Текст книги "Добить льва (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Я расхохотался. Громко, раскатисто, ничуть не скрывая искреннего веселья.

– Ну надо же! Словно я в юности географию не сдавал или карт не читал! Центральная Европа – это сейчас практически полностью и есть вотчина Венского союза. Ну, за исключением разве что самого Ганновера да Прусского королевства. А если взять в расчет, что есть еще Голландия, Дания и Швеция – пусть это не Центральная, а Северная Европа, – то ваш благородный отказ ровным счетом ничего не стоит! Для Франции на этих досках абсолютно ничего не меняется.

Я резко оборвал смех и холодно припечатал:

– Это крайне несерьезно, господин французский посол. Ищите другой товар для обмена.

Я так увлекся этой словесной дуэлью, что почти забыл о присутствии в кабинете наследника. Юный великий князь Петр Алексеевич сидел в полутени у окна. Я скосил на него глаза и заметил, с каким недетским интересом, с каким хищным азартам мальчишка следил за всеми перипетиями разговора. Он впитывал всё: эмоциональные всплески, игру взглядов, движение рук – весь этот напряженный спектакль, разгоревшийся сейчас между мной и послом.

Если положа руку на сердце спросить, зачем прямо сейчас здесь находится десятилетний Петр Алексеевич, то ответ будет двояким. Да, чтобы постигать сложную науку управления государством – это одна из главных целей. Но была и другая. Я отчаянно хотел, чтобы мальчик проникся самим духом этой власти.

Он страстно любит псовую охоту. Но почему? Она щекочет нервы, вбрасывает в кровь адреналин, дарит легкое чувство опасности и упоительное превосходство над загнанной дичью. Мне же казалось важным показать ему иное.

Если умело вести дипломатическую игру, особенно с позиции безжалостной силы – когда у тебя на руках козыри (а у меня на Кампредона скопился не то что пуд, а целые сундуки бумаг, перехваченных депеш и доносов!), – то загонять двуногую, облеченную властью дичь куда увлекательнее. И в отличие от лесной забавы, где результат можно лишь попробовать на вкус, съев кусок оленины, призом в нашей кабинетной охоте становятся целые страны, и судьбы миллионов людей.

Я отчаянно надеялся, что этот пьянящий дух большой политики проникнет в кровь мальчишки. Что он заразится этими острыми эмоциями. Только так можно было выковать из наследника русского императора высочайшего класса – искусного игрока, способного загнать в угол даже такую хитрую и опасную дичь, как Кампредон.

– Пётр Алексеевич, как вам это выступление? – неожиданно спросил я вполголоса, пока француз лихорадочно обдумывал свой ответ.

Глаза великого князя горели. Он порывисто вдохнул, не успевая даже сформировать связное предложение – мысли не поспевали за восторгом. Значит, он действительно впечатлен. Те эмоциональные разряды, что бушевали сейчас в кабинете, словно искры от раскаленного металла, коснулись и наследника престола.

– Ваше императорское величество… это так волнительно! – с придыханием, почти шепотом выдал Петруша. – Вы решаете судьбы Европы!

Я лишь скупо улыбнулся и, нарушая строгие рамки дворцового этикета, по-отцовски взъерошил его волосы.

Затем мой взгляд снова скрестился с послом.

– Месье Кампредон, у меня вскоре назначена повторная аудиенция с полномочным представителем Священной Римской империи, принцем Евгением Савойским. Как вы, несомненно, знаете, одним из немногих истинно верных друзей России на континенте.

– Ваше императорское величество… – начал было Кампредон, пытаясь перехватить инициативу.

– Да неужели? А то, что вы меня сейчас именуете императорским величеством – это официальная позиция вашего короля? – я резко подался вперед, грубо перебив француза.

Я снова сбил его с мысли. Это было необходимо: не давать ему ни секунды передышки, чтобы он не успел собраться с эмоциями и начать выдавать гладкие, заученные дипломатические конструкции.

Конечно же, Франция не признавала Россию империей. По сути, нас еще никто толком не признал. Можно было бы встать в горделивую позу и заявить, что нам на это глубоко начхать, ведь, как скажет в моем будущем один из моих потомков-самодержцев: у России есть только два союзника – армия и флот. Но, положа руку на сердце, общественное мнение европейских держав значило критически много во все времена. Если оно тотально враждебно, одной бравадой не спасешься.

Нужно было четко осознавать: Европа этой эпохи – это не просто континент, это центр всего мироздания. О Китае здесь знают лишь понаслышке, он скрыт за тысячами верст степей, и отношения с ним пока не просто неважны – они почти незаметны. А еще и Восток в основном закрыт.

Да, я собирался вдохнуть в Восток жизнь, проложить новые, широкие торговые пути в империю Цин и даже в Индию. Но правила игры сейчас диктовала Европа. То, что скажет Франция, и то, как будут думать о России в Версале, играло колоссальную роль во многих будущих раскладах. В том числе и в том, насколько тяжело нам придется воевать с Османской империей и сколько русской крови прольется на юге.

– Вы начинаете меня раздражать, господин… Кардамон, – я намеренно исковеркал его фамилию, впустив в голос лязгающую нервозность. – Молчите немедленно! Или говорите по существу, или наша аудиенция окончена.

Кампредон побледнел от такого унижения, но стерпел.

– Нет, государь… это моя личная позиция – то, что я называю вас императором, – его голос слегка дрогнул. – Но я клянусь, что донесу ее до своего сюзерена. А что касается направления, где Франция могла бы оказать поддержку… или хотя бы не противостоять интересам государства вашего величества… Я думаю, что это Швеция.

Я откинулся на спинку кресла и издал короткий, хищный смешок.

– Вы это серьезно? Вы отдаете нам Швецию на съедение?

Посол побледнел еще сильнее, его лицо приобрело цвет старого пергамента. Ведь, если вдуматься в смысл его наспех брошенных слов, выходило именно так.

– Нет, ну как же, ваше величество? Вы же жестко ограничены условиями Ништадтского мирного договора и по нему не имеете права…

– Ой, да бросьте, господин посол! Или как к вам теперь правильнее обращаться – господин министр по взаимоотношениям с Россией? – я нарочито театрально всплеснул руками. – А как свято сама Франция поддерживает условия Вестфальского мира? Или, может, вспомним Нантский эдикт, который ваш король разорвал, когда ему стало выгодно? Любой, даже самый священный мир существует ровно до того момента, пока он не становится критически обременителен для одной из сторон. И, уж поверьте моему слову, в скором времени сами шведы вам это наглядно продемонстрируют.

Мне начинала уже изрядно надоедать вся эта затянувшаяся мизансцена. Урок для моего наследника, как мне показалось, прошел вполне себе бодро, познавательно и предельно эмоционально насыщенно. Петруша сидел тише воды, ловя каждый мой жест. Так что аудиенцию пора было закруглять.

– Итак, выходит, что польское направление вы жестко перекрываете. Хотя для меня до сих пор остается абсолютной загадкой, зачем вы женили своего юного короля на дочери беглого преступника, бывшего претендента на польскую корону Станислава Лещинского. Но раз женили, значит, будете активно интриговать против России в Варшаве. Швецию вы мне тоже не отдадите. Иначе вся та многолетняя агентурная работа, которая была направлена на мое одурманивание и обман с вашей стороны, пойдет насмарку.

Я тяжело поднялся, нависнув над столом, состроил по-настоящему яростное лицо и с силой ударил своей массивной дубовой тростью по наборному паркету. Звук выстрелил в стенах кабинета, как пушечный залп.

– Но слушайте меня внимательно! Если я увижу хотя бы одного французского офицера в рядах турецкой армии в грядущей войне! Если я только узнаю, что ваши инженеры готовят их артиллеристов-топчи! Если хоть один транспортный корабль прибудет в Босфор с французским вооружением или порохом… То сразу по окончании этой войны, а может, даже не дожидаясь оного, русская армия встанет лагерем на Рейне! Я сам начну ту грандиозную европейскую войну, к которой сейчас все так тайно готовятся. И я в ней выиграю! Надо будет – я приведу с востока триста тысяч диких степных воинов, которые кровавой рекой растекутся по всем вашим цветущим провинциям. И я не стану воевать по вашим изящным рыцарским законам и принципам, потому что именно вы первыми нарушите данное мне слово!

К концу тирады я практически кричал, сотрясая воздух. Но вдруг, на самом пике ярости, резко замолчал. Возникла звенящая пауза. И я продолжил абсолютно спокойным, даже пугающе дружелюбным тоном:

– Но ведь вы не совершите такой чудовищной глупости? Вы ведь не станете участвовать в войне против России на стороне дряхлеющей Турции? Отдайте нам Османскую империю, не лезьте на Балканы – и тогда мы сможем мирно поговорить с вами о том, где именно остановится сапог русского солдата. Иначе мы будем воевать с вами всегда и везде. На великую радость австрийцам.

Буквально через несколько минут в соседней зале началась настоящая, сочная очная ставка. Жак де Кампредон и только что прибывший принц Евгений Савойский прожигали друг друга ледяными, полными взаимного презрения взглядами. Я же находился чуть в стороне, небрежно опираясь на трость, и, признаться честно, искренне наслаждался подобным зрелищем.

В предстоящей схватке я твердо принимал сторону именно Венского союза. И мало того – я был готов на весьма неожиданный шаг. Я собирался войти на паях в Остендскую торговую компанию, недавно организованную Габсбургами для торговли с Индиями. Компанию, которую имперцы, по всей видимости, катастрофически не тянули по ряду политических причин. А главное – потому, что у Вены напрочь отсутствовал необходимый для таких дел дух отчаянного авантюризма.

Как бы странно и непрофессионально это ни звучало для чопорных кабинетных министров, но именно дух авантюризма, помноженный на стальную волю, всегда сподвигал успешные Ост-Индские компании развиваться, прорубать путь к новым берегам и зарабатывать для своих держав баснословные деньги. И этого духа у России теперь было в избытке.

Ну а Франция… Да, я был абсолютно уверен, что сейчас французский посол, находясь под давлением, готов пообещать мне хоть луну с неба. Он будет клясться всеми святыми, что французы ни на йоту не вмешаются в грядущую кровавую драку между русскими и турками. Но, конечно же, они вмешаются. Блистательная Порта как была со времен короля Франциска I, так и оставалась – пусть порой скрытным, но важнейшим стратегическим союзником Версаля, их главным цепным псом против Габсбургов на востоке.

Но в моей игре крылся один тонкий, математически выверенный нюанс. Одно дело, когда французы станут помогать султану в открытую: нагло пришлют в Босфор свой военный флот, официально перебросят кадровых офицеров, инженеров-фортификаторов и переведут многомиллионные золотые транши. И совсем другое дело, если они будут до дрожи в коленях бояться исполнения моего ультиматума.

Страх загонит их действия в тень. А значит, действуя тайно, с постоянной оглядкой на русские полки, они сделают для турок в разы меньше, чем могли бы. Нелегальная помощь всегда идет с задержками, в час по чайной ложке, оседая в карманах посредников.

А уж потом, когда пушки на юге отгремят и пыль уляжется, я с превеликим удовольствием предъявлю Версалю счет за каждую найденную у турок французскую мушкетную пулю. И счет этот будет поистине астрономическим.

Я выждал еще около минуты, позволяя Кампредону и Евгению Савойскому вдоволь насладиться безмолвной обоюдной ненавистью. В воздухе между ними, казалось, можно было высекать искры. А затем я резко, властно хлопнул ладонью по столешнице, обрывая эту невидимую дуэль.

– Всё, господа. На сегодня вы оба свободны, – мой голос звучал ровно, но с тяжелым металлом абсолютной, не терпящей возражений власти. – О том, какое именно решение я принял по итогам наших бесед, вам будет сообщено в надлежащее время. В письменной форме, за моей личной подписью и под государственной гербовой печатью.

Я небрежно кивнул, показывая, что аудиенция окончена, и, даже не дожидаясь их почтительных поклонов, отвернулся к окну. Судьбы Европы на сегодня меня больше не интересовали.

Глава 14

Петербург.

11 ноября 1725 года.

Петропавловский собор физически не смог вместить всех тех, кто был официально приглашен на это весьма значимое для всей империи торжество. Небольшая мощеная площадь между величественным собором и кирпичными стенами Монетного двора пестрела парадными мундирами, тяжелыми бархатными камзолами и лентами орденов – яблоку негде было упасть. Сама Петропавловская крепость, казалось, еще никогда в своей истории не вмещала столь колоссального гарнизона; повсюду зеленели кафтаны гвардейцев.

Народ ликовал и за пределами крепости, плотно облепив берега по ту сторону Кронверкского пролива. Петербургский люд бушевал в радостном ожидании милостыни. И они её, конечно же, сегодня получат в избытке – государь в день своей свадьбы просто обязан явить подданным беспрецедентную щедрость и доброту.

Да, мы венчались с Марией Дмитриевной Кантемир. Жизнь человеческая вообще крайне скоротечна, а когда тебе стукнуло пятьдесят три года, время ускоряет свой бег, стремительно выходя на финишную прямую. Вот я и рассудил прагматично: раз уж изношенное сердце просит тепла, то почему бы и нет?

К тому же, теперь порядка при дворе станет куда больше. А то хитрые царедворцы так и норовят: то в аллеях Летнего сада, то прямо у входа в мои императорские мастерские невзначай выставить напоказ стайку-другую молоденьких и, не сказать чтобы уродливых, а скорее даже весьма симпатичных девиц. Еще и в таких фривольных нарядах, с особо глубокими декольте, что так и хочется накинуть девочкам шаль на плечи, или платок.

Словно надеются, что я, стремительно проходя мимо по пути к своим производствам, или на стрельбища, на тренировочные площадки Роты Почетного караула и моей охраны, тотчас вспыхну страстью и пожелаю немедля жениться на дочери того или иного видного представителя российской элиты.

Впрочем, всё это – лишь удобные отговорки. Я просто выдумываю одну за другой рациональные причины, чтобы объяснить самому себе парадокс: как я, прожженный циник, живущий уже вторую жизнь и в прошлом своем воплощении жестко не позволявший всяким ушлым профурсеткам «окучивать» себя, словно богатенького «папика», вдруг по уши угодил в эти любовные сети?

Но это всё, конечно, романтика. Не в том возрасте, чтобы руководствоваться ею. А если говорить предельно серьезно: когда мысли о женщине начинают физически мешать концентрации на важнейших государственных делах, нужно рубить узел. Либо эту женщину навсегда выбрасывать из своей жизни, либо приближать её к себе вплотную. Сделать так, чтобы быть с ней рядом каждую минуту, свободную от службы Отечеству – чтобы больше не терзаться лишними мыслями, а думать исключительно о пользе государства.

Да и почему бы и нет, если могу себе позволить чуточку и личного счастья.

Под гулкими сводами собора патриарх Феофан торжественно провозгласил нас мужем и женой. Он зачитал положенную проповедь о том, как должно праведно жить в браке, но явно не усердствовал.

Мало того, по его глазам читалось, будто умнейший Феофан откровенно стесняется произносить эти очевидные вещи, прекрасно понимая, что в отношении меня протокол не работает. Ну как, скажите на милость, поучать меня, Петра, стоящего под венцом уже в третий раз, что венчание – это союз, скрепленный Богом строго единожды и на всю жизнь? И как мне, умудренному опытом старику, правда, еще не растерявшему хватку и имеющему сухой порох в пороховницах, рассказывать, как нужно вести себя с молодой женой?

Так что эту обязательную духовную часть мы завершили быстро, без излишнего пафоса, а затем двинулись к выходу, к народу.

Солнце ударило в глаза, когда мы появились на паперти.

– Скажи Катьке, чтобы улыбалась. Чернее тучи стоит. И сама… туча, – тихо, сквозь зубы повелел я стоящему позади меня Андрею Ивановичу Остерману.

Требовать приветливых улыбок еще и от моей первой жены, инокини Евдокии Лопухиной, к счастью, не приходилось – её лицо было скрыто. Но они обе присутствовали на этом венчании. Это условие оговаривалось мной с бывшими заранее и предельно жестко. Причем до них обеих было доведено, как именно они обязаны себя вести на публике, а скорее – чего категорически не должны делать, если не хотят, чтобы их судьба сложилась совсем уж печально.

Катьки я не боялся совершенно. Она и без того была ведомой, никогда бы самостоятельно ничего не организовала и против меня не пошла бы. Не тот характер. А рядом с ней теперь нет Меншикова, или кого другого.

Бывшая моя супруга живет сейчас как у Христа за пазухой: ни в чем не нуждается, не бедствует и вполне благополучно купается в лучах местечкового обожания. Две заботы: постельные игры, и, что еще важнее для Катьки, много разного сладкого.

У нее есть молодой, горячий любовник – а может, уже и два. У Катьки сформировался свой собственный, карманный малый двор, который абсолютно ни на что в империи не влияет и соткан в основном из остзейских и части курляндских дворян, ищущих легкой выгоды. Или хотя бы сытно поесть. Удивительно, но и такие имеются.

Если уж нравится Катерине играть в то, что она всё еще государыня – пусть себе тешится. Из дворца в Стрельне она никуда не выезжает. И при всем том роскошном содержании, которое она имеет, Катерина прекрасно понимает: по одному щелчку пальцев я могу лишить ее всего. Вплоть до урезания пенсиона и лишения права видеться с дочерью.

Евдокия же Лопухина, моя первая жена, наконец-то запустила реальное, богоугодное дело. Произошло это после того, как последний боярский бунт против меня с треском провалился, а с самой Евдокией в келье вдумчиво пообщались все нынешние, абсолютно лояльные ко мне иерархи православной церкви.

Услышав веское пастырское слово от умнейшего Феофана Прокоповича, эта, как оказалось, еще не такая уж и старая женщина направила свою энергию в мирное русло. И теперь, вооружившись не только молитвами, но и передовыми европейскими научными знаниями, в основанном ею же монастыре она жесткой рукой учит столичных повитух.

Я искренне надеюсь, что скоро мы расширим число обучающихся медицине женщин из числа мещан. Нам нужны те, кто будет понимать, как правильно принимать роды и соблюдать чистоту. Пусть не сразу, но шаг за шагом мы будем двигаться к тому, чтобы снизить эту жуткую, средневековую детскую смертность.

И вот сейчас, когда я вышел на высокое каменное крыльцо уже практически достроенного Петропавловского собора, весь честной народ, набившийся в крепость так, что яблоку было негде упасть, видел красивую картинку. Толпа видела, что вся сложная, многогранная императорская семья на самом деле пребывает в абсолютном благополучии, добром здравии и трогательном согласии.

– Антон Мануилович, – я продолжал широко улыбаться и приветственно махать рукой ревущему от восторга народу, но заговорил вполголоса, обращаясь к стоящему за правым плечом главе Тайной канцелярии Девиеру. – Слушай внимательно. Если хоть один человек сегодня в давке будет задавлен насмерть или покалечен – я лично покалечу тебя. Бери гвардейцев и медленно, без грубости начинай выводить людей из крепости. И так всё здесь вытоптали. Часть выводи на мосты, часть к пристани.

Единственное, чего я сейчас действительно боялся до холодной испарины по хребту – это того, что здесь произойдет трагедия вроде той, что случилась на Ходынском поле в моей прошлой жизни, когда короновался Николай II и в бессмысленной давке за гостинцами погибла уйма людей.

Но мы заранее просчитывали такой сценарий. Поэтому вдоль узких дорожек уже стояли жесткие оцепления из рослых преображенцев и семеновцев. Они должны были аккуратно отсекать и выводить людей малыми группами, придерживая остальных, чтобы не образовалась смертельная пробка в узком проходе Иоанновских ворот крепости.

– Я – твоя жена… Мне даже не верится! – вдруг горячо прошептала Мария, подходя вплотную и еще сильнее вцепившись тонкими пальцами в запястье моей левой руки.

– Ох, и пожалеешь ты, Машка, что выбрала меня, старика, – по-доброму, чуть снисходительно усмехнулся я, глядя в ее сияющие глаза.

– Да хоть ты и всего один год еще проживешь, но этот год я буду абсолютно счастлива! – выпалила она.

Я медленно повернул голову в сторону своей молодой жены. До нее тут же дошло, что она сгоряча ляпнула что-то совершенно не то, напомнив монарху о его скорой смерти. Мария густо покраснела и виновато опустила ресницы, но я лишь тепло и широко улыбнулся, накрывая ее ладонь своей.

– Чтобы всем моим планам сбыться, мне нужно прожить еще минимум лет семь. Так что, государыня сердца моего, придется тебе меня потерпеть, – спокойно ответил я.

– Все едино не долго мне еще терпеть твой договор, – не без зла сказала Маша.

– Опять вспоминаешь?

– Теперь можно… уже жена.

Я демонстративно повернулся за спину, где стояли, пусть и разведенные в разные стороны, Евдокия и Катька.

– Поняла… можешь не выкатывать очи свои ясные на жен бывших, – сказала мудрая, пусть и не всегда и не во всем, но чаще всего, моя супруга.

Накануне, перед самым венчанием и обязательным трехдневным постом, у нас состоялся очень тяжелый разговор, который чуть было не привел к окончательному разрыву.

– Вот список того, чего тебе нельзя будет делать ни при каких условиях и никогда, – сказал я тогда и положил перед ней на стол плотную бумагу, представлявшую собой жесткий брачный договор.

Беременную Машу это сильно разозлило. Моя юная молдавская княжна вообще оказалась женщиной крайне эмоциональной. А может, ею двигал леденящий душу страх. Она до одури боялась, что, как и в прошлый раз, родит от меня мальчика, но при дворе вновь найдутся те, кто этого ребенка – между прочим, моего законного наследника – хладнокровно изведет.

А ведь я уже точно знал, чьих это рук дело. Светлейший князь Меншиков. И постарался он даже не столько по слезной просьбе Катерины. Александр Данилович, будучи политическим животным, прекрасно понимал: если к власти придет клан Кантемиров (а я ведь мог их сильно приблизить, и всё к этому шло), то у него, Меншикова, останется куда меньше возможностей влиять на меня и безнаказанно проворачивать свои масштабные дела.

В том списке, помимо прочего, было категорическое требование никогда не изменять. И это вопрос даже не моей личной мужской гордости, сколько государственной безопасности. Вся империя должна видеть, что в монаршей семье царит незыблемый покой, верность и любовь. Никаких фаворитов.

Гвардейцы наконец аккуратно оттеснили ликующую толпу. К паперти тут же были поданы роскошные кареты. Мы сели в огромный, установленный на рессорах возок и направились к выходу из крепости. В Зимнем дворце, как того и требовал протокол, должен был состояться грандиозный свадебный бал.

– Петр, любовь моя… Мне будет невыносимо сложно исполнить лишь один пункт из того списка, что ты мне навязал, – тихо сказала Маша, когда мы оказались вдвоем в полумраке шикарной, длинной, оборудованной даже спальным местом кареты. – Это – не чинить никаких обид и не мстить тем, кто извел нашего первого сына. Может, Меншиков всё же умрет?

– Какая ты у меня, однако, кровожадная! – хмыкнул я, глядя на ее сжатые кулачки. – Меншиков только что железом и кровью привел к покорности всю Среднюю Азию. На днях я буду принимать бухарцев, хивинских послов, переговорщиков и представителей от казахских жузов… Это большая политика, Маша. И свое личное горе противопоставлять государственному благу я не имею права. Алексашка нужен империи.

Я улыбнулся и выразительно скосился на широкую кровать, устроенную прямо в экипаже. Карета катилась по улицам нарочито медленно – это было жестко оговорено с кучером заранее. – К тому же, ты сейчас такая красивая…

Тяжело вздохнув, с таким видом, будто я приказал ей в одиночку перетаскать десяток пудовых мешков, Маша послушно начала расшнуровывать тяжелое парадное платье.

Экипаж уже давно подъехал к Зимнему дворцу, но во внутренний двор не заезжал. Опытный кучер преданно ждал условного стука в стенку – когда мы там закончим. И ведь теперь, когда мы венчанные перед Богом муж и жена, абсолютно ничего пошлого в этом не было. Вон, в просвещенной Европе некоторые монархи и вовсе прямо при слугах супружеский долг исполняют, ничуть не смущаясь.

– Представляешь, – усмехнулся я, спустя время застегивая пуговицы своего парадного мундира генерал-фельдмаршала российской армии, – мне доносили, что австрийский император, дабы сотворить соитие с родной женой, требует, чтобы в опочивальню заносили картины с голыми девками. Только глядя на них, у него всё и получается.

– Может, поэтому у него одни девки и рождаются? – фыркнула Маша, поправляя растрепавшуюся прическу.

– А ты думаешь, если бы он смотрел на картины с голыми мужиками, было бы иначе? Наследника бы родили? – парировал я.

Мы переглянулись и, сбросив нервное напряжение этого долгого дня, оба залились искренним, счастливым смехом.

И когда дверца экипажа наконец распахнулась, мы шагнули на ковровую дорожку. Наши подданные, ожидавшие в длинной, пестрой веренице из карет и стоящие поодаль от парадных ворот въезда в Зимний дворец, увидели поистине счастливых молодоженов. Если, конечно, меня вообще можно было приписать к этой категории, учитывая мои без малого пятьдесят три года и шлейф жестких государственных решений за спиной.

Свадебный прием постарались сделать не просто шикарным, а технологически ошеломляющим, чтобы Европа ахнула. Нашему юному, но уже показавшему свою гениальность самородку Ломоносову было поручено спроектировать особые механизмы. И он справился: в залах мерно гудели скрытые насосы, благодаря которым в изящных чашах непрерывно плескалось горячее какао, а в нескольких многоярусных фонтанчиках бурлил настоящий, густой шоколад.

Это было поистине царское, невиданное кушанье. И забавно было наблюдать, как даже те спесивые вельможи, которые, казалось бы, могли позволить себе употреблять подобное каждый день, сейчас, забыв о манерах, словно дикие звери на водопое, толпились в очереди к одному из шести шоколадных фонтанчиков, подставляя золоченые кубки.

А газированная вода? Усовершенствованная, еще лучше, чем полгода назад была презентована. Она и вовсе закончилась. Скоро поставят на столы еще. Пусть пьют. Туалетов правда пока еще у нас нет, в проекте, думаем, но нет… замаются слуги горшки выносить. Ну да им за этом платят.

А еще в стылое петербургское небо уже поднялись три воздушных шара. Не знаю, почему именно три. Случайно ли это совпадение, или чья-то ироничная задумка, намекающая на то, что женюсь я уже в третий раз? Ещё бы подписали каждый шар: на одном вывели бы «Евдокия», на другом – «Катерина», а третий, самый красивый и высоко летящий, назвали бы в честь Марии.

Отдельно на поздний вечер были запланированы грандиозные фейерверки. Причем это будут не просто шутихи, а настоящие пороховые ракеты. Умный иностранный посол, глядя на это огненное шоу, сразу смекнет, что Россия может использовать подобные смертоносные изобретения далеко не только для увеселения публики.

На самом деле, разбираясь в архивах, я был изрядно удивлен, узнав о том, что в Европе ракеты вполне себе известны. Я лично, с огромным интересом прочитал старый трактат – то ли поляка, то ли белоруса или литвина Казимира Семеновича. Там он еще в прошлом веке, с подробными чертежами, рассуждал о принципах создания настоящей трехступенчатой ракеты.

А в прошлой жизни я ведь по наивности думал, что ракеты в Европу пришли только после того, как индусы в Индии надавали англичанам по зубам при помощи этого оружия. А уже потом те же самые англичане своими ракетами Конгрива практически дотла сожгли Копенгаген.

Ну, до массового военного применения ракет нам, возможно, еще далеко, систему наведения нужно доводить до ума. Хотя в кое-каком ближайшем сражении мне обязательно нужно будет удивить врага. А если однажды смертельно удивить противника на поле боя, то считай – ты это сражение уже выиграл.

Я сидел и смотрел… никто пока не смел подойти, ну после поздравлений, которые происходили до приема. И кого я первым к себе позову, вот тот и актуален.

– Господарь Кобыличич! – громко произнес я.

Когда мы вместе с моей супругой, получившей сегодня официальный титул Великой княгини, торжественно вошли в сияющий сотнями свечей Тронный зал, первым делом я подозвал к себе именно этого сурового, усатого серба, выделив его из толпы льстецов.

Не так-то легко, как оказалось, было найти среди сербов человека знатного происхождения, который подходил бы для моих целей. На Балканах сейчас всё сложно: местные элиты были либо верными подданными турецкого султана (и не только на словах, но и на деле), либо откровенно выражали интересы австрийских Габсбургов. А вот о русских политических интересах пока в Сербии никто всерьез не заикался.

Я считал, что это категорический непорядок. Геополитический вакуум. Я ведь немного помнил историю своей прошлой жизни. Я лично бывал в тех городах, где когда-то формировалась большая сербская община – знаменитая Славяносербия. Даже в Луганске, в Славянске я бывал, и немного историю этих промышленных городов, которые мне пришлось посещать еще до всем известных трагических событий, я помнил хорошо.

Так вот, паломничество православных сербов и даже части хорватов на эти пустующие русские земли, на Слобожанщину, в той моей реальности носило настолько массовый характер, что балканцы стали играть немалую роль в государстве. В том числе и в доблестной русской армии – один только герой будущей войны с Наполеоном, генерал Милорадович, тому ярчайший пример. И этот процесс переселения нужно было запускать прямо сейчас.

И это масштабное паломничество я планировал искусственно ускорить, начав его как минимум на двадцать лет раньше того срока, что помнил по прошлой жизни. Вот только делать это надлежало куда более осознанно и жестко централизованно.

Я собирался проводить эту операцию через специального чиновника особых поручений, который должен был скрытно, но щедро финансировать и организовывать прибытие сербов на наши пустующие южные рубежи – в плодородное русское Дикое поле. Мне нужно было заселять эти стратегические земли не столько расчетливыми немецкими протестантами или католиками, прибывающими в Россию за длинным рублем, сколько родными по крови, а главное, по религии, православными сербами. Ну, может, в чуть меньшей степени хорватами – хотя они и католики, но воины отменные, для пограничья сгодятся.

Под общее недоумение и нарастающие шепотки расступающихся придворных дюжий серб двинулся к трону. Я знал его досье: этот амбициозный горец на полном серьезе считал, что имел в своих прямых предках легендарного героя битвы на Косовом поле – Милоша Обилича (в старых хрониках – Кобылича), того самого, что пропорол кинжалом живот османскому султану Мураду.