидского серебра придется отсыпать, чтобы насытить утробу этого продажного, но дьявольски умного полководца.

– О Великий Хан, нам нужно дать бой, – горячо шептали правителю в правое ухо беки-ястребы, в основом из молодых. – Они привели с собой горстку. Не больше десяти тысяч сабель. Пустыня выпила их силы, они измотаны! Нужно только ударить.

– О Свет Хивы, это совсем другая армия, – осторожно, с поклоном, вливали в левое ухо свою правду старые мудрые беки. – У них мало людей, но у них пушки нового строя. Да, на наших стенах тоже стоят двенадцать медных орудий, но у нас в подвалах почти нет пороха. Мы не готовились к большой осаде! Давай откупимся, выиграем время. Через десять лет мы встретим их иначе. Поднимется Персия, она всегда подымается, ну не станет же она вассалом султана, обязательно вступит в игру Исфахан, а если нет – сюда придут османы, янычары султана станут нашими союзниками!

Но у Надир-хана была одна опасная черта характера. Свойство истинно восточного владыки: даже понимая правоту советников, он из гордости никогда не поступал в точности так, как ему указывали. Его властное эго требовало перекроить любой совет под себя.

– Мы дадим им бой, – голос хана эхом отразился от изразцовых сводов тронного зала, повергнув диван в оцепенение. – Но по моим правилам. Под стенами стоят двадцать пять тысяч моих всадников. В самой Хиве еще пять тысяч пешей гвардии. Выкатить орудия на стены! И пусть Меншиков увидит наши мушкетные полки. Не стрельнут, ну и ладно, но они у нас есть. Покажите русскому князю, что у нас тоже есть отряды, изрыгающие огонь. Из их же, русских пищалей, снятых с трупов много лет назад!

Беки растерянно переглянулись.

– Повелитель… – осмелился подать голос старший тысяцкий. – Так мы идем проливать кровь? Или мы лишь пугаем урусов лязгом оружия, чтобы сесть за ковры переговоров?

Губы Надир-хана изогнулись в хищной, волчьей усмешке.

– А какие могут быть торги, если не окропить песок кровью? Разве невольничьи рынки Ургенча уже переполнены? Пусть эти русские и те степные псы, что притащились вместе с ними, сначала станут нашими рабами. Мы ударим, возьмем полон, а уже потом – будем говорить.

– Как так? – не поняли все, но отважился уточнить лишь военачальник Вали-Ахмед. – Зачем же говорить с рабами?

– Ну или иначе… повоюем, покажем силу, поговорим, разобьем… разобьем, – словно бы отмахнулся от своего военачальника хан.

С того самого дня, как дозорные донесли, что русские колонны пересекли границы – выжили, не сдохли от жажды, несмотря на то что купленные проводники сутками кружили их по мертвым пескам, – хан начал улыбаться. Он улыбался часто, широко, не к месту. Его свита, не понимая причин такого странного веселья, на всякий случай стала вторить владыке: придворные скалили зубы, неестественно смеялись, демонстрируя восторг.

Но никто из них не догадывался, что за этой застывшей маской веселья Надир-хан прятал холодный, сковывающий нутро ужас.

Его советники то ли гнали от себя эти мысли, то ли боялись озвучить их вслух, но геополитическая петля вокруг Хивы уже затягивалась. Приход Меншикова означал конец прежнего мира. Русские пришли, и, судя по их стальной поступи, уходить они не собирались.

Хан понимал страшную вещь: даже если он сейчас бросит все силы и чудом разобьет корпус Меншикова в локальной стычке, это станет концом. Хрупкая система сдержек и противовесов, державшая Среднюю Азию от большой резни, рухнет. Ощутив, что Хива истекла кровью в бою с урусами, соседняя Бухара тут же воспрянет духом и уже завтра ударит в спину. А на севере словно голодные волки уже насторожили уши казахские ханы. И Абулхаир из Младшего жуза, и Самеке из Среднего – оба спали и видели, как бы растерзать ослабевшую Хиву на куски.

Ситуация усугублялась еще одной, тщательно скрываемой тайной. Кровавая демография Хивинского ханства была такова, что невольников в нем скопилось едва ли не больше, чем свободных подданных хана. Если в самой столице по улицам бродили толпы рабов славянской наружности, плененные армяне и грузины, то в отдаленных городах, куда чужеземные купцы заглядывали редко, хватало и других невольников.

В рабские колодки заковывали всех подряд, в том числе и братьев-мусульман, единоверцев из соседних земель. Немало было бухарцев. Это была гигантская пороховая бочка. И Меншиков уже поднес к ней горящий фитиль.

– Прочти мне еще раз, что пишет этот урусский шакал в тех письмах, что рассылаются всем моим соседям и подданным моим, – глухо потребовал хан.

Слушать эти слова было физически тошно, словно глотать толченое стекло, но правитель заставлял себя. Он лихорадочно искал выход из сжимающегося капкана.

Писец, вжав голову в худые плечи и дрожа мелкой дрожью, низко поклонился. В его руках шелестел плотный лист бумаги – одна из тех сотен прокламаций, что исправно ложились на ханский ковер уже несколько недель.

– «…Сей лживый владыка не смотрит на то, единоверец у него в неволе или иноверец, – срывающимся голосом читал писец. – Он жаждет лишь унижать и грабить даже братьев по вере. Встаньте, народ вольный! Сбросьте цепи, бейте хивинских шайтанов!»

– О Великий, неужто тебе доставляет удовольствие раз за разом глотать этот яд? – не выдержал стоявший у мраморной колонны бек Вали-Ахмед, командующий ханской конницей. – Зачем ты слушаешь лай неверной собаки?

Хан резко подался вперед. Лицо его потемнело от прилившей крови.

– А тебе, Вали-Ахмед, лишь бы стрелы по степи пускать! – сорвался на крик правитель, теряя драгоценное самообладание. – Твой умишко не способен понять: война теперь идет не только на поле брани! Она идет в умах! В умах наших рабов и дехкан!

Казалось, этот проклятый Меншиков притащил с собой через мертвые пески не только артиллерию, но и целую армию писарей с походными типографиями. Подметные письма разлетались как саранча по ветру, сея смуту не только в Хиве, но и в Бухаре, и в кочевьях казахов.

– Иди, Вали-Ахмед! И без головы этого уруса не возвращайся! – в бешенстве ревел хан, указывая перстнем на двери. – Я дал тебе отборные тумены, а сюда приползла измотанная горстка северных оборванцев! А ты уже готов загнать коня, убегая от их теней⁈

Бек скрипнул зубами. В его глазах полыхнул непокорный огонь. Он поклонился – но едва заметно, не так низко, как требовал древний этикет. И, не сделав положенных семи шагов спиной назад, почти сразу развернулся, подметая ковры полами халата, и тяжело зашагал к выходу.

Невиданная дерзость. Хан проводил широкую спину военачальника взглядом, чувствуя, как под ребрами ворочается липкий страх. Вали-Ахмед – не первый и не последний, кто позволит себе подобный демарш. Здесь, в раскаленном котле Средней Азии, на стыке цивилизаций, признавали лишь одно божество – Силу. Ум, хитрость и богатство шли следом. Если железная хватка ослабла, назовись ты хоть Царем Царей, хоть самим Императором Вселенной – уважения не прибавится. Стая разорвет слабого вожака.

Впрочем, законы власти пахнут кровью везде одинаково.

* * *

Александр Данилович Меншиков ждал.

Единственным изъяном в его безупречной диспозиции оказался дождь. Аномальный, тяжелый, выматывающий душу ливень превратил сухую землю в чавкающую жижу. Но ведь это скорее даже на пользу. Русское войско только на четверть конное, а вот хивинцы поголовно всадники. Кавалерия в такой грязи… Конная атака обессмыслена.

Тем не менее, русский лагерь обустраивался со страшной, неумолимой эффективностью. В короткие окна между ливнями вокруг ставок выросли сотни небольших глинобитных укрытий и бараков. И строили их отнюдь не солдаты – Меншиков, не моргнув глазом, согнал на земляные работы местное население из окрестных кишлаков.

Стройка шла даже сейчас, под секущим дождем. Месить и класть глину в лужах казалось делом невозможным. Но разве светлейшего когда-нибудь волновало слово «невозможно»? Узнав, что в зинданах у некоторых хивинских баев томятся православные невольники, Меншиков пришел в ярость и без суда вздернул виновных на виселицах. Кровавая, показательная расправа возымела мгновенное действие. Под страхом такой же смерти хивинцы голыми руками творили чудеса, опровергая законы физики и возводя стены под проливным дождем.

Светлейший князь берег своих. Он не давал надрывать спины ни бывшим гвардейцам, ни сводным отрядам «охотников»-добровольцев. И хотя русские мужики, собираясь в поход, предусмотрительно набрали с собой не только плотницких топоров, но и добротных кованых лопат, Меншиков запретил им марать руки.

Солдаты чистили замки мушкетов, берегли порох, вели разведку, имитировали атаки, ну и отдыхали. Грязную работу в империи Меншикова всегда делали те, кто ее проиграл.

Глину под проливным дождем месили бывшие рабовладельцы. Гордые баи и надменные мурзы теперь по колено в грязи возводили стены для русского лагеря. Александр Данилович считал это высшей формой справедливости. Как и то, что по окончании работ большинство из них непременно отправится к праотцам.

Пальцы светлейшего так и чесались отдать приказ – вырезать под корень всех, в чьих зинданах и кочевьях были найдены изможденные русские невольники. Но близился час переговоров. Нужно было говорить. Меншиков прекрасно знал правило большой политики: когда проливаются реки крови, дипломатия замолкает, и начинается резня до последнего вздоха. Пока же кровь лилась по капле, оставляя пространство для торга.

Тем временем армия Надир-хана уже вторые сутки стояла под проливным дождем у главных ворот столицы. Кони вязли в раскисшей земле, люди коченели и теряли волю. А Меншиков, словно издеваясь, приказал своим сотням постоянно имитировать атаки. Русские драгуны и союзная степная конница раз за разом с гиком вылетали из пелены дождя, неслись на позиции хивинцев, заставляя тех в панике хвататься за отсыревшие фитили мушкетов, – и в последний момент осаживали коней, разворачиваясь обратно.

Учитывая, что грязную работу в лагере делали пленные, эти ложные атаки стали для отдохнувших русских солдат единственной забавой. Развлечением, позволяющим выпустить пар. Особенно после того, как Меншиков железной рукой пресек в лагере любое насилие и мародерство.

И нет, светлейший князь не превратился в гуманиста. Просто он, как никто другой, знал: вседозволенность и вакханалия разлагают армию быстрее чумы. За мародерство теперь вешали. Впрочем, на самого главнокомандующего эти строгие правила не распространялись – свой личный, буквально на днях собранный из самых красивых пленниц гарем Александр Данилович распускать не собирался.

– Едут! Переговорщики едут! – раздался хриплый крик дозорного со смотровой вышки, сколоченной из драгоценного в этих краях саксаула.