Текст книги "Добить льва (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Меншиков резко отвернулся от входа в шатер. В глазах его вспыхнул азарт хищника. – Давай ко мне камзол! Тот, расшитый золотом! – бросил он верному слуге. – Ваша Светлость, так может, и штиблеты с серебряными пряжками? Да треуголку с диковинным плюмажем? – с полуслова понял господина слуга.

Он знал: сейчас князь будет ломать азиатскую спесь. А для этого нужно ударить по их глазам роскошью, показать, что перед ними не оборванный походный атаман, а владыка Севера.

Не прошло и часа, как Александр Данилович Меншиков выехал навстречу хивинской делегации. Он восседал на великолепном золотистом ахалтекинце – коне куда более чистых кровей и ослепительной стати, чем те, на которых прибыли послы хана. Одно это уже было унижением.

Меншиков смотрел на закутанных в мокрые халаты переговорщиков с высоты седла, источая абсолютное, ледяное презрение. Он умел вести переговоры с позиции силы.

Трудно было поверить, что этот властный, одетый в золото исполин, от одного взгляда которого сейчас дрожала Средняя Азия, когда-то выбился из самых низов – то ли торговец пирогами с зайчатиной, то ли захудалый смоленский шляхтич «Алексашка».

Он прошел с Петром Великим сквозь огонь и воду, делил с ним ложе и поле боя, обладая умом невероятной глубины и прозорливости. Но безграничная жадность, воровство и желание вечно держать руки в государственной казне погубили его. Именно это толкнуло Меншикова на ту самую попытку государственного переворота. И он бы забрал трон… если бы каким-то чудом император Петр не выжил, восстав с одра болезни словно карающий ангел.

Теперь светлейший строил свою империю здесь, в песках.

– Мы готовы дать тебе много золота и отборного серебра. И, если пожелаешь, самых красивых женщин Хивы, – осторожно начал главный переговорщик хана, стараясь не смотреть в колючие глаза русского князя.

Меншиков внезапно побагровел. Он натянул поводья, заставив ахалтекинца угрожающе всхрапнуть.

– Ты пришел сюда оскорблять меня⁈ – громовым голосом рявкнул Александр Данилович, сжав рукоять палаша. – Обиды мне чинить вздумал, собака⁈

– В чем же… в чем я тебя обидел, светлый князь? – опешил хивинец.

Он растерянно переглянулся с двумя другими послами. В их глазах читался первобытный ужас. Они не понимали, где совершили ошибку.

– А ты сказал, что женщины мне уже не нужны! – Меншиков подался вперед в седле, нависая над послами. – Что⁈ Думаешь, я стар⁈ Думаешь, я не муж⁈ Считаешь, что я не уложу в постель десяток-другой ваших дочерей⁈

Это было уже прямое, грязное, несмываемое оскорбление. Но уже со стороны Меншикова. Он намеренно топтал их восточную гордость в грязь, упоминая не наложниц-рабынь, а дочерей.

Однако переговорщикам деваться было некуда. Сглотнув желчь, они молчали. Если они сейчас развернут коней, все будет кончено. Надир-хан не просто снимет с них головы – он сварит их в кипятке за то, что они даже не попытались подкупить этого страшного уруса и заставить его уйти от стен столицы.

Посланник сглотнул. Тяжело, с хрустом, проглотил это грязное, бьющее наотмашь оскорбление. Для Меншикова, великолепного чтеца человеческих душ, этот судорожный глоток стал ярчайшим сигналом: у врага нет ни капли веры в победу. Хива боится. А значит, пружину можно сжимать дальше, ломая кости.

– Во-первых, – голос светлейшего вдруг стал обманчиво вкрадчивым, – я желаю преломить хлеб с твоим ханом. По вашим же древним степным законам: если гость пришел в дом, вы обязаны накрыть дастархан, а уж потом спрашивать о делах. Но прежде чем я вообще соглашусь на встречу с Надир-ханом, я ставлю условие.

Меншиков подался вперед, сжав луку седла.

