Текст книги "Добить льва (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Завет Петра 6. Добить льва

Глава 1

Москва.

10 августа 1725 года.

– Война со Швецией? – переспросил Остерман.

Прекрасные глазки Маши уставились на меня вопрошающе и с тревогой. Старческие, но все еще горящие огнем, глаза Посошкова так же спрашивали. Но, наверное прямо сейчас подсчитывал, сколько денег нужно еще и на шведскую войну затратить.

В комнате повисла звенящая, тяжелая тишина. И в этих глазах присутствующих плескался неприкрытый, почти первобытный испуг.

Северная война слишком тяжело далась России. Это была важнейшая веха, выковавшая империю, но она же едва не поставила всю державу на самый край финансовой и демографической пропасти. А в чем-то и способствовала тому кризису, который сейчас я стараюсь преодолеть.

Двадцать один год непрерывной кровавой мясорубки. Пережить подобное еще раз для многих казалось просто немыслимым. Да, Ништадтский мир был подписан. Замирились со шведами. Но замирились так, словно и не были абсолютными победителями: за отвоеванные, политые русской кровью земли Лифляндии и Эстляндии пришлось заплатить шведской короне два миллиона ефимков полновесным серебром! И это в условиях жесточайшего финансового кризиса! А сколько уходило денег на поддержание польского двора Августа?

То-то! С него еще спросить нужно будет за те деньги. И не только за них. Но плодить проблемы я бы не хотел. Со временем, поляки еще осознают, что наживаться на мне им дороже.

Но тогда, после подписания мира со Швецией, вся страна шумно выдохнула. А теперь, выходит, нужно снова набирать полные легкие воздуха, засучивать рукава и впрягаться в кровавую лямку?

– Ты всё правильно понял, Андрей Иванович. За что я тебя и ценю, – я откинулся на спинку стула, спокойно выдерживая его взгляд. – Узрел в самый корень.

Я обвел глазами замерших соратников.

– Северного льва нужно добивать, господа. Окончательно ломать ему хребет. Иначе эта шведская заноза будет переходить от одного моего потомка к другому, воспаляясь при каждой нашей слабости. Если мы не решим этот вопрос сейчас, пока они не оправились, то сколько еще ляжет русских солдат в холодных финских болотах через двадцать, через пятьдесят лет? Я этого не допущу.

Я говорил уверенно, опираясь на послезнание. Я прекрасно помнил из прошлой жизни, что шведы еще не раз попытаются взять реванш – и в 1741-м, и при Екатерине, потом будет война и в начале следующего века. И не сказать, что эти войны оказались прогулками. Нет, победили и внешне легко, но нюансов, как и крови, было много. Умалчивалось. Так что Эту угрозу нужно было купировать превентивно.

А для этого нужен был железобетонный повод. Казус белли. Нарушить договор не так-то и легко. Кто со мной потом заключать союзы будет, или искать систему сдержек и противовесов? Это шведам с рук сошло, когда они в иной реальности почти и не озаботились обоснованием повода к войне начали действовать, посчитав, что императорская власть младенца Ивана VI слаба, как никогда в России раньше.

Правда заключалась в том, что протоколы дознания участников покушения на меня, которые только что прочитал Остерман, были во многом мастерски сфабрикованы. Исключение составлял лишь один факт. Сержант, руководивший фанатиками, жаждущими пустить мне кровь (из которых моя гвардия уложила больше сотни), в далеком прошлом действительно был шведским шпионом. Да, он уже долгие годы не выходил на связь со Стокгольмом и не передавал никакой информации. Он давно осел, оброс связями и ударился в религию. Но для большой политики это не имело ровным счетом никакого значения.

Был такой шпион? Да. Для этого, между прочим он и внедрился в старообрядческую общину, где имен особо и не спрашивали. Но староверы немало знали о происходящем вокруг, среди них были полновесные стратеги, выжидающие момент.

Тайная канцелярия по моему прямому указу оформила документы так, комар носа не подточит: за дерзким покушением на русского императора стоят не религиозные раскольники-старообрядцы, а корона Швеции.

– Скажи, канцлер, зачем это нужно еще? – решил я принять экзамен у своего первого министра.

И он, пусть не сразу, но ответил мне.

А сделать это было необходимо по двум причинам. С одной стороны, признать правду, что только старообрядцы замешаны в покушении на того, кого раз за разом спасает Пресвятая Богородица – значило бы своими руками разжечь в стране костер религиозного террора. Пришлось бы начать практически гражданскую войну, где одни православные будут нещадно резать других. Карательные экспедиции, массовые казни на площадях, пыточные застенки… Это значило бы лишиться десятков, а то и сотен тысяч крепких, работящих подданных.

Мне же нужно было, чтобы внутри державы воцарились мир и экономическое благоденствие. Понятно, что абсолютно идеальной тишины не бывает никогда, всё познается в сравнении. Но если благодаря этой фальсификации мой трон получит новую, железобетонную опору в виде благодарных старообрядцев – я не вижу в этом ничего, кроме блага для государства.

Обелить раскольников было жизненно необходимо. Внедрить в массы нужный нарратив: старообрядцы – верные сыны отечества, просто их, темных и доверчивых, использовали «втемную» коварные шведские агенты.

Пусть народный гнев канализируется правильно. Вот где наш истинный враг. За пределами России. И мы идем за ним.

Создание образа безжалостного внешнего врага – это классическая, проверенная веками методика для консолидации общества. И я прекрасно понимал: то, что нужно было сделать сейчас со Швецией, разительно отличалось от ситуации на юге. И сделать врагом татар не вышло. Сложно в целом воспринимать врагом того, кто далеко и кого бьют войска и в хвост и гриву.

Еще недавно казалось, что наша Крымская кампания – чистой воды политическая авантюра, а не планомерная война, которая окажется для нас более чем победоносной. Поначалу люди в столицах откровенно боялись последствий. Но теперь вся паническая шумиха улеглась.

Крым – он где-то там, далеко на юге. Там, в ковыльных степях, славные русские полки бьют извечных врагов России, а вот внутренним губерниям уже ничто не угрожает. Нет у Крымского хана таких сил, чтобы ответить ударом на удар.

Да что там хан – даже подсознательный страх перед полномасштабной войной с могучей Турцией больше никого не поглощает. Высший свет и простой народ вдруг уверовали в то, что мы побьем кого угодно, причем малой кровью и на чужой территории, а пожар войны никаким образом не докатится не то что до Петербурга, но даже до Москвы.

Крайне опасные ощущения, когда-то нечто подобное сильно вредило героическим воинам Великой Отечественной.

А вот отношение к шведам в обществе было совершенно иным.

Во-первых, сама новая столица Российской империи – блистательный Санкт-Петербург – находилась настолько пугающе близко к шведским границам, что хватило бы и трехдневного форсированного марша, чтобы вражеская армия оказалась на подступах к городу.

Во-вторых, любому мало-мальски мыслящему человеку было понятно: шведы прямо сейчас, скрипя зубами, зализывают раны, чтобы выждать момент и найти повод для новой военной стычки. Я же, опираясь на знания из будущего, знал это наверняка: не прошло бы и пятнадцати лет, как началось бы новое кровавое противостояние России и Швеции. Так зачем же покорно ждать? Зачем играть на шведских условиях и отдавать им право первого хода?

– Ну а если шведы всё-таки дрогнут и побоятся идти с нами в открытую войну прямо сейчас, то под давлением этих «улик» они вынуждены будут пойти на серьезные уступки, – выдавал я геополитическую базу внимательно слушающему Остерману. – Самая главная наша задача на северном направлении – это максимально оттянуть границы Швеции от Санкт-Петербурга. Дать столице стратегическую глубину обороны.

– Этого мало, Ваше Величество, чтобы говорить о справедливой войне. Это все назовут поводом, – тихо, но очень веско обронил канцлер, барабаня тонкими пальцами по столу.

– Мало… Хотя мне все равно, что скажут. Нас обвинят, если это будет выгодно другим даже в том случае, если мы сдадим шведам Петербург.

– Это да… Но просто отодвинуть границу… Этим мы шведского льва не усмирим, лишь разозлим пуще прежнего. Доказательства их вины в покушении на помазанника Божьего должны быть неопровержимы для всей Европы.

– Андрей Иванович, – я хищно улыбнулся и подался вперед. – А ты мне на что? Самый гениальный интриган России – и не найдет изящных возможностей доказать дипломатам в Париже и Лондоне, что шведы – бесчестные злоумышленники и убийцы? Ни в жизнь не поверю. Твоя задача – легализовать эту версию на международной арене. Так что иди и доказывай. А что до силы Швеции. Выбить у них финнов и они сильно ослабнут.

– Буду думать и исполнять, Ваше Императорское Величество, – Остерман склонил голову, пряча в уголках губ тонкую усмешку. Ему бросили вызов, достойный его изощренного ума.

Мы проговорили еще немало, обсуждая государственные дела. Ужин растянулся так надолго, что свечи в канделябрах успели оплыть наполовину. Выпив за вечер три чашки крепчайшего чая и еще две чашки черного, как деготь, кофе, я уже всерьез опасался, что до утра не сомкну глаз. Нервы звенели, как натянутые струны.

Слишком много кофеина и слишком много тяжелых впечатлений, которыми я всё ещё был переполнен после недавних жестоких казней. Запах крови и горелого мяса, казалось, въелся в саму подкладку моего камзола.

– Ваше Императорское Величество… Не желаете ли забыться в моих объятиях и ласках обо всех своих тревогах? – мягкий, воркующий голос Марии Дмитриевны раздался совсем рядом, едва за Остерманом и Посошковым закрылись тяжелые двери, и мы наконец-то остались наедине.

Ее прохладные ладони легли мне на плечи, массируя затекшие мышцы. Тонкий аромат ее духов мгновенно вытеснил из кабинета запахи сургуча, табака и старых бумаг.

Самое действенное лекарство…

* * *

С каким же удовольствием я поддавался на ласки своей любимой. Это же эйфория, когда не только одна река радости и счастья стремится насытить море, а еще и другие. Пришло к ночи извещение, реляция, по состоянию дел в Крыму.

А наутро Москва, которая еще со вчерашнего дня пребывала в некотором напряженном недоумении – переваривая кровавые казни и гадая, какие еще потрясения принесут действия молодого императора, – внезапно полыхнула праздничным огнем.

Я проснулся от того, что где-то вдалеке, над разрастающимся городом, ударил тяжелый колокол. К нему тут же присоединился второй, третий, и вот уже все сорок сороков московских церквей заливались радостным, ликующим звоном.

По улицам бежали люди. Они кричали о великой победе, о святой мести за набеги прошлых веков, о том, что справедливость наконец-то восторжествовала, и теперь-то уж точно каждому в мире понятно, что сам Господь Бог выступает на стороне России.

Едва открыв глаза, я прямо в постели перехватил из рук запыхавшегося, покрытого степной пылью курьера срочную реляцию с юга. Быстро сломав печать, я пробежал глазами неровные строчки.

Свершилось. Бахчисарай пал!

– Победа! – кричали одни.

– Виктория, – кричали иные.

– Там им людоловом, ответили за сожженную Москву, – восклицали хранители памяти предков, где войны с татарами были не менее запоминающимися, чем с Польшей.

Столица Крымского ханства была взята победоносными войсками генерала Ласси. Причем, как следовало из сухого армейского доклада, сопротивляться русским штыкам в Крыму было просто больше некому. Регулярных сил у хана не осталось. А это значило, что теперь наши полки могли беспрепятственно заходить в любые городки и татарские поселения полуострова, беря ханство под полный, абсолютный контроль империи.

Но обывателю, ликующему сейчас на улицах, совершенно не обязательно знать, что победа досталась нам малой кровью и почти без сопротивления. Легкость обесценивает триумф. В глазах народа эта виктория должна выглядеть титаническим подвигом.

Я резко повернулся к кровати и стянул одеяло.

– Маша, просыпайся! Срочно одевайся и мчись на Печатный двор! – бросил я, быстро натягивая камзол.

Она заморгала, силясь прогнать остатки сладкого сна. Любила княжна понежиться в мягких пуховых перинах. В отличие от меня – за последнее время я приучил себя спать урывками, жестко ограничивая организм во сне, чтобы успевать управлять империей. Маша села на кровати, кутаясь в простыню, явно не сразу сообразив, о чем вообще идет речь.

Победоносная война на юге, блистательный марш-бросок, как – и вот результат. Я дал им не просто повод напиться. Это чувство абсолютного, божественного триумфа. Сейчас, глядя на меня снизу вверх, эти люди верили, что государь император Пётр Алексеевич воистину помазанник Божий, раз сумел сокрушить то, что не давалось ни Ивану Грозному, ни царевне Софье.

– Ваше Императорское Величество! – прокричал он, стараясь перекрыть колокольный звон и рев толпы. – Народ здравну чару за вас поднимает! Батюшкой-спасителем кличут! Великим!

– Раздайте еще бочки к Лобному месту! – крикнул я в ответ, не отрывая взгляда от площади. – И велите бросать в толпу медную монету. Гулять так гулять!

– А еще, Мария Дмитриевна, надиктуй им там мое личное воззвание к народу! – чеканя слова, распорядился я. – С высочайшими поздравлениями. Пиши крупно: вековой враг России повержен! Напиши, что мы сполна отомстили за слезы и кровь сотен тысяч православных полоняников, сгинувших в Крыму за прошедшие столетия! Хочу посмотреть, как у тебя выйдет.

– Выйдет, государь. В меня и войдет и выйдет, – рассмеялась она.

– Ты эту похабщину от меня не переймай.

– Не буду больше.

– И меньше не нужно. Собирайся!

Пока она торопливо собиралась, мой мозг уже работал на опережение. Нужно было устроить грандиозный праздник. Приказать выкатить на площади Москвы бочки с казенным пивом и хмельным медом. Народ должен не просто узнать о победе – он должен попробовать ее на вкус, захмелеть от нее. И, разумеется, связать это небывалое событие с именем своего молодого императора. Пусть славят.

Это не просто тщеславие. Это холодный расчет. Если народ будет искренне любить и превозносить меня сейчас, то все те неизбежные потрясения, ломки вековых устоев и реформы, которые ждут Россию в ближайшее время – и без которых, я уверен, государству просто не выжить, – будут восприниматься ими совершенно иначе. Не как тирания, а как временные, необходимые трудности на тяжелом пути к Великому.

Русскому человеку жизненно необходимо давать Великую Надежду. Сверх-идею. Только тогда он поверит, что его пот и кровь льются не напрасно. Я уже понял главную тайну этой страны: Россия способна побеждать всё, преодолевать любую внутреннюю лень, косность, разруху и вековую апатию лишь в одном случае – когда она до краев наполнена яростной, праведной энергией созидания. Жаждой строительства того самого эфемерного «светлого будущего». И совершенно неважно, какими политическими лозунгами это будет прикрыто, и какие чудовищные преграды встанут на пути. Ради Великой Мечты здесь готовы свернуть горы.

И у меня такая мечта есть.

Я хочу, чтобы Россия перестала уныло дышать в спину другим державам. Чтобы мы навсегда перестали раболепно преклоняться перед «западным гением», а наконец осознали собственную гениальность и мощь.

Я хочу, чтобы мои люди очнулись от позорного, откровенного рабства, которым, по сути, является крепостное право. Но отменить его нужно хирургически точно – не бросая неразумных, привыкших к указке крестьян в пучину анархии, крови и экономического разорения по причине их невежества. Раз уж они сейчас не могут прожить без помещика-управленца, значит, систему нужно менять постепенно. Вытаскивать народ из-под векового ярма часть за частью, слой за слоем, давая образование и волю.

У меня есть мечта. Я хочу, чтобы в будущем одно только слово русского императора – да что там императора, простого русского посла! – значило в любой европейской столице так много, чтобы наши противники боялись даже пискнуть без высочайшего соизволения.

У меня есть мечта…

Я подошел к окну, за которым над древней Москвой плыл ликующий, многоголосый колокольный звон, и крепко сжал в руке крымскую реляцию.

И сегодня я сделал к этой мечте еще один огромный шаг. Но завтра нужно сделать больше.

Глава 2

Петергоф

1 сентября 1725 года

Я вернулся домой

И только сейчас, переступив порог, полной грудью вдохнув влажный балтийский ветер, смешанный с запахами натертого воском паркета и горящих свечей, я полноценно ощутил: мой дом – именно здесь.

И совершенно неважно, какие вокруг возвышаются стены, и даже балтийских запах не играет существенную роль. Неважно, что огромный парадный Зимний сменился на Летний, и что прямо сейчас императорская резиденция находится в Петергофе.

К слову, выглядел этот Петергоф совсем не так, каким я привык его видеть на открытках из своего будущего: никаких грандиозных ослепительных каскадов и золотой роскоши. Лишь скромный, почти аскетичный дворец да россыпь небольших уютных домиков у самой воды, в которых теснились все, кто не поместился в основной резиденции.

Разумеется, я мог бы мановением руки занять Ораниенбаум, отнятый у Меншикова. Там всё было выстроено куда помпезнее, с имперским размахом, да и роскошная парковая зона ничем не уступала петергофской. Но дело было совершенно в другом.

Дом – это ведь не красивый дворец с лепниной. Это не идеальные газоны и не затерянная в глухом лесу охотничья заимка. Дом – это живое дыхание. Это люди, которые его населяют, которые наполняют пустоту стен смыслом и любовью. Для человека, облеченного абсолютной властью, любая резиденция легко становится клеткой. И не имеет значения, из чего выкованы прутья: из золота, меди или простого дерева – клетка всегда остается клеткой. А вот там, где среди водоворота интриг остается тихое, теплое место для меня самого, там, где я могу просто сидеть рядом со своими близкими – там и есть мой настоящий, выстраданный дом.

Ну и были иные причины, почему мне сейчас в Ораниенбаум мне нельзя. Пока нельзя. Да, признаться, и не хочется.

Я неслышно приоткрыл тяжелую дубовую дверь, стараясь не скрипнуть петлями, и замер на пороге, окунувшись в атмосферу разлитого по комнате семейного тепла.

В мягком, подрагивающем свете канделябров моя внучка, Наташенька Алексеевна, звонким, переливающимся колокольчиком голосом читала вслух. В руках она держала пахнущую свежей типографской краской книгу – пробное издание «Сказки о царе Салтане». Той самой сказки, которую я когда-то, вытаскивая из глубин памяти пушкинские строки, рассказывал на ночь, успокаивая наследника Российского престола, своего внука. Писари тогда едва успевали строчить за мной пером, пока я убаюкивал маленького наследника у его кроватки.

Все сидели словно завороженные. Магия ритмичного, неведомого этому веку слога накрыла комнату с головой. Даже моя вечная непоседа, огневая Елизавета, замерла в кресле. Она чуть приоткрыла рот и слушала так жадно, с таким детским восторгом в глазах, словно ей было от силы лет десять.

Я смотрел на нее из полумрака прихожей, и сердце сжималось от щемящей, острой нежности. Лизавета… Дамочка-то моя уже на сносях, тяжелеет с каждым днем. Господи, знал бы кто, как я был счастлив, когда выяснилось, что она беременна!

В той, другой реальности, что я знал, у нее не было детей. То ли мужики попадались никчемные, не способные заделать дитё, то ли, наоборот, слишком много их было в ее бурной молодости. История стыдливо умалчивает о тех кустарных абортах, которые ей приходилось делать. А представить себе последствия таких процедур в этом веке, с его диким, мясницким уровнем медицины, было просто страшно.

А теперь вот она – сидит, поглаживает округлившийся живот. Живая, здоровая, носящая под сердцем новую жизнь. И лишь тихонько сокрушается, что муженек ее далеко, государевым делом занят.

А муж ее сейчас там, в степях, в поту и пыли рубит новые остроги. И не по одному лишь Изюмскому шляху, а сразу по трем направлениям, наглухо перекрывая укрепленными фортециями всё Дикое поле, беря этот кровоточащий, опасный рубеж под стальной имперский контроль.

Иначе нельзя. Посылать туда крестьян на верную смерть от татарского аркана – преступно. Даже если на мгновение отбросить мораль и посмотреть на всё глазами циничного правителя: хороший крестьянин нынче – это самый ценный, стратегический ресурс. И пока у нас еще не сформировалось сословие крепких военных поселенцев-отставников, на которых я делал главную ставку, каждого мужика в тех местах нужно беречь как зеницу ока. Обеспечить всем: землей, плугом, мушкетом, лишь бы он вгрызался в эту благодатную целину, способную в будущем накормить хлебом всю Великую Империю.

– Я там был, мед-пиво пил, по усам текло, а в рот не попало! – весело, с озорной искрой выкрикнула Наташа последнюю строчку и захлопнула книгу.

Комната выдохнула. Все радостно рассмеялись, хлопая в ладоши, разрушая сказочное оцепенение.

– Батюшка! – первой заметив меня в дверях, воскликнула Аннушка. Ее глаза сияли. – Такие сказания нужно в печать пускать больше! Уж больно ладно у тебя эти сказки выходят!

Я улыбнулся ей в ответ, шагнув в свет свечей, но на душе скребанули кошки.

Моя умница Анна. Ее свадьбу мы всё откладываем и откладываем. Август уже стремительно клонится к закату, короткое северное лето уходит, обдавая стылыми ветрами, а она всё еще не замужем. И виной тому политика и кровь.

То подлое покушение на герцога Голштинского, случившееся после обнародование им о Союзе России и Голштинии, а фактически, что о вассалитете, не прошло для него даром. Какое-то время израненный жених отлеживался у себя в герцогстве, балансируя на грани жизни и смерти, затем тяжелым морским переходом через Киль добирался до Петербурга.

И только сейчас, находясь под круглосуточным, фанатичным надзором Блюментроста и его врачебной банды, герцог начал хоть немного розоветь и вставать на ноги.

Но всё решено – свадьбе быть. Уже через неделю, несмотря ни на что, мы ее сыграем. А пока Анна Петровна, стараясь казаться увлеченной чтением племянницы, бросала быстрые, жадные взгляды на сестру. Елизавета своей беременности никак не выпячивала, не демонстрировала, но я, как отец, отчетливо читал по глазам старшей дочери: Анна отчаянно, по-женски завидовала этому тихому, зреющему внутри сестры материнскому счастью.

И тут уютную тишину дворцовых покоев разорвал истошный многоголосый ор.

Снаружи донеслись яростные крики дежурных офицеров, срывающих глотки в отдаче резких команд, следом послышался звон бьющегося стекла и глухой топот десятков кованых сапог. А затем…

– Бабах! – тяжелый, сотрясающий самые фундаменты дворца удар. Громыхнула крепостная пушка.

Все признаки того, что начался штурм Петергофа. Хотя что тут брать? Ни вала, ни стен, ни бойниц с пушками. Но, между тем, всяко же может быть.

Дети, ну и одна явно женщина, замужняя даже… Не перестаю удивляться, что Лизкин раньше Аннушки выскочила замуж и уже в тягости. Так вот, в комнате разом все ахнули и сжались в комочки. Они непроизвольно подались вперед, ко мне, словно я – большое, всесильное божество – мог прямо сейчас раскинуть руки, накрыть их невидимым щитом и спасти от любой надвигающейся беды.

И я ведь действительно мог. Но только не в этот раз.

Лицо мое мгновенно превратилось в каменную маску. Я резко, по-военному крутнулся на каблуках и вышел из покоев, бросив на ходу начальнику личного караула:

– Действовать по Первому плану!

Маховик завертелся. «Первый план» означал абсолютную, параноидальную жесткость протокола. Все гвардейцы, находившиеся во дворце и на прилегающей территории, не задействованные непосредственно в отражении атаки, были обязаны мгновенно забаррикадировать все входы и выходы, заняв огневые позиции у каждого окна.

Одновременно с этим вестовые уже неслись к берегу Финского залива, чтобы прыгнуть в легкие катера и на пределе человеческих сил идти на веслах в Кронштадт поднимать тревогу флоту. Другая группа вестовых должна была немедленно прорваться сквозь кольцо оцепления в противоположную от Петергофа сторону – туда, в тайные лесные заимки, где их круглосуточно ждали оседланные кони, чтобы лететь карьером в Петербург за гвардейскими полками.

Я прекрасно понимал, что перестраховываюсь и дую на воду. Но отказываться от подобных… внезапных УЧЕНИЙ я не был намерен.

Моя жизнь и жизнь моей семьи – это ось, на которой сейчас держится вся Империя. Те, кто нас охраняет, обязаны быть профессионалами запредельного, немыслимого для этого века уровня. Такими псами, чтобы любые, даже самые изощренные поползновения врагов они щелкали как гнилые орехи.

По уставу я и сам должен был сейчас запереться во внутренних покоях, вооружившись до зубов: с двумя заряженными пистолетами и обнаженной шпагой, готовый дорого продать свою жизнь, если убийцы прорвут внешние кордоны. Но если правила написаны для всех одинаково, то император всё равно является исключением.

Я толкнул тяжелые двери и вышел на крыльцо, холодно оглядывая кипящий вокруг хаос.

– Степан, – усмехнулся я. – Не удалось добраться до меня и убить?

– Ваше величество… защищать вас легче, – он, отбиваясь, еще умудрялся и со мной разговаривать.

Гвардейцы посмотрели на меня, мол, что прикажу.

– Продолжайте! И посильнее там. Задача была Степе поставлена, он ее не выполнил. Бейте, но не убейте, – ответил я на невысказанный вопрос.

Зрелище было эпичным. Огромный бугай лежал на брусчатке с в кровь разбитым лицом. Сразу пять дюжих, отборных гренадеров из моей личной охраны и роты почетного караула, пыхтя и грязно ругаясь сквозь зубы, пытались заломать ему руки за спину, чтобы скрутить. Но этот медведь сопротивлялся, причем весьма успешно, играя мышцами так, что гвардейцы едва не разлетались в стороны.

Он получал удар за ударом, уже кровь хлестала из носа, кулаки разбил, но не сдавался.

– Степан, приказываю тебе сдаться, – громко, чеканя каждое слово, констатировал я, перекрывая шум. – Было бы это в реальных боевых условиях, думаю, получил бы ты прикладом фузеи в висок, и не один раз. А так ребята тебя еще пожалели.

Вдали, в сгущающихся сумерках парка – там, где в моем родном будущем будут шуметь стоянки для туристических автобусов и автомобилей – не стихали хлопки выстрелов и звуки лихой, злой рукопашной драки. Схватка шла на тяжелых деревянных саблях, но веселого в этом было мало: таким тренировочным клинком, если с оттягом огреть по голове, при особом желании можно легко проломить череп.

Да, такие предельно реалистичные маневры вполне могли унести одну-две жизни с обеих противоборствующих сторон. Издержки. Но я помнил другую историю. Когда в будущем гениальный Александр Васильевич Суворов начнет гонять свои войска сквозь строй подобных экзекуций, смертность на его учениях порой будет превышать потери в реальном бою, особенно если били неорганизованных турок. Мой принцип был выкован из той же стали: тяжело в учении – легко в бою.

Холодно оценив обстановку и убедившись, что защитный периметр функционирует, я повернулся к застывшему навытяжку адъютанту.

– Миниха и Матюшкина немедленно ко мне в кабинет! Игра сыграна.

Уже как неделю эти двое устроили настоящее соревнование не на жизнь, а на смерть. Хитрый лис Бурхард Миних играл за диверсантов: его задачей было всеми правдами и неправдами, используя внезапность, подкуп или прямой штурм, прорваться во дворец со стороны парковой зоны. А вот генерал Матюшкин со своими людьми должен был костьми лечь, но этому прорыву воспрепятствовать.

При этом солдаты оставляли порох, даже штыки сдавали. Не все были предупреждены, только что объявлено, что возможно нападение. И вот… у самых дверей моего дома ловят Степана. А еще одна группа была, как я понял, условно ликвидирована и рассеяна выстрелами пушек.

Пора было подводить итоги их маленькой, но такой важной войны.

Эта изматывающая игра в кошки-мышки длилась уже целую неделю. И то, что Миних все-таки решился бросить свою диверсионную группу на штурм именно сегодня, было, пожалуй, шагом преждевременным. У него в запасе оставалось еще три полноценных дня, чтобы нащупать брешь в обороне, вымотать караулы ложными тревогами или как-то иначе раскачать бдительность охраны.

Но он не вытерпел.

Генерал-губернатор Петербурга Бурхард Кристоф фон Миних стоял передо мной в кабинете, сжимая эфес шпаги так, что побелели костяшки. Он был мрачнее свинцовой тучи. Миних и в лучшие дни не отличался особой словоохотливостью или светской коммуникабельностью – вечно сам себе на уме, закрытый, словно сейф. Но сейчас каждая черточка его жесткого лица буквально кричала об уязвленном самолюбии. Проиграть генералу Матюшкину он категорически не желал.

При всем своем холодном, математическом прагматизме этот упертый саксонец отчаянно рвался на настоящую войну. Сколько в этом порыве было тонкого карьерного расчета, а сколько – слепого, мужицкого желания всласть помахать шпагой и понюхать пороху? Загадка. Возможно, даже для самого Миниха. Но в одном он был, безусловно, прав: тот, кто одерживает громкие победы на поле боя, всегда въезжает в столицу на белом коне, увенчанный лаврами триумфатора. А вот тот, кто планомерно, изо дня в день стирает себя в пыль на поприще развития столицы, преображая ее, делая поистине ослепительной жемчужиной не только России, но и всей Европы – этот каторжный труд не виден сразу. Он не блестит на солнце, как новенький орден.

Но он был виден мне.

То, что Миних сотворил с городом, поражало воображение. Практически за одно короткое лето с нуля организовать бесперебойное, массовое производство кирпича для нужд каменного строительства Петербурга – это уже тянуло на высшую государственную награду. Вычищенные, углубленные каналы, через которые теперь повсеместно были переброшены пусть пока временные, но на совесть сбитые деревянные мосты – его заслуга.

А набережная возле Зимнего дворца! Она прямо на глазах одевалась в строгий, хищный черный мрамор. Красиво, изящно и, как шептались при дворе, поразительно быстро – словно по мановению волшебной палочки.

Вот только я слишком хорошо знал истинную цену этому «волшебству». Она измерялась исключительным, маниакальным трудолюбием самого Миниха, его звериной хваткой организатора и жесточайшей, порой бесчеловечной требовательностью.

Именно поэтому я молча закрыл глаза на недавний инцидент, когда прямо на лесах насмерть забили кнутами главного подрядчика одной из артелей. Тот не только нагло сорвал сроки, но еще и начал химичить с материалами, пытаясь раздуть смету и украсть государевы деньги. Эта показательная, кровавая порка пришлась как раз к месту: слух разлетелся по всем верфям и стройкам.

Теперь Петербург напоминал растревоженный муравейник. Везде копошились люди, везде стучали топоры, воздвигались стены и рылись каналы. Я лично утверждал каждый план развития столицы, но порой, проезжая сквозь лабиринты строительных лесов, мимо зияющих котлованов и циклопических гор материала, сам с трудом понимал, что к чему.