Текст книги "Добить льва (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Ну да, вот такой я, наверное, сухарь. Отнюдь не трепетный романтик. Предлагать любимой женщине замужество не в лунном свете, шепча нежные слова, а вот так: буднично отдавая приказ главе тайной канцелярии проанализировать политическую обстановку и просчитать, как оно всё сложится, случись княжне Кантемир стать моей женой. Сухо, прагматично, как военный устав.

Она судорожно вздохнула, тонкие пальцы нервно скомкали шелковую ткань платья.

– Ваше Императорское Величество… – голос ее дрогнул, но тут же налился неожиданной, звенящей твердостью. – Но вы… вы ведь даже не спросили меня.

Она смотрела на меня в упор, явно растерявшись от безжалостного напора государственной машины, которая только что неуклюже проехалась по женским чувствам. Но природная гордость княжны брала свое.

Я опешил. Самодержец Всероссийский, привыкший, что его слово – закон для миллионов, вдруг почувствовал себя провинившимся мальчишкой.

– А ты… разве не согласна? – искренне удивился я, даже подавшись вперед в кресле.

Повисла тяжелая, густая тишина.

– Нет, – глядя мне прямо в глаза, тихо, но непреклонно ответила она.

Глава 7

Петербург.

29 сентября 1725 года.

– Это никуда не годится! – в ярости кричал я, с треском разрывая плотные листы пробных ассигнаций и швыряя обрывки на сукно массивного дубового стола. – Что это за бумага, чёрт вас дери⁈ Что за расплывшиеся чернила⁈ А оттиск? Стыдоба, а не деньги!

Я потер испачканные сажей и краской подушечки пальцев. Перспектива ввести в оборот удобные бумажные деньги, о которых я так мечтал, с каждой такой демонстрацией казалась мне всё более и более отдалённой. И не потому, что экономика не готова, как раз тут все ровно. А исключительно из-за технической стороны дела.

В казне случились и первые поступления серебра с Демидовских приисков. Золото с Урала пришло, и не мало. Может, сработала ревизия? Как тайная, от Тайной канцелярии, подставные специалисты из иностранцев, завербованные Девиером, так и очевидная, официальная. Но золото и серебро с Урала у нас есть. По весне я рассчитываю получить презренный металл с Миасса.

Но бумаги нет, чернил нет…

– Что ты на это скажешь, Посошков? – я тяжело оперся кулаками о столешницу, сверля взглядом нашего выдающегося экономиста.

Иван Тихонович, одетый в строгий, темный камзол, почтительно склонил голову.

– Потому ты в почти черном камзоле, что словно на похорона приехал? Хоронить проект бумажных ассигнаций?

– Нет, ваше величество. Мы найдем возможность поправить, улучшить, – сказал он.

– Правильно, ибо нет нерешаемых задач! – сказал я, похлопав по плечу своего министра экономики.

Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, выражало прагматичную покорность. Но и усталость. Не привык старик в таком режиме работать. Да никто не привык, что я спрашиваю каждую неделю за проделанную работу и составляю им план на следующие семь дней. Да и возраст. Но он учит Скорняка Петьку. И я его учу. И еще есть парнишка смышленый. Так что смена будет. А там и университетские подоспеют.

– Ваше Императорское Величество, вы совершенно правы-с. С такой дрянной бумагой нам никак не справиться с тем, чтобы заставить торговых людей расплачиваться ими. Не поверят-с. За фальшивку сочтут.

Зная наперёд мировую историю денег, я предполагал несколько иной эффект. Я прекрасно помнил, что сразу при введении бумажных денег в оборот они пользовались бешеной популярностью из-за удобства транспортировки и порой даже стоили больше, чем полновесные серебряные или золотые монеты. Удивительный экономический феномен! Но длился он ровно до того момента, пока жадные правительства не начинали закрывать все бюджетные дыры при помощи безудержной работы печатного станка. Чтобы постараться сохранить баланс, мне предстояло ювелирно работать над устойчивостью курса бумажных денег. Но как это сделать, если сама основа рассыпается в руках?

– Всё, остаётся только ждать, когда прибудут мастера из Северной Италии. Может быть, хоть у них что-то получится, – в раздражении бросил я, окончательно выбраковывая всю партию ассигнаций, которые мне предоставляли уже в пятом или шестом виде.

Я взял один из уцелевших листов, поднес его к свету, падающему из высоких свинцовых окон.

– Да, тиснение тут есть. Гербовая печать – тоже. С ними еще ладно, допустимо, хотя можно и лучше. Но водяные знаки у нас решительно не получаются! А ведь я доподлинно знаю, что в Северной Италии их ставят уже больше века! Так что попробуем всё же сперва сделать надежные деньги. Такие, чтобы они при первом же обращении в потных купеческих руках не рассыпались на волокна, да чернила чтобы не смазывались. А уж потом будем вводить их в оборот по всей империи.

Я тяжело вздохнул, чувствуя, как пульсирует жилка на виске. Настроение было ни к черту.

– Все свободны! – резко бросил я, отворачиваясь к окну. – И готовим трехмесячные отчеты по работе министерств. Бестужев, поторопи всех министров. Не будет на следующей седмице, не будет у меня этих министров.

Стоявшие у дверей вице-канцлер и министр экономики удивлённо переглянулись. Слишком легко сегодня они отделались. Никто по мордасам не отхватил, красного словца я не задвинул, по матушке не послал. Словно бы и не совещание по экономике было, а дружеская посиделка.

Послышался легкий шелест дорогого сукна и шелка – они не привыкли к тому, чтобы государственные совещания у Императора заканчивались так быстро и обрывисто. Но спорить не посмели. Отвесив глубокие поклоны, сановники бесшумно попятились к выходу и скрылись за тяжелыми резными дверями.

Как прикажете заниматься государственными делами, мануфактурами и бюджетом, если в голове, словно заевшая пластинка, крутится только одно?

«Нет. Вот так я не хочу быть твоей женой. Лучше быть в рабах постельных, кукушкой ночной… Но если уж женой, то по любви, а не по принуждению! И не буду… не буду…»

Эти слова прозвучали с прекрасных уст Марии Дмитриевны еще вчера, но до сих пор жгли меня каленым железом. И для меня, признаться, это было сущим ударом. Ударом под дых. Таким, который сейчас я никак не мог пережить в себе, чтобы не сорваться и не пойти объясняться снова.

– Ну тогда и ступай прочь! – в сердцах выкрикнул я ей тогда, ударив кулаком по стене.

А что ещё я мог ответить? Я чувствовал, как впервые меня в этом теле и в этом высочайшем статусе если не унизили, то нагло пошли поперёк моей воли. А ведь я тоже человек. И, чего уж греха таить, я тоже упиваюсь этой безграничной властью монарха, стараясь только лишь не забывать о том, что эту самую власть нужно еще и постоянно подтверждать жесткими действиями.

Свою строптивую женщину я вчера прогнал прочь из покоев. Но от этого мыслей о ней стало только больше. Как тут поступить? Кардинально рубить сплеча, по принципу «с глаз долой – из сердца вон»? Отправить Марию куда-нибудь подальше, в дальнее имение или монастырь, чтобы и соблазна у меня не появлялось бросить все государственные дела и поехать вслед за ней?

Я резко развернулся, вышел из просторного кабинета и, кивнув вытянувшимся во фрунт гвардейцам у дверей, быстрым шагом направился по длинной анфиладе дворца в свои личные покои.

Там, на прикроватном столике, в свете мерцающего канделябра меня ждал недавно привезенный сатирический роман Монтескьё – «Персидские письма». Толстый том в дорогом кожаном переплете. Мне необходимо было отвлечься. Я надеялся на приятное и увлекательное чтиво.

А еще нужно же быть в духе того вольнодумства и просвещения, которое сейчас начинает незаметно, но верно полонить умы европейцев, в том числе и самых передовых русских дворян. Быть может, хитроумный француз Монтескье подскажет мне, как управлять не только империей, но и собственным сердцем.

Я зашёл в свою спальню – просторную, обставленную со спартанской строгостью, к которой я уже успел привыкнуть, и совершенно одинокую. Ну, если не считать расторопной служанки Греты, которая как раз перед моим приходом закончила прибираться и, должно быть, сразу же спинным мозгом почувствовав моё скверное настроение, бесшумной тенью выскользнула за дверь.

Усталость правителя имеет накопительный эффект. Она оседает где-то между лопаток свинцовым грузом. Каждому человеку нужна хотя бы крошечная отрада, а я полноценный, душевный отдых ощущал лишь в тот недолгий период, когда мы ехали с Машей из Крыма в Петербург. Удивительное дело: сейчас, оглядываясь назад, даже сам момент дерзкого покушения на меня как-то сглаживался, бледнел под мощным напором тех ярких эмоций, что подарила мне эта женщина. А это о многом говорит.

Вот и сейчас. Я раскрыл тяжелый том в кожаном переплете, вчитался в строки Монтескьё, пару раз криво усмехнулся его немудрёным французским шуткам. Забавно, но я уже начинаю воспринимать местный юмор более живо, постепенно вживаясь в эпоху и её нравы. Мои размышления прервал деликатный стук в массивную дверь.

В приоткрывшуюся щель показалось широкое, усатое лицо моего верного денщика Корнея.

– Государь, к вам дочь пришла, цесаревна Наталья Петровна, – вполголоса, словно боясь спугнуть тишину, сообщил он.

Как-то ненароком, сама собой, по лицу поползла теплая улыбка и прочно обосновалась на губах. Эту маленькую, не по годам мудрую девочку, в которой уже сейчас чувствовались задатки истинной царственности, я искренне обожал.

Раньше я думал, что Лизка – моя главная и единственная отрада. Но сейчас, нисколько не умаляя любви к неугомонной Елизавете, я видел, что самая младшенькая в моём обширном семействе прочно занимает далеко не последнее место в моей душе.

Дверь распахнулась шире, и в спальню чинно вошла Наташенька в тяжелом бархатном платьице.

– Ваше Императорское Величество, дозволите ли? – ангельским голоском, словно хрустальный колокольчик, зазвенела она, приседая в безупречном реверансе.

– Прекращай чиниться! – я отложил книгу и протянул к ней руки. – Иди сюда, садись рядом. Чем обязан визиту столь занятой прелестницы? Закончились ли на сегодня уроки?

Она забралась на стоящую рядом банкетку, расправила юбки и серьезно посмотрела на меня.

– Батюшка, так ты же сам не даёшь мне в полную силу учиться. Всё бережёшь, как зеницу ока. А я уже совсем не хворая, я уже и в Летний сад гулять хочу ходить, – пожаловалась она, смешно наморщив носик.

– Добро, поговорю с доктором Блюментростом. Послушаем, что этот лекарь скажет, – пообещал я, погладив её по светлым волосам.

– Он скажет, что ты подумаешь. Трясется весь рядом с тобой, боится не угодить. Прям жалко…

Я рассмеялся.

– Ничего… зато как нынче служит! И вакцинацию проводит, и учениками озаботился, вон и школу повитух с Евдокией открывать будут скоро.

И вдруг она посмотрела на меня таким глубоким, пронзительным и серьезным взглядом, что я невольно внутренне съёжился. На меня словно смотрела не моя маленькая дочь, а взрослый, умудрённый горьким опытом человек. На миг, лишь на один сумасшедший миг, в голову закралась невозможная мысль: а что, если она тоже, как и я?..

Но нет. Конечно же, нет. Глупости. Просто мы, родители, в суете дел часто не замечаем взросления собственных детей. Порой не хотим видеть того, что они уже всё замечают и многое понимают. Пытаемся неуклюже оградить их от житейских сложностей, заперев в золотой клетке детства.

– Батюшка, ты сам не свой, – тихо, но твердо сказала Наталья Петровна. – Ты уже два дня как никого не огрел своей тростью. Ты смурной на обедах и на ужинах, ни одного каламбура за столом не высказал. Батюшка… хочешь, я сама поговорю с Марией Дмитриевной?

Если бы я сейчас не сидел в глубоком кресле, то точно плюхнулся бы в него от неожиданности. А если бы у этого кресла не было высокой, надежной спинки, то, наверное, опрокинулся бы навзничь. Это же надо такое заявить!

– Душа моя… но это дела уже взрослых людей, – с трудом нашелся я что ответить, чувствуя себя глупо застигнутым врасплох. – А я взрослая, – ничуть не смутившись, парировала она. – Некому с тобой больше об этом поговорить по душам. Сестры мои совсем обабились, одни наряды да кавалеры на уме. Наташка, племяшка моя, кроме брата своего, Петьки, вообще ничего вокруг не видит. Кто о тебе ещё позаботится, государь?

У меня аж в горле запершило от внезапно подступившего кома. Я растерянно смотрел на эту маленькую девочку в пышном платье, сжимающую ручки на коленях, и решительно не знал, что на это ответить. Вся моя императорская спесь вмиг куда-то улетучилась.

– Какая же ты у меня… взрослая и разумная, – хрипло произнес я, подаваясь вперед и целуя её в лоб. – Спасибо тебе. Но давай эту беду мы всё же сами с Марией Дмитриевной решим. Ладно?

Мне безумно хотелось спросить малявку, почему же она так горячо печётся именно о ней, о чужой, по сути, женщине? Почему, к примеру, как и все дети в её возрасте, она не плачет и не думает о том, чтобы воссоединить родителей? Но я прикусил язык. Посчитал, что какой бы взрослой она ни казалась, какие бы недетские, серьезные государственные вопросы ни поднимала, она всё равно ещё ребёнок. И нечего теребить хрупкую детскую психику.

Сейчас нужно было лишь наслаждаться тем, что это – твой ребёнок. Что среди всего этого придворного фальшивого блеска, интриг и лести она видит в тебе простого, живого человека, а не только грозного самодержца. И это, признаться, пробирало до слёз. Я настолько умилился, что поспешно отвернулся в сторону, делая вид, что поправляю фитиль свечи, чтобы незаметно смахнуть ту одинокую, предательскую слезу, которая вдруг налилась и горячо скатилась по щеке в усы.

– Ну… поговори с Марией Дмитриевной! – сдавленно произнес я, прочистив горло. – Тогда я могу попросить её, чтобы она пришла ко мне в покои на разговор? – глаза девочки радостно блеснули. – Ну попроси! – я развел руками, окончательно сдаваясь.

Маша ведь никуда не уехала. Она по-прежнему находилась в Петербурге. Они с братом Антиохом делили относительно небольшой, но уютный особняк в строящемся районе Невского проспекта. В конце концов, я ведь не отстранил её от государственных дел после нашей ссоры.

Мой указ никто не отменял: я во всеуслышание объявил, что впервые в истории России женщина официально, без каких-либо оговорок, становится государственным сановником. Почитай что министром Просвещения, наравне с лучшими умами Империи. Я доверил ей чисто мужские дела, и отступать от этого не собирался.

Да и вообще, все эти средневековые уходы в монастырь… Я отчаянно не хотел применять это к Катьке. Какой бы моя законная жена ни была, как бы ни согрешила против меня, но всё же она сделала для меня в прошлом крайне немало. Всю свою жизнь положила к моим ногам, хотя её клетка всегда была богато украшена золотом и бриллиантами. Но даже её, виновную, я не собирался насильно стричь в монахини и гноить в сырой келье.

Тем более, теперь у меня имелся, грубо говоря, свой собственный «карманный патриарх» в лице Святейшего Синода. Уж они-то, если я прикажу, обязательно найдут богословскую лазейку и придумают, как официально обосновать наш развод, хотя в строгом православии такого понятия и в помине нет.

Например, вполне весомым обоснованием для расторжения брака станет то, что Екатерина больше физически не может рожать наследников. А может она на самом деле или не может – это уже вопрос десятый. Мой лейб-медик Блюментрост с поклоном напишет и скрепит печатью абсолютно любое медицинское заключение, которое я ему продиктую.

Можно было, конечно, развестись по сумасшествию жены. Или пойти радикально: публично обвинить её в посягательстве на государственную власть и соучастии в покушении на меня. Но вот последнего делать решительно не хотелось. Слишком много крови и грязи.

И одна из причин моего милосердия заключалась в том, что старшие дочери весьма грамотно и трезво оценили обстановку. Они не то что не винили меня в том, что я отослал их провинившуюся мать под домашний арест в Стрельну – напротив, они были мне искренне благодарны. Девочки в страхе ожидали куда как более жесткой, типично «петровской» расправы: плахи или ледяного каземата. А я сохранил ей жизнь и комфорт.

…Малявка легко соскользнула с банкетки, сделала изящный книксен и упорхнула за дверь – заниматься моими сложными сердечными делами.

С одной стороны, казалось бы, как-то не по-мужски это – императору прятаться за спину маленькой дочери. Но с другой стороны… Я смотрел ей вслед, и в груди росла гордость. Вот если я и видел в ком-то из своего потомства истинно царственную хватку, ледяной ум и возможность уверенно взять в руки тяжелое кормило государства, то это была именно Наталья Петровна.

Да, мой внук, юный Петька Алексеевич, тоже вполне подходил для престола. В последнее время мальчишка взялся за ум и показывал весьма неплохие результаты: в точных науках, в верховой езде, в фехтовании – во всех тех дисциплинах, которые обязательно пригодятся ему на тяжелом поприще русского императора. Но у Наташи… у неё было нечто большее. У неё была душа правителя.

Но тут всё дело в характере, во внутренней силе и в особой, природной харизме. Если бы не эти качества, которые я видел в Наташе, то, откровенно говоря, я бы вообще не знал, на кого в будущем оставлять огромную державу. Но всё же законным наследником по мужской линии был и юридически остаётся мой внук, Пётр Алексеевич. И с этим приходилось считаться.

Отбросив тревожные мысли о престолонаследии, я поудобнее устроился в кресле и продолжил читать томик Монтескьё. Роман про приключения персов в Европе, остроумно высмеивающий европейские пороки, беззаконие властей и церковное ханжество, оказался весьма занимательным.

Я подумал о том, что, будучи императором, без гнева пропустил бы в печать нечто подобное, даже если бы это было написано про саму Россию. Вспомнилась история из моего родного будущего: я всегда считал, что Екатерина Великая в иной реальности совершила огромную глупость, неправильно поступив с Радищевым и его «Путешествием из Петербурга в Москву».

Как по мне, умному монарху нужно было не предавать опале этого пылкого сочинителя и не ссылать его в Сибирь, а напротив – лично возглавить борьбу с описанными им мерзостями. И в казне уж точно хватило бы денег, чтобы сделать эту самую государеву дорогу из Петербурга в Москву более презентабельной, вплоть до того, чтобы выстроить вдоль тракта красивые «потёмкинские деревни».

Ведь тем глупым запретом Екатерина лишь ярко показала всему миру, что она была просвещённой императрицей исключительно на словах и в переписке с французами. А на деле – была готова яростно закрывать глаза на любые пошлости, произвол и внутреннюю ущербность своей страны.

У меня же на этот счет было жесткое правило: ошибаться можно, врать – нельзя. Ложь допустима лишь во благо спасения, и только при условии, что у тех, кто стоит у руля государства, глаза широко открыты, а разум остается абсолютно холодным. Правитель обязан чётко понимать, куда двигать махину империи, чтобы планомерно исправлять всё то плохое, что неизменно, в каждом веке и при любом строе всё равно будет присутствовать в любой державе, а не только лишь в матушке-России.

Я зачитался. Порой искренне смеялся, делая гусиным пером на полях плотной бумаги некоторые язвительные пометки. Ничего, будет и от русского государя ответ Европе! Обязательно будет такой философский и политический труд, что их хвалёный Вольтер от зависти в своих пелёнках обделается!

В массивную дубовую дверь тихо постучали ровно в тот момент, когда я уже отложил французский роман и собирался начать работу. Мне нужно было окончательно подготовить к печати учебник русской грамматики для второго класса – труд, скрупулезно составленный мной по лекалам пособий из моего будущего, насколько я вообще мог их вспомнить и додумать своим нынешним умом, адаптируя под современные реалии.

Кроме того, с минуты на минуту ко мне в кабинет должен был пожаловать сам Леонард Эйлер, чтобы посмотреть на творение рук и головы моих. Я планировал сделать этого гениального швейцарца главным рецензентом всех учебников арифметики и геометрии, которые в скором времени начнут поступать во все новосозданные русские школы.

Русскую словесность и историю я брал на себя, а вот точные науки без Эйлера не поднять. Но посмотреть учебник по словесности – это повод, который не давал математику возможности для отказа.

Переговорить с ним нужно было серьёзно, направить на путь истинный: а он что-то засомневался и засобирался уезжать обратно в Европу. Нужно удержать во что бы то ни стало. Контракт предложенный, видите ли не подходит. Он вольный человек и… бла-бла-бла.

– Входите! – громко сказал я, будучи абсолютно уверенным, что моя личная охрана за дверями абы кого ко мне не пропустит.

Тяжелая створка приоткрылась. Первой в комнату робко заглянула Наташа. А следом за ней, словно бесплотная тень, вошла Маша. Она выглядела измученной: бледное лицо, красные, припухшие от хронического недосыпа и недавних рыданий глаза, растрепанные волосы.

Стоило двери за ними закрыться, как Мария бросилась ко мне.

– Прости меня… прости, душа моя! – выдохнула она, с размаху падая на колени прямо на жесткий паркет и отчаянно обхватывая мои ноги руками. Её плечи судорожно затряслись в рыданиях. – Бесы попутали! Испугалась я… Разуверилась, что такое счастье вообще может быть! Самой любви своей к тебе испугалась, государь! Того испугалась, что если ты при всём дворе объявишь меня своей законной женой, то немедленно найдутся те, кто будет детей моих травить ядами… Как нашего маленького сына вытравили…

Моё сердце болезненно сжалось при упоминании этого страшного горя, от которого мы оба так до конца и не оправились. Я наклонился, крепко взял её за дрожащие плечи и с силой потянул вверх.

– Встань! – приказал я, глядя прямо в её заплаканные глаза. – Встань с колен. Только ли в этом крылась главная причина твоего отказа? Только ли страх за детей?

Она, закусив губу, чтобы сдержать всхлип, судорожно кивнула головой. Вся моя обида, копившаяся эти дни, мгновенно растаяла, уступив место пьянящему чувству облегчения и всеобъемлющей нежности. Я притянул её к себе, прижимая к груди.

– Тогда готовься к свадьбе, моя будущая, единственная и любимая жена, – решительно и твердо сказал я, гладя её по волосам. – А за безопасность нашей семьи я спрошу с каждого так, что небо содрогнется.