– Я требую, чтобы вы отпустили всех до единого православных рабов, что гниют в Хиве. Всех русских солдат, казаков и мастеровых. И тех, кого вы пытками заставили принять ислам – тоже. И не только живых! Вы вернете мне убитых. Загубленных в неволе. Без этого я не смею вернуться к своему Императору.

Он знал правило: требовать невыполнимого, чтобы получить нужное.

– Да как же мы сможем отдать тебе мертвых, князь⁈ – ахнул посол, побледнев как полотно. – Выкопайте их! – рубленым, не терпящим возражений тоном припечатал Меншиков.

Посол так дернулся, что едва не вылетел из седла, резко рванув поводья. Его конь тревожно заржал, закружившись в веере грязных брызг.

– Но это… это безумие, это невозможно…

– Тогда, – прищурился светлейший, – ты выплатишь мне виру. Кровные деньги золотом за каждого убиенного. А кроме этого – отпустишь всех рабов, захваченных вами в соседней Бухаре.

Посланник замер. Склонившись, он тихо, чтобы не услышал толмач русского князя, зашептался с двумя другими мурзами.

– Все ли это условия, посланник Северного царя? – наконец нехотя, сквозь зубы выдавил он.

– Куда там! – Меншиков расхохотался, хлопнув себя по расшитой груди. – А мой интерес⁈ Дайте мне чистого золота столько, сколько вешу я сам. Вместе с моим конем! Иначе в чем моя корысть в этой грязи мокнуть?

Посол поднял на русского исполина тяжелый, обреченный взгляд. Как ни чудовищны, как ни унизительны были эти условия, в уме опытный царедворец понимал: они оставляют ханству жизнь. Да, экономика Хивы, державшаяся на рабском труде, рухнет, если отдать всех славян. Казна опустеет от выплаты виры и выкупа весом с тяжелого ахалтекинца. Но альтернатива была страшнее.

Если Меншиков даже не возьмет штурмом саму столицу (на что посол истово надеялся), он пустит по ветру все богатые кочевья и малые города. Разорит оазисы так, что государство обратится в прах. И тогда стервятники-соседи не преминут разорвать обескровленную Хиву на куски.

– Прежде чем заговорят наши воины, ответь мне, князь, – осторожно спросил посланник. – Зачем Северному царю бухарские рабы? Русские, я понимаю. Но бухарские?

– А мне нужны люди, – не моргнув глазом, солгал Меншиков. – Слыхал, поди, что мы одним махом очистили земли от Крымского хана? Дикое Поле теперь пустое. Надо же кем-то эти просторы заселять.

Это была ложь. Изящная, масштабная ложь истинного государственного мужа. На самом деле русский экспедиционный корпус должен был стоять у стен Хивы как минимум на месяц раньше. Но Александр Данилович свято помнил тайный завет Петра Алексеевича. Замысел Императора был куда шире, чем банальная месть за вырезанный десять лет назад отряд Бековича-Черкасского. Россия должна была стальным клином войти в Среднюю Азию, чтобы прочно давить на Персию, истекающую кровью в тяжелой войне против Османской империи.

И Меншиков потратил этот месяц не зря. За спиной у хивинского владыки он уже сплел смертельную дипломатическую паутину с бухарским эмиром Абулфейз-ханом. Правитель Бухары, хитрый лис, не стал открыто ввязываться в войну, резонно опасаясь, что крошечный русский отряд могут перебить в песках. Но он тайно собрал свои тумены и подвел их к самым границам Хивы. Эмир Абулфейз дал клятву: как только придут вести об успешных действиях Меншикова, бухарская конница тут же ударит в спину соседям.

А требование освободить бухарских невольников было для эмира условным сигналом: русский князь здесь, и он держит слово. Капкан захлопнулся.

Эмир Бухарский был так себе союзником. Но если дело выгорит, он готов был принести вассальную присягу русскому царю. Поэтому Меншиков не слишком тревожился и не торопил эмира, не принуждая его к активным действиям раньше срока.

С другой стороны, хоть вассальная клятва еще и не прозвучала, Александр Данилович решил: пора показать всей Азии, что русский Император умеет заботиться о тех, кто под его рукой. Вырвать из неволи не только русских, но и бухарцев – это жест сильный, царский. На Востоке такое уважают. Глядишь, после этого и другие правители Средней Азии потянутся в Петербург договариваться о покровительстве.

Тем более что прямо сейчас над всеми этими землями нависала черная, смертельная угроза – орды джунгар. А единства у среднеазиатских владык не было и в помине. Найдись сила, способная сжать их в единый стальной кулак, – и можно было бы не только разбить джунгар, но и гнать их вплоть до китайских границ и монгольских степей. И Меншиков намеревался стать этой силой.

Вернувшись в свою ставку, светлейший резко сбросил мокрый плащ. – Всем изготовиться к бою! Бить разрывными, как только эта свора дернется в нашу сторону! – с максимальной решимостью бросил он на ходу.

– Ваша Светлость, я так понимаю, переговоры не задались? – раздался спокойный голос из глубины шатра.

Это был Василий Татищев – обер-бергмейстер и представитель горнозаводского ведомства на Урале. Именно он привел к Хиве солидный отряд «охотников»-добровольцев, собрав лихих, проверенных людей по всему Уралу и части Сибири. Изначально Татищев планировал совершить карательный набег на киргиз-кайсаков, чтобы надолго отбить у них охоту грабить зауральские заводы.

Но, оценив масштаб грядущей кампании, рассудил иначе и присоединился к Меншикову уже готовым отрядом. Василий Никитич, человек умный и расчетливый, прекрасно понимал: грандиозный поход – это шанс выслужиться куда быстрее, чем перебирая бумаги в канцелярии. И, что еще важнее, – шанс получить железные преференции в своей откровенной, изматывающей войне с всемогущим кланом Демидовых.

Меншиков криво усмехнулся:

– Они думают, что поступили хитро. Считают, что перехитрили меня. Сперва выслушали мои условия, а теперь решили попробовать наш строй на зуб. Не выйдет у них смять нас – подползут обратно и скажут: мол, мы же согласны, князь, мы принимаем твои требования. Поэтому сейчас мы должны пустить им столько крови, чтобы мои условия были не просто выполнены, а перевыполнены!

Светлейший подошел к выходу из шатра и посмотрел сквозь серую пелену дождя на артиллерийскую батарею. Десять пушек были выдвинуты далеко вперед, их тяжелые жерла уже смотрели в сторону предполагаемого скопления вражеской конницы.

– Новыми государевыми разрывными снарядами бить будем, – процедил Меншиков, сжимая кулак до хруста костяшек. – Их у нас мало, берегли на крайний. Но сейчас самое время показать, какова наша истинная сила. Пускай содрогнутся!

Вскоре даже в глубине русского лагеря сквозь шум тяжелого ливня стали отчетливо слышны гортанные, многоголосые крики. Защитники Хивы выстраивались в боевые порядки у городских стен. Враг явно намеревался всей своей огромной конной лавой просто взять и смахнуть русских в степь.

Назвать это классической осадой было нельзя. Восьмитысячным корпусом невозможно взять в кольцо огромный город, тем более когда хивинский гарнизон насчитывал больше двадцати тысяч сабель. Поэтому Александр Данилович стянул практически все свои силы в один плотный, ощетинившийся железом кулак напротив Главных врат.

За время дождей русские позиции превратились в неприступную крепость. Они были окружены множеством препятствий: глубокими волчьими ямами, непролазным частоколом, насыпными редутами и гуляй-городами из перевернутых телег, из-за которых сейчас мрачно смотрели в степь дула солдатских мушкетов. Ловушка была готова захлопнуться.

Глава 10

Хива.

6–15 октября 1725 года.

Небеса над Хивой прорвало. Тяжелый, холодный ливень обрушился на измученную землю, превращая пыль в вязкую глинистую жижу. Сквозь серую пелену дождя мрачной громадой нависали каменно-глинобитные стены древнего города. За их зубцами угадывались причудливые, изломанные очертания дворца, вплотную примыкающего к крепостным укреплениям – там, в сухости и тепле, