Текст книги "Добить льва (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

– Всё же война, Ваше императорское величество?

– Андрей Иванович, а давай ты не будешь придуряться и показывать, что ты не знал, куда всё это идёт, и даже то, чем занимался Девиер. Так что прими как данность и работай по этому вопросу, причём очень быстро, настолько быстро, чтобы не позднее чем через месяц мы эту войну начали. Но первые выстрелы должны прозвучать со стороны Швеции.

Я посмотрел в глаза Остерману. Понимал, что даже если ему и не хочется исполнять то, что обязательно приведёт к войне со Швецией, он всё равно подчинится и сделает это.

Ну а может быть, если бы он знал, какая уже который месяц подготавливается операция для решения шведского вопроса, то, может быть, ещё быстрее. Вот только я Остермана в военные вопросы подробным образом не посвящал.

– Война! Мы будем добивать шведского льва!

Глава 18

Ботнический залив

2 марта 1726 года

Даже в хорошую подзорную трубу невозможно было бы разглядеть, что это не вьюга играет жесткой поземкой, что снежные заносы и торосистые холмы передвигаются не по воле злого северного ветра. Это шли люди. Впрочем, и люди то и дело, но шли по воле природы, когда порывами ветра их шатало и уносило в сторону.

Облаченные в просторные балахоны из грубого белого полотна, они совершенно сливались с мертвенной белизной Ботнического залива. Сразу пять небольших передовых отрядов, вооруженных тяжелыми пешнями, топорами и ледяными бурами, медленно продвигались вперед, методично проверяя толщину коварного льда.

Рядом, утопая по колено в снегу, нес боевое охранение армейский конвой – бойцы из состава бывшей роты почетного караула, развернутой теперь в полноценный элитный гвардейский полк. Суровые, обветренные лица прятались за поднятыми воротниками. Вооруженные нарезными штуцерами со специальными медными колпачками, надежно защищавшими пороховые полки от колючего снега и сырости, они держали круговой дозор.

Их главная задача заключалась в том, чтобы ледовые замерщики ни на секунду не отвлекались на возможные разъезды неприятеля, а занимались своим делом – сейчас, пожалуй, самым важным из всех, что выполняла наступающая русская армия в этом ледяном аду.

Хотя и ждать врага не приходилось. Если вдруг шведы узнают, что происходит, куда делся тот русский корпус, который в последние три месяца курсировал между Москвой и Питербургом, то это не просто скандал, это окажется под большим вопросом сама операция.

– Тройка! – хрипло, перекрывая вой ветра, прокричал рядовой Мишин, вытаскивая из лунки мокрый щуп с нанесенными делениями. – Ближе к четвертой мерке.

– Плохо, – процедил сквозь зубы командир отряда ледовых разведчиков. Он сидел под утлым брезентовым навесом, защищавшим от пурги, и закоченевшими пальцами делал пометки графитовым карандашом на плотной, покоробившейся от мороза бумаге карты.

В тот же миг над торосами взметнулся сигнальный красный флажок. Яркое сукно тревожно затрепетало, резко выделяясь на фоне безграничного, казалось бы, мертвого ледяного пространства.

Вскоре командиры передовых групп сошлись в ложбине меж снежных глыб. Начался острый, нервный спор. Им предстояло принять тяжелое коллегиальное решение, взять на себя ответственность и немедленно доложить в штаб авангарда: выдержит ли лед проход многотысячного войска еще на шесть верст вперед, или придется забирать севернее, делая крюк.

– Нельзя рисковать! Провалим людей и пушки! – горячился один из офицеров-инженеров, смахивая иней с бровей.

Другой категорически с ним не соглашался, указывая на потерю времени. Третий переминался с ноги на ногу, приняв выжидательную позицию и сомневаясь в любом предложенном варианте.

– Обозы и кавалерию послать севернее, на двадцать верст, туда, где мы уже смотрели и мерка показывала уверенную «двойку». А пехоту пустить поротно, растянув с интервалом в сто шагов, здесь, южнее, по прямому пути, – веско, рублеными фразами предложил командир охранения поручик Мордвинов.

– При всем уважении, господин поручик, – огрызнулся на него старший замерщик, – не вам перед трибуналом отвечать, если лед треснет и рота на дно пойдет! А то ведь и полк может пропасть.

Мордвинов лишь сдержанно развел руками: мол, хозяин – барин, мое дело предложить, а дальше решайте сами.

И все же, когда схлынула первая волна ведомственной ревности о том, кому надлежит командовать на льду – инженерам или пехотному офицеру, – все присутствующие вынуждены были признать правоту поручика.

В действительности, эта самая «тройка» была критическим, крайним минимумом толщины наста, допускавшим переправу войск. Будь в запасе хотя бы один лишний вершок ледяного панциря – сомнений бы не возникло. Пошли бы напрямик, единым строем, по самой южной траектории залива, бросая вызов суровым ветрам застывшей Балтики. Но рисковать обозами было преступно.

Решение было принято. Двое крепких бойцов немедленно встали на широкие лыжи и, сильно отталкиваясь палками, стремительно растворились в белой мгле, спеша с докладом в расположение авангарда русских войск.

– Вы говорить, что там «тройка». А это позволять нам идти! – доклад передовых лыжников принимал сам командующий русским экспедиционным корпусом, генерал-лейтенант Борис Августович Саксонский.

Рядовые вытянулись во фрунт, замерев ледяными изваяниями, и не смели проронить ни слова. Да и что они могли добавить? Решение принимали отцы-командиры, не солдатского это ума дело. Бойцы элитного полка прекрасно знали свой артикул: их единственная задача – сквозь пургу и торосы доставить донесение, а не обсуждать его.

– Гут. Пускай обоз, а также тяжелая кавалерия забирают на двадцать верст севернее, где лед надежнее, – начал отрывисто диктовать распоряжения Борис Августович. – Ну а я с инфантерией иду напрямик по «тройке». Мы ускоряем марш! Пошлите квартирьеров вперед на легких санях, чтобы через семь верст людей ждала горячая похлебка и натопленные походные шатры!

Ставка корпуса мгновенно пришла в движение. Лица сплошь молодые, за редким исключением. Но, как оказалось, из молодых легче и вернее вырастить управляемых офицеров новой формации и нового Устава. Так что в лагере, бывшим словно бы растревоженный улей, на самом деле организованности хватало.

В этой беспримерной экспедиции были собраны лучшие из молодых офицеров. Те, кто жаждал выслужиться делом и кровью, а не паркетными интригами. В старых полках искоренить местничество и косность было тяжело даже железной волей государя императора Петра Алексеевича. А в этот поход отбирали лишь тех командиров, кто в обязательном порядке прошел новые, изматывающие, но крайне интенсивные курсы при недавно учрежденном Генеральном штабе. Каждый из этих молодых волков понимал огромную ответственность.

«Каждый из вас – суть малая шестерня единого великого часового механизма. Без любого из вас вся машина встанет», – эти слова государя зачитывали перед самым началом зимней кампании против шведа каждому офицеру и рядовому. – «Того ради, тщитесь, не щадя живота своего, поработать на благо России и Отечества нашего. Будьте исполнительны предельно, помните воинский артикул и поступайте так, как вас учили. Неукоснительно и быстрее обывалого исполняйте приказы командиров ваших… И будет вам и почет и чины и назначения славные».

И люди старались. В этом корпусе не было ни одного щеголя, для которого война казалась бы увеселительной прогулкой – а ведь именно так воевали сейчас почти все армии просвещенной Европы. Даже у самого командующего корпусом в свите состоял всего один повар. Никакого полкового оркестра, чтецов, парикмахеров и прочей дворцовой челяди, без которой не мыслил себя в походе ни один европейский генерал.

Русская армия шла во льдах. Шла с превеликим трудом. И хотя корпус был оснащен по последнему слову тогдашней военной мысли, чтобы уберечь солдат от обморожений и снизить санитарные потери, люди все равно выбывали из строя. Но полки упрямо двигались на запад.

Совершалось немыслимое. То, чего от России не ждал никто в мире. Прямо сейчас, на этом пронизывающем ветру, осуществлялась грандиозная стратегическая операция, которая вскоре заставит всю Европу содрогнуться от ужаса.

Вскоре передовая обозная служба обогнула торосы и устремилась вперед. Именно эти люди рисковали сейчас больше всех. Тяжело груженные повозки, артиллерия, тягловые лошади – весь этот огромный вес ступил на ту самую «тройку». На коварный, стонущий под копытами лед, который мог в любую секунду треснуть и поглотить их в черной ледяной воде.

Быстро, уже привычно и сноровисто, квартирьеры выставили на лед уникальные приспособления, созданные по особым чертежам в императорских мастеровых палатах – походные казаны. Они крепились на высоких кованых треногах, чтобы днище возвышалось над сугробами и раскаленный металл не топил под собой лед.

В нижней части конструкции располагалась специальная ниша-жаровня с колосниками, куда закидывались дрова. Поленья для этого перехода готовили особо: их заранее пропитывали смолой и хранили в плотной парусине, чтобы в пути они не отсырели от морской влаги и вспыхивали от одной искры. На этом гудящем пламени и готовилась горячая пища.

Из-за жесточайшей экономии припасов и топлива солдатам позволялось лишь один раз в день отведать горячего: наваристой крупяной каши, мясной похлебки или обжигающего взвара из целебных трав с шиповником. Но даже эта малость здесь, посреди промерзшего насквозь моря, казалась настоящим чудом, чем-то немыслимым.

К моменту, когда колонна генерала Саксонского преодолела положенные семь верст и вышла к точке привала, лагерь уже был разбит. Дымящиеся казаны стояли прямо внутри брезентовых шатров и навесов, отапливая их нутро – пусть и ненадолго. Это был спасительный оазис. Крошечный островок жизни в бескрайней снежной пустыне, где лютый мороз и пронизывающая сырость хоть немного отступали.

И русские солдаты, мужественно перенося нечеловеческие тяготы, уже который день шагая по коварному льду Ботнического залива, порой жили лишь одной слепой надеждой – поскорее добраться до такого вот теплого островка. Добраться, чтобы на краткий миг вытянуть гудящие ноги, перевести дух, а затем, скрипя зубами, превозмогая страх перед черной бездной под ногами и валящую с ног усталость, снова подняться и продолжить свой беспримерный марш на запад.

Еще дней семь…

* * *

Стокгольм

В Стокгольме у барона Петра Павловича Шафирова предательски дрожали колени. Опытный дипломат откровенно, до холодной испарины боялся, что прямо здесь и сейчас, в полумраке дворцовых коридоров, найдется фанатик, который подойдет сзади и молча всадит нож под лопатку русскому послу при шведском дворе. И такие угрозы он уже слышал в свой адрес.

«Ну почему, Господи, почему опять я?» – отчаянно билась мысль в голове государственного мужа. И однозначного ответа на этот вопрос он для себя так и не находил.

Шафиров осознавал: он выступает в роли живой приманки, сакральной жертвы, которую Россия сознательно отдавала на растерзание разъяренным шведам. Причем сам же посол, выполняя секретные предписания государя, сделал всё возможное, чтобы это недовольство Стокгольма не иссякало, а лишь разрасталось, как лесной пожар. Нужно было, чтобы липкий страх перед новой войной с Россией не смог задавить те горячие эмоции слепого реваншизма, которые сейчас обильно всходили по всему королевству.

При этом Шафиров не был посвящен во все глубинные тонкости масштабной тайной операции. Операции, направленной не только против шведской короны, но и мастерски манипулирующей умами шведской общественности. По улицам крупных городов щедро разбрасывались подметные листовки, от содержания которых у бюргеров волосы вставали дыбом.

В них на чистейшем шведском утверждалось, будто шведских дипломатов в Московии не просто подвергают унижениям, но ставят на колени и заставляют молиться сатане! А некоторых несчастных и вовсе насильно оскопляют или делают обрезание на манер османов и иудеев.

Какой только дикой, несусветной чуши не выходило из-под печатных станков секретных типографий, замаскированных под филиалы «Санкт-Петербургских ведомостей»! Цель была одна: заставить шведское общество вспыхнуть такой яростью по отношению к России, чтобы война стала неизбежной.

И самое поразительное – этот черный посев дал всходы! В риксдаге, среди депутатов шведского парламента, уже находились крикуны, которые с пеной у рта вопили, что это именно они поднимают народ на справедливую священную войну. Один парламентарий перебивал другого, доказывая, что эти обличительные листовки дескать печатал именно он, и даже приводил какие-то нелепые доказательства своей причастности.

И вот теперь, на пике этого всеобщего национального помешательства, не хватало лишь искры. Прямого, безапелляционного обвинения России в том, что это именно ее агенты подло убили видного государственного деятеля Арвида Горна, дескать…

– Господин Горн собирался жестко ответить Московии за то поругание чести и достоинства шведского короля! Именно поэтому русские и спровоцировали убийство графа! – исступленно кричал с трибуны один из депутатов.

Но казалось, что это кричит не он один. Абсолютное большинство шведского риксдага словно бы слилось в единую разъяренную массу, говорящую одним ненавидящим голосом. Своды зала гудели от негодования.

– У вас нет ни единого доказательства тому, что Российская империя причастна к этому покушению, – холодно парировал Шафиров. – Глупо убивать того, кто останавливал королевство от необдуманных действий.

Внутренне он содрогался, живот сводило спазмом, и посол едва не падал в обморок от липкого страха быть растерзанным толпой прямо здесь, на полированном паркете. Но внешне барон не выдал себя ни единым жестом. Он и бровью не повел. Гордо задрав подбородок и всем своим видом демонстрируя непоколебимое величие стоящей за ним державы, он спокойно, с ледяным презрением отвечал на все яростные нападки шведских парламентариев.

– Швеция требует отмщения! – вновь взорвался зал. – Вернуть всех пленных, которых вы поверстали в рабов!

Шафиров медленно перевел взгляд в угол просторного зала заседаний. Там, в специальной ложе для иностранных наблюдателей, перешептываясь, стояли послы ведущих держав: Франции, Пруссии, Англии и Голландии.

Такой открытый формат встречи был предложен как раз-таки русским посланником, который до последнего рассчитывал, что при свидетелях удастся перевести конфликт в русло прагматичного диалога. На самом деле Шафирову никто однозначно не приказывал любой ценой предотвратить эту войну. Инструкции государя были иными.

«Помни, барон, что мы шведа уже бивали. Помни, что величие России ныне таково, что мы прихлопнем их, как муху… Помни сие и не иди ни на какие уступки! Ибо мы и так проявили милость, заключив Ништадтский мир. Пусть теперь они этот мир пересматривают. Пусть сами ползут на переговоры ради улучшения условий для России. И вот только тогда, может статься, войны не будет», – именно такими жесткими, непререкаемыми словами напутствовал российский император Петр Алексеевич своего посла, отправляя его в Стокгольм.

И ведь стоило только Шафирову покинуть столицу, как к берегам Финского залива тут же скрытно потянулись гвардейские и армейские полки. Те самые солдаты, что еще недавно привычно маршировали на парадах между Москвой и Петербургом, вдруг нацепили на подошвы сапог кованые ледовые шипы и в глухой тайне ступили на скованный морозом лед.

– Господа послы, но вы-то хотя бы скажите свое веское слово! Неужели это война? – с действительным, а вовсе не наигранным сожалением произнес Шафиров, обращаясь к представителям европейских дворов.

В ложе не хватало лишь посланника Священной Римской империи. В Вене словно предчувствовали надвигающуюся бурю и под благовидными предлогами намеренно затягивали с прибытием своего резидента ко двору шведского короля.

Новый ландмаршал шведского риксдага нервно поднял руку, призывая к тишине. Далеко не сразу ему удалось потушить клокочущее возмущение, злобные выкрики и ритмичный топот сотен ног, создававшие невыносимый гул под сводами парламента. Этот человек и близко не обладал той железной властью, авторитетом и твердым характером, какими славился его убитый предшественник Арвид Горн.

Но постепенно депутаты все же угомонились и расселись по местам. Тем более что вперед, картинно оправляя кружева на манжетах, вальяжно выступил французский посол.

– Франция полагает, что сие есть сугубо внутреннее дело между Московией и Швецией. И что шведская корона имеет полное и законное право на отмщение. А равно и на то, чтобы русский царь принес официальные письменные извинения за то, как неподобающе он обходится с дипломатами Швеции в своей стране, – надменно, растягивая слова, произнес француз.

Возможно, в любой другой момент, еще пару дней назад, шведские депутаты разразились бы восторженными аплодисментами в ответ на такую поддержку. Ведь что могло быть важнее для ущемленной гордости, чем публичное унижение русского императора! А подобное извинение под диктовку Европы было бы не чем иным, как неслыханным позором для монаршей особы Петра.

Но только не сейчас. Ставки в этой политической игре взлетели неимоверно высоко. Опьяненные безнаказанностью, шведские депутаты жаждали только большой крови, свято уверовав, что на этот раз удача окажется на их стороне и военный реванш возможен.

– Как только сойдет лед и откроется навигация, объединенный флот Англии и Голландии немедленно выдвинется в Балтийское море. Наша цель – пресечь любые агрессивные поползновения Московии в этих водах, – веско, с нескрываемой угрозой процедил английский посланник. – Так что вам, русский посол, следовало бы крепко поразмыслить: что именно Россия готова предложить британской короне взамен нашего нейтралитета? А до тех пор наши линейные корабли будут крейсировать на Балтике. Мы попросту запрем ваши вымпела в портах и не позволим высунуть носа!

Бросив эти слова, британец зло, исподлобья зыркнул на Шафирова. Он не мог простить, что русский дипломат наотрез отказался от кабальных условий, которые Лондон кулуарно выдвигал в обмен на невмешательство в назревающую шведскую кампанию. Англичане тогда обещали заодно придержать голландцев на коротком поводке, но цена оказалась непомерной.

Барон Петр Павлович прекрасно знал: тот жесткий экономический протекционизм, который государь Петр Алексеевич уже начал железной рукой внедрять в Империи, абсолютно исключал подобные уступки. Англичане требовали для своих купцов немыслимых торговых привилегий, фактически желая прибрать к рукам всю русскую коммерцию.

– Будем считать, что в моем лице Российская империя только что услышала ваши слова. Равно как и то, что отныне Англия открыто признает себя стороной военного конфликта, – звенящим, стальным голосом отчеканил Шафиров.

Тут же сотни взглядов разом метнулись в сторону британца. В просторном зале риксдага повисла звенящая, тяжелая тишина, какая бывает перед решающим смертельным выпадом на дуэли.

Неужели надменная Англия прямо сейчас, при всех, подтвердит свое вступление в войну? Это в корне меняло бы всю европейскую расстановку сил и дарило шведам абсолютную, железобетонную надежду на неизбежный разгром Московии.

– Вы меня совершенно превратно поняли, барон! – торопливо, теряя былую вальяжность, попытался сдать назад английский дипломат. Он вдруг осознал, что сейчас каждое неосторожное слово может политически похоронить его карьеру или фатально усложнить игру Лондона на Балтике. – Мы выступаем лишь как строгие арбитры… Как независимые судьи, которые…

– Подобную позицию Россия будет оценивать исключительно как враждебный акт и прямое объявление войны. И никак иначе! Посему крепко подумайте, милостивый государь, какими вы будете судьями и кто в итоге станет судить вас самих! – Шафиров говорил это весело, даже задорно.

Он окончательно набрался смелости, мысленно махнул рукой на собственную жизнь и, сбросив с плеч тяжкое бремя сомнений, словно с головой ухнул в ледяную крещенскую прорубь. Ему уже не было страшно. Он, словно бы отчаянный, но верный присяге солдат, окруженный врагами, готов был подорвать гранату и умереть, но унести с собой как можно больше жизней.

– Но это вовсе не так… – жалко пробормотал побледневший англичанин.

Однако то, с какой откровенно издевательской усмешкой русский барон обвел взглядом всё это высокое собрание, показавшееся ему теперь суетливым скопищем тараканов, не укрылось от шведских парламентариев. Ошалев от такой неслыханной дерзости посланца чужой державы, депутаты взорвались.

– Арестовать московита! В железа его! Допросить с пристрастием! Судить! – градом посыпались со всех сторон бешеные, с налитыми кровью глазами призывы. Зал потонул в зверином реве, предвещающем скорую расправу.

Колени барона вновь предательски задрожали. Петр Павлович не знал и не мог знать, что несколько крикунов в зале, щедро прикормленных тайными агентами, прямо сейчас начнут выкрикивать такие вещи, от которых у опытного дипломата кровь застынет в жилах. Шафиров до последнего отчаянно надеялся, что его жизнь и таланты слишком ценны для Империи, чтобы государь так просто пустил их в расход. Но именно в эту секунду к нему пришло леденящее душу осознание: его изначальная участь в этой хитроумной партии – стать пешкой. Сакральной жертвой, которую без сожаления отдают на растерзание ради начала большой игры.

– Господа, одумайтесь! Насилие над полномочным послом – неслыханное попрание законов цивилизованной дипломатии! – попытался достучаться до остатков благоразумия ландмаршал риксдага, надрывая голос.

Тщетно. Эмоции били через край, затопляя зал слепой яростью.

– Франция с нами! – истошно вопил один из подкупленных радикалов, размахивая в воздухе скомканной треуголкой. – Франция и Англия не допустят нашего поражения. Мы отомстим за все! Петербург – шведский город!

И французскому посланнику в поднявшемся невыносимом гвалте было попросту невозможно вставить хоть слово, чтобы откреститься от такого внезапного и опасного союзничества.

И все равно происходящее казалось дурным сном. Арестовать представителя Петра? Нарушить неприкосновенность посла? Да ведь Московия сейчас сильна как никогда…

– Русские скоро завязнут в тяжелой войне с Блистательной Портой! Они надорвутся в боях с османами на юге! – надрывался с задних рядов очередной провокатор. – И у нас есть исторический шанс отомстить! Объявить войну первыми! Кто истинно любит Швецию – тот голосует за войну! Трусам не место в риксдаге.

И тут, в пылу всеобщего помешательства, кто-то с силой метнул из толпы тяжелый камень. В царящей неразберихе так и не поняли, чья именно рука совершила этот бросок. Булыжник с глухим стуком ударил русского посла в висок. Шафиров не упал. Он лишь коротко охнул и, пошатнувшись, тяжело попятился, чудом удержавшись на ногах. Из-под съехавшего набекрень напудренного парика по бледному лицу тут же заструилась тонкая, темная змейка крови, пачкая белоснежные кружева воротника.

– Война! Война! – в исступлении ревел шведский риксдаг, окончательно опьяненный видом первой пролитой крови.

Тут же появился документ с объявлением войны. Его поднесли к растерянному королю, который уже начал мысленно читать воззвание к господу, чтобы все это закончилось. Надо же! Вызвали с охоты на белого оленя. Неслыханно. Но он еще и боялся. Такой накал страстей… Так что подписал.

И невдомек было этим ослепленным яростью людям, что война на самом деле уже идет. Сильно же они удивятся, когда осознают, как именно и где Московия прямо сейчас наносит свой первый, сокрушительный удар.