Текст книги "Добить льва (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 16

Петербург.

Январь 1726 года.

– Так, Борька, прекращай тут слюни с соплями разводить. Жду тебя с докладом по формированию корпуса, – жестко отчеканил я, не давая ему опомниться. – Будем считать, что это я тебя к себе вызвал, а не ты самовольно покинул расположение. Но заруби на носу: если через десять минут тебя не будет в моем кабинете с бумагами, объявлю дезертиром и отдам под суд.

Я резко развернулся на каблуках, чтобы уйти. При этом мне стоило огромных усилий подавить отцовский порыв: подойти, крепко обнять дочь, сказать ей нужные, теплые слова, погладить по золотым волосам. И вот как, скажите на милость, после этого не ревновать и не злиться на собственного зятя, который безраздельно перетягивает всё внимание Елизаветы на себя?

Вернувшись в кабинет, я первое время буквально не мог найти себе места. Мерил шагами паркет, заложив руки за спину. Маша сейчас принимала первые достроенные корпуса университета. Наташка – та, которая великая княжна Наталья Алексеевна – вместе со своим младшим братцем отправилась на конную прогулку в компании Антиоха Кантемира…

К слову о Кантемире. У меня в последнее время складывалось стойкое, подспудное подозрение, что моя тринадцатилетняя внучка испытывает к этому молодому, блестяще образованному молдаванину греческого происхождения свою первую, пылкую девичью влюбленность.

Нужно будет обязательно приставить надежных людей и проследить. Без шума, но бдительно. Как бы это не звучало неправильно, но внучка – это ресурс для государства. Замужество Наташки – важный шаг, который должен укрепить Россию, получить какие-либо дивиденды.

Впрочем, глубоко вмешиваться в амурные дела своих детей и внуков я пока не собирался. Даже в вопросы поиска достойной принцессы – желательно такой, о которой я бы помнил из своего будущего, – чтобы женить Петра Алексеевича, наследника российского престола. Будем, конечно, подыскивать ему выгодную политическую пару. Но если уж вдруг пацан влюбится сам… Главное, чтобы не в родную тетку Елизавету, как это едва не случилось в иной истории. А так – может, и женю на той, к кому сердце ляжет наследника.

Главное – рассчитать, что именно будет выгоднее: или душевное спокойствие будущего императора, его личное счастье; или же суровый державный рационализм, где нет места любви, но есть резоны для усиления России.

Я вздохнул и остановился у окна. Хотел было пойти проведать младшую Наташку, свою дочь, да вовремя вспомнил, что она сейчас на обучении. Умница девочка. Зубрит французский язык, на котором уже начинает вполне сносно изъясняться с гувернанткой. Между прочим, это ее третий иностранный язык к юным годам. Не сказать, что все выучила, но склонность к языкам у нее очевидная. Но и к другим наукам тоже.

Терпение лопнуло. Я не мог больше сидеть в четырех стенах. Да и было куда поехать, развеяться.

– Корней! – рявкнул я в приоткрытую дверь приемной.

На пороге бесшумно возник не сам Корней, а его заместитель, Степан. Этот обычно молчаливый бугай замер истуканом, преданно глядя на меня и ожидая приказаний. Я уже даже смирился с тем, что этому медведю словно бы физически лень каждый раз уставно обращаться ко мне «Ваше Императорское Величество».

Удивительно, что подобные поблажки я позволяю людям, казалось бы, абсолютно далеким от высокой политики и государственных дел. А вот какой-нибудь канцлер Остерман ходит у меня по струнке и лишний раз кашлянуть боится. Но с этим прохвостом нужно держать ухо в остро.

– На стрельбище едем, полигон! – отрывисто приказал я. – Живо лошадей и сопровождение!

Уже через двадцать минут тяжелая императорская карета выкатилась за ворота Зимнего дворца. Как я не расчитывал отдать его под нужды Просвещения, но самому тогда толком негде будет жить. Новый Зимний строится. Но это не одного года дело. Может только следующей зимой смогу переселиться в одно крыло дворца, который строится в стиле того самого, что в будущем стал Эрмитажем.

Нас сопровождало сразу полсотни Роты Почетного Караула – подразделения, которое сейчас спешно разрасталось до полновесного батальона, а там, глядишь, и еще одним гвардейским полком станет. Плюс десяток личных телохранителей, ехавших вплотную к дверцам кареты.

Мы направлялись на полигон. Стрельбище, мастерские, плацы, полосы препятствий, тренировочные площадки я приказал оборудовать неподалеку от новой казенной верфи на Охте, прямо в лесу. В том самом глухом лесу, где, как я помнил из прошлой реальности, в следующем, девятнадцатом веке чуть ли не каждый день будут звенеть шпаги и хлопать пистолеты на дворянских дуэлях. Или не будут, так как изрядно леса мы отвоевали у природы.

Но сейчас дуэлей здесь не будет. Лес приходилось нещадно, гектарами вырубать под корень. Во-первых, полигон требовал чистого пространства. А во-вторых, именно сюда, на правый берег Невы, стал стремительно разрастаться город. Здесь, как грибы после дождя, появлялись уже не только грязные кварталы ремесленников и рабочего люда. Застраивались солидные купеческие слободы, и даже родовитым дворянам стало не столь зазорно покупать здесь землю и ставить свои усадьбы поближе к кипящей жизни новой империи.

Миних, педантично следуя моим указаниям, продолжал расширять Петербург в те стороны, где вероятность наводнений была наименьшей. Хотя, положа руку на сердце, в этих болотистых местах и вообще в устье Невы нельзя было поручиться за то, что большая вода когда-нибудь сюда не доберется. Природа умеет преподносить неприятные сюрпризы.

Здесь, на глухой окраине, в двух верстах от последнего городского кордона, расположился мой секретный полигон. Оцепление тут стояло жесткое, усиленное – чтобы ни один ротозей не проскользнул в лес и не высмотрел, что именно мы тут испытываем. Особенно в те дни, когда из-за деревьев доносился такой плотный, частый грохот, будто одновременно разряжал ружья целый полк. Никто не должен был узнать наши военные секреты раньше времени.

– Ваше Императорское Величество, позвольте поприветствовать вас во вверенном мне месте, – молодцевато козырнул Василий Иванович Суворов, встречая мою карету.

Я не так давно присвоил ему чин генерал-майора и ввел специально под него новую должность – по особым императорским поручениям. Теперь Суворов с головой ушел в испытания нового оружия, и, как выяснилось, не только в них.

Не столько отец легендарного русского полководца, сам не только и военачальник. Не его это. А вот, как военный администратор показывает себя очень крепким. Еще и подучится на курсах повышения квалификации, так и вовсе может стать серьезным функционером. Может получится заменить Чернышова в делах логистики и снабжения армии. А то опираться только на него опасно.

– Докладывай, генерал, кто у тебя на полигоне и чем именно занимаются, – велел я, сходя на истоптанную тысячами сапог землю. Честно говоря, я приехал сюда не столько с официальной инспекцией, сколько с банальным желанием отвести душу, понюхать пороху и пострелять самому.

– Ваше Величество, нынче полевые сборы. Проходят обучение офицеры из новообразованного Второго пехотного Петербургского полка, Первого Петербургского егерского, а также командиры из Третьего Ладожского и Первого Псковского, – четко, по-военному отчеканил Суворов.

Я кивнул. Как обучить строевых офицеров новым тактикам? Можно, конечно, разослать инструкторов по частям и гонять солдат на полковых плацах. А можно собрать толковых командиров в одном месте и устроить им нечто вроде курсов повышения квалификации – точно таких же, какие прямо сейчас проходят губернаторы почти по всей империи.

Полноценной Академии при Генеральном штабе у нас еще нет. Главным образом потому, что нет в наличии серьезных военных академиков-теоретиков, которые могли бы там преподавать, и которых не пришлось бы перед этим переучивать с нуля. Да и формирование Генерального штаба не закончилось.

Однако подобные полевые семинары давали отличный результат. Здесь офицеры не только знакомились с новейшими образцами русского оружия, но и воочию видели, как должна перестраиваться пехота на поле боя. Как линейные порядки взаимодействуют с только что созданными родами войск – например, с егерями.

Эти, так называемые застрельщики, меткие стрелки в неброской форме, по новой доктрине обязаны рассыпаться в цепь и начинать планомерно выкашивать неприятеля еще задолго до того, как основная колонна или каре подойдет на дистанцию прямого огневого контакта.

После окончания таких сборов я обычно устраивал личный прием для лучших слушателей, прошедших курс без единого нарекания. Это становилось весомым стимулом. Я рассчитывал, что офицеры, вернувшись в свои расположения и получив новое вооружение, начнут с энтузиазмом ломать старые уставы и внедрять ту самую передовую тактику, которую они освоили здесь.

Вскоре в сопровождении свиты я поднялся на дощатую смотровую площадку. Отсюда открывался превосходный вид на расчищенное поле, где разворачивалось масштабное учебное сражение. Воздух сизо дрожал от порохового дыма, пахло гарью и растоптанным дерном.

Я внимательно наблюдал, как после плотного залпа атакующий учебный полк слаженно, не сбиваясь в бестолковую толпу, а держа жесткий строй, пошел в условную штыковую на позиции второго полка, которому сегодня выпало держать оборону.

– И какова смертность у вас на занятиях? – не отрывая взгляда от наступающих цепей, хмуро спросил я. – Много ли солдат гибнет при таком интенсивном обучении?

– Гибнут, ваше величество, – нехотя признал Суворов.

Это был один из главных экзаменов, который предстояло сдавать офицерам по завершении сборов. Полигон предоставлял им в подчинение уже обученных, слаженных солдат, что, конечно, во многом облегчало задачу слушателям курсов.

Однако здесь действовало жесткое правило: в учебном бою эти солдаты обязаны были выполнять исключительно приказы экзаменуемого офицера. Никакой самодеятельности, даже если ветераны в строю прекрасно понимали, что неопытный командир в корне ошибается и ведет их прямо под условный залп картечи.

– Не перегружаете светлые головы русских офицеров? – спросил я у Суворова, глядя, как роты перестраиваются в клубах пыли. – Если много знаний дать, то забудут, как только отправятся в свои расположения.

– Сложные тактики со всеми подряд мы не отрабатываем, Ваше Величество. До знаменитого «косого строя» в общей массе мы так и не дошли, – доложил Василий Иванович Суворов. – Для изучения таких маневров отбираем лишь самых мудрых, умелых и желающих славно служить офицеров. Из них мы и будем формировать особые полки, способные пойти в атаку косым строем.

Я одобрительно кивнул. Знаменитая тактика Фридриха Великого, при помощи которой прусский король сокрушал своих врагов, даже когда те обладали подавляющим численным превосходством, не давала мне покоя.

Фридрих пошел радикальным путем: он обучил этим сложнейшим перестроениям практически всю свою армию. Но я прекрасно знал, чего ему это стоило. Прусских солдат нещадно били шпицрутенами, прогоняли сквозь строй за малейшую оплошность, делая из живых людей бездушные механизмы. Автоматоны, которые под свист палок унтер-офицеров четко выполняли команды, никогда не задумываясь об их смысле.

Как выяснилось на практике, возможность вымуштровать подобным образом всю русскую армию у нас просто отсутствовала. Чтобы добиться прусского автоматизма, потребовалось бы лет десять непрерывной, глупой шагистики на плацу, что угробило бы боевой дух войск.

Поэтому Суворов-старший предложил блестящую идею, которую я с готовностью принял, а самого генерала решил щедро наградить. Нам не было нужды ломать через колено всю армию. По сути, империи было достаточно иметь одну элитную дивизию, вышкаленную от и до.

Ударный кулак, способный маневрировать прямо на поле боя, на ходу подстраиваясь под конфигурацию вражеских порядков и взламывая их фланги. И уж десять тысяч толковых солдат и инициативных офицеров для такой дивизии мы по всей матушке-России точно наберем.

Внизу, на поле, закипела учебная рукопашная. Хотя такая «учебная», что и зубы вылетали, и руки с ногами ломались, кровь… Солдаты сшиблись с глухим ревом, ожесточенно лупя друг друга деревянными прикладами и тупыми тесаками до полного изнеможения. Именно из-за этой суровой реалистичности я и спросил о потерях. В такой свалке достаточно было неудачно получить прикладом в висок, чтобы остаться на поле навсегда. И это несмотря на то, что головы бойцов сейчас защищали плотные суконные шлемы-богатырки, а под мундирами многие носили легкие, скрытые кольчуги.

– До десятка душ, Ваше Императорское Величество… На каждых крупных маневрах так представляется, – с нескрываемой горечью, совершенно искренне ответил Суворов.

Меня так и подмывало сказать ему: знал бы ты, генерал, что твой подрастающий сын Александр, когда войдет в силу, будет гонять солдат на учениях еще жестче. И покалеченных у него будет никак не меньше. Но именно этот кровавый пот на полигоне позволит ему позже сберечь десятки тысяч жизней в настоящих сражениях и безумных альпийских переходах.

– Тяжело в учении – легко в бою, – глухо произнес я, глядя на оседающую над полем пыль.

– А пуля – дура, штык – молодец, – тут же отозвался Василий Иванович, с готовностью цитируя еще одно мое изречение, неосторожно брошенное ранее.

Я усмехнулся про себя. Да уж, крепко я меняю этот мир. Но остается лишь надеяться, что сын этого славного генерала, когда вырастет, всё равно произнесет немало нужных нашему Отечеству слов. И что на его век с лихвой хватит великих побед.

– Так, ну пошли, – я тяжело спустился по деревянным ступеням вышки, отворачиваясь от полигона. – Теперь показывай ту самую картечницу, которую мне так лихо нахваливали в рапортах. Как, говоришь, имя того молодца, что ее собрал?

– Ученик вашей личной императорской мастерской, Архип Мартынов, Ваше Величество, – с готовностью отозвался генерал Суворов, чеканя шаг рядом.

Мне было искренне приятно вновь услышать это имя. И нет, дело не в том, что я как-то особо благоволил Мартынову. Напротив, я долгое время сомневался в парне, полагая, что самостоятельный оружейный проект он на самом-то деле не потянет.

Ну что ж, посмотрим на эту чудо-картечницу, которую военные предложили немедленно засекретить, суля настоящий прорыв века. Мой внутренний скептик язвил: право слово, не пулемет же Максима они там умудрились выковать на наковальне! Да и какая вообще может быть серьезная скорострельность у орудия, если у нас в империи еще нет полноценного унитарного патрона?

Мы зашагали к дальним рубежам, скрытым плотным брезентом. Мои мастеровые и изобретатели уже твердо усвоили правила игры. Они знали: за действительно стоящую вещь, внедренную в строй, будут и щедрые деньги, и высокие назначения. А вот если под сукном окажется сырая, нежизнеспособная ерунда, никак не влияющая ни на развитие промышленности, ни на ход войны, то всё обернется с точностью до наоборот. Пустышек за казенный счет я не прощал.

Машинка была уродливой. Что-то между картечницы-митральезы и… да Бог знает еще чего. Множество зарядов в, казалось, что одной пушке. Изготавливалось к бою такое орудие, внешне мало отличающееся от пушки, не менее получаса. Однако, как было заявлено, двести пуль, ну или картечин, вылетали за минуту. И для вражеской конницы, при отдельных операциях, очень даже удачное решение.

Наряду, конечно с картечницами одноствольными, по типу коронад, установленных в фургонах-особо прочных телегах. Так что оружие не стратегическое, требующее особых тактиках. Но, что несомненно, так удивить врага можно.

– Ну давай, Василий Иванович, постреляем, – сказал я, и чуть было задорно не рассмеялся.

Василий Иванович… как Чапаев… пулемет… как Анка-пулеметчица. И я, Петька – как порученец легендарного комдива Гражданской войны. Жаль, что такого юмора тут никто не поймет и не оценит.

Глава 17

Стокгольм

30 января 1726 года

Шведский риксдаг бурлил и закипал. Ураган страстей заставлял людей физически качаться, стараясь удержаться в равновесии. Да и вовсе в королевстве не было безразличных людей, которые бы не оказались на той или иной стороне, но обязательно с четкой позицией и пониманием, что нужно делать.

Хотя… нет. Такой человек имелся. Это непосредственно шведский король, упоминание которого в парламенте уже вызывало улыбку. Охота, вино, в меньшей степени, но женщины – это единственное, что могло вызвать эмоцию у короля.

И теперь, когда партия войны пошла в атаку на тех, кто предпочитал видеть Швецию исключительно мирной страной, король даже не был в Стокгольме. Поддался слухам, что в лесу у Вестероса видели белого огромного оленя. Такого трофея у короля еще не было.

Арвид Горн – фактический правитель Швеции – сейчас стоял перед депутатами и улыбался. Так он скрывал свою крайнюю степень раздражения. Они осмелились прямо обвинять, они решились на кон поставить все, даже свои политические карьеры, но попытаться скинуть с политического Олимпа титана Горна.

– Господин Горн, у вас колени не стёрлись до крови, пока стояли перед русским царём? – кричал один депутат риксдага.

– Каково быть униженным, господин Горн? – тут же подхватывал общую линию другой депутат.

– Русские деньги не оставляют ожогов на ваших ладонях? – третий выкрикнул.

Только что в шведском парламенте выступил шведский посланник, который спешно вернулся из Петербурга и в таких тонах и красках рассказал о том, как его там встречали и унижали, что никаких иных эмоциональных порывов, кроме как срочно начинать войну с Россией, у присутствующих и не было.

И партия войны только и ждала такого шанса. Тем более, что король в отъезде, королева приболела, не встает с кровати. Так что и защиты у Горна не было никакой. Ну кроме его же самого, теневого правителя Швеции.

Нет, разумных людей вполне себе хватало в парламенте, но они не кричали. ждали. Арвид Горн, маршал, председатель шведского риксдага, имел немалую поддержку и лично прикормленных клиентов. Так что эту атаку он с большой вероятностью собирался отбить.

Вот только что же получается? Русские перестали платить Горну за лояльность, тут же некоторые деньги появились в карманах оппозиции.

– Господин Горн, нельзя попускать этого. Они в своих оскорблениях зашли слишком далеко, – один из депутатов партии рвался в бой. – Дайте уже разрешение на то, чтобы мы сказали своё слово.

Он говорил тихо, стоя перед разъренными депутатами по правую руку от Горна.

«Успеешь ты ещё отработать те полторы тысячи талеров, которые тобой были получены недавно», – подумал Арвид Горн.

– Нужно дать им выпустить пар, после начинать контратаковать. Разве вам, как военному, этого не понять? – с улыбкой на устах сказал Горн.

Да ему и самому не нравились эти тенденции, которые сейчас начинались. Многоопытный человек Арвид Горн сразу заподозрил неладное, как только ему сообщили о прекращении финансирования и его самого, и той партии, которую он представлял.

Пока было сказано, что это временная мера, потому как в России происходит масштабная финансовая проверка и нужно подбить все деньги. И на какой-то момент даже Горн поверил этим данным, потому как о масштабных проверках и новых витках реформ в России не говорил в Швеции только ленивый.

Однако потом стало ясно, что это звенья одной цепи, и унижения шведского посланника – ничто иное, как постановка России на путь конфронтации.

Вот только Арвид Горн искренне считал, что можно ещё хоть как-то убедить русского царя не начинать новую войну. При этом, конечно же, многие всё ещё уповали на Ништадтский мир, который был заключён столь жёстко, что казалось, нельзя отступить от него ни на шаг. Французские посланники заверяли шведов, и прежде всего во время охоты и пьянки шведского короля, о том, что Франция уж точно встанет на сторону Швеции. Англичане пообещали ввести свой флот и чуть ли не передать шведам в управление, по крайней мере стратегические решения принимать совместно со шведским командованием.

Так что, в принципе, войну после таких заявлений европейцев, а они уже испугались русского медведя, наступающего всей своей мощной лапой на Крым, можно было начинать. Шведы верили, что европейцы будут действительно помогать в этот раз, а не только лишь осуществлять политическое прикрытие и предоставлять крайне ограниченное количество вооружения.

Арвид Горн поднял руку. Тут же даже, казалось, злостные зачинщики, ненавидящие, по сути-то, первого человека в шведском королевстве, потому как ни король, ни королева делами государственными почти не занимались, все они замолчали, и авторитет Горна приковал к себе всеобщее внимание, приостанавливая ураган страстей.

– Ну а теперь давайте поговорим о том, что мы можем… – Арвид Горн грозными очами, позволяя себе некоторую ноту презрения, обвёл глазами депутатов. – Просто представьте себе, что вы прямо сейчас идёте воевать с Россией. С чем вы идёте? Какие у нас есть силы? Как готовы и укомплектованы наши полки, особенно касательно кавалерии, которая, как я знаю, требует сокращения? Ну такие дела. Или вы думаете, что я стараюсь наладить отношения с Россией только потому, что мне это исключительно нравится? Я делаю всё только для Швеции, на благо, но никак иначе.

А потом он просто поднялся и покинул риксдаг. Вот так, практически оскорбляя всех присутствующих, но одновременно он же давал им возможность ранее высказаться и выпустить пар.

Ну а то, что Арвид Горн может покинуть риксдаг, уже говорило, что он всё ещё сильный и что сколько угодно можно кричать, но как решит этот человек, так оно в Швеции и будет.

Арвид Горн трясся в своей карете. Посланник Швеции в России, конечно, прибыл в Стокгольм чуть ли не с истерикой, но на приёме у Горна вёл себя более чем сдержанно и говорил конструктивно.

Вот он и указывал на то, что у русских появились такие кареты, что когда едешь, во-первых, по большей части даже не слышно, что творится за окном и под колёсами экипажа. А ещё – удивительное дело, но не обязательно подкладывать под седалище подушку, настолько удобные и мягкие кареты.

Так что страдающий периодическим геморроем Арвид Горн уже собирался заказать себе и не одну такую карету, а сразу несколько, а заодно всерьёз собрался поехать самостоятельно в Россию и выяснить у Петра Алексеевича, что же вообще происходит, почему Россия становится на путь к конфронтации и как это можно решить.

Арвид Горн прекрасно понимал и отдавал себе отчёт, что только он сможет предотвратить тот кризис, что наступает.

Неожиданно карета так качнулась, что едва не завалилась. Арвид тут же постучал по крыше кареты три раза своей тростью. Но никто не отвечал. Послышался неприятный звук, словно бы упал мешок с песком. И Горн уже не сомневался, кто именно оказался тем самым мешком.

Он высунул голову и увидел, что двое его телохранителей, которые постоянно сопровождали карету сзади, уже лежат мёртвыми. Выстрелов не было, но арбалетные болты, а в каждом из них было по два таких, не оставили шансов выжить.

Горн, несмотря на то что уже был далеко не молодым человеком, молниеносно закрыл дверцу, достал два пистолета и необычайно быстро успел их зарядить.

Однако очень скоро он почувствовал запах гари, а потом и внутрь кареты стал проникать удушливый дым.

Горн рывком открыл дверцу, выскочил наружу… Арбалетный болт вошёл в его грудь, опрокидывая его обратно внутрь кареты. А она уже полыхала…

Найти того или даже тех исполнителей, которые будут с радостью убивать проводника мира и согласия с Россией Арвида Горна, не составляло особого труда. Национальное унижение, которое испытала Швеция по окончании Северной войны, было болью для многих.

И все эти десять убийц, которые слаженно действовали и получили огромные деньги в талерах, хотя по сути это было русское серебро и золото, все они свято верили, что уничтожают абсолютное зло.

Верили, что именно сейчас, когда этого теневого правителя шведского королевства не стало, когда он, сражённый арбалетным болтом, в итоге был сожжён внутри своей же кареты, вот теперь не останется ни единого шанса для того, чтобы не начать войну с Россией.

* * *

Петербург

15 февраля 1726 года

– Итак, я ввожу новое слово «норматив», и это то, что вы только что подписали, над чем долго спорили и что неукоснительно будете соблюдать, – обращался я к губернаторам. – От соблюдения нормативов и будет зависит то, посчитаю ли я успешным ваше руководство губерниями, или нет. Останетесь ли вы в людях державных, или отправлю всех вас на покой.

Особенного энтузиазма на лицах главных региональных чиновников я не заметил. Ещё бы им радоваться.

Я вводил нормативы, которые обязаны быть к исполнению в любом населённом пункте. Давал на это, правда, не так и мало времени, но для того, чтобы не оказалось, что пять лет ничего не делается, а потом вдруг решили и больницу показать мне, и учебное заведение, всё было расписано по годам: в один год построить одно, в другой – другое, в третий, естественно, третье.

И уже эти нормативы будут проверять фискалы, которые обязательно направятся в регионы. Если не добивает, то тогда профнепригоден, а значит, он будет при каких-либо нарушениях восполнять недостаток из собственного кармана.

Да, это было очень жёстко, может, даже где-то и жестоко по отношению к чиновникам, которые не умели работать так, как это теперь я требовал от них. Ну так недаром же они почти месяц учились и документообороту, и даже что-то вроде психологии я им лично давал: как можно общаться и нужно общаться с людьми, как нужно относиться к Церкви, как нужно работать с прессой.

Каждая губерния должна в течение одного года открыть периодическое издание, и называться оно может как угодно, но главное, чтобы там никаких несогласованностей с центральными, императорскими нарративами не возникало.

– До всех ли вас доведены условия и правила стратегического плана регионального развития России? – спросил я и обвёл глазами присутствующих.

Установилась некоторая пауза, все смотрели на меня, ждали дальнейших угроз. Ну, наверное, слегка удивились, когда я сказал немного иначе и даже по-дружески:

– Други мои, только не лгите, ибо не хочу я головы ваши видеть отдельно от тел ваших. Если что не получается, то лучше спросить и пришлите кого-нибудь с весточкой, и мы вместе будем решать, как лучше сделать. Но верю я в то, что вы научились работать правильно. И я, как отец ваш, никак не собираюсь оставлять вас без своего внимания и участия. Сделаем Отечество наше таким, чтобы людям жилось в нём легко, – сказал я.

Признаться, я не знал, насколько будет эффект от той командно-административной системы управления, которую я сейчас внедряю. В своё время плановая экономика всё же проиграла рыночной. Однако тут, если не запугать небесными карами и самостоятельно не определить, что должно быть в городах, а чего не обязательно, то никто этого не сделает. Деятельных губернаторов, как оказалось, почти что и нет.

Многие просто сидят на своих местах и делают вид, что работают, но ничего не изменяется, и даже строительство, как обнаружилось, под эгидой и при участии администрации не ведётся в более чем половине всех российских губерний.

Между прочим, каждый русский городок, который теперь будет более чем пятьдесят тысяч, должен иметь так называемый Дом культуры. То есть это будет музей, куда по новому законодательству необходимо отдавать все исторические артефакты, найденные где бы то ни было, архив древних рукописей, общественная библиотека, куда можно прийти и почитать книгу.

В каждом таком городе обязательно должна быть гимназия, а через пять лет ещё и лицей. Гимназия, соответственно, шла как школа, лицей – как промежуточный этап между высшим образованием и средним.

А ещё в каждом из таких городов должно быть предприятие не менее чем на восемь тысяч рабочих мест. Это предприятие, которое должно быть именно губернским. И это не означает, что не может быть какого-либо другого частного бизнеса.

Восстанавливались правила сохранения исторических мест в городах, выделялись даже деньги на реконструкцию, например Смоленского Кремля или Тульского Кремля.

Пунктом, за которым необходимо было следить всем губернаторам, это были дороги. Мостить камнем дороги можно и нужно, и частично в Петербурге это делается, особенно в тех местах, которые явно будут и в дальнейшем часто затапливаться.

Но я вводил другой способ укладки дорог, и это должно было быть повсеместным в городах европейской части России. Так называемая торцевая дорога.

Небольшие пеньки нарезались в массовом количестве, а потом они выставлялись плотно друг с другом, и пространство между пеньками заливалось смолой, частично глиной. Все материалы в России в наличии, поэтому особо не придётся раскошеливаться, оставалось только лишь создать в большом количестве лесопилки, чтобы быстрее можно было распиливать брёвна на мелкие пеньки, ну и смолы заготовить побольше.

И в первый год подобными дорогами должны быть оборудованы все центральные улицы любого русского города с населением больше чем пятьдесят тысяч человек. Но потом будем переходить на более мелкие поселения, а также и дороги между городами будем устилать подобным образом.

Ведь это ещё и ускоренное передвижение войск. Так что хорошие дороги – это не только немалая трата денег, даже несмотря на простой способ строительства, но ещё и фундамент для формирования внутреннего рынка и экономия для армии. Ведь есть огромная разница между тем, чтобы пройти, например, корпусу в тридцать тысяч человек расстояние до театра военных действий за двадцать дней или за два месяца. Значит, и меньше затрат на питание, фураж и более эффективное выполнение боевых задач.

Я отпустил губернаторов, и они по большей части поспешили по своим рабочим местам.

– Как думаешь, Андрей Иванович, – обратился я к Остерману, наблюдая за тем, как одна за одной кареты уезжают от Зимнего дворца, – спешат отправиться на работу или просто сбегают от этого кошмара, который они получили в Петербурге?

– Ваше императорское величество, я думаю, что второе. Учиться тем, кто считает себя удельным князем… Да потом ещё и экзамены сдавать… Не стоит беспокоиться, Ваше императорское величество, многие из них уроки усвоили.

Я повернулся к канцлеру.

– У тебя есть что сказать, – понял я некоторое замешательство Андрея Ивановича Остермана.

Да, впрочем, и понял, что именно он хотел сказать. Остерман – самый главный противник войны со шведами и, как я понимаю, всеми силами хотел бы избежать оной. Вот только нет…

– Шведский король выступил в риксдаге…

– Я знаю, Андрей Иванович, что он сказал. Он нас обвинил в смерти Арвида Горна. Готовьте такой ответ шведскому королю, от которого он непременно объявил бы нам тотчас войну, но постарайтесь сделать так, чтобы это не было сильно вызывающе, – сказал я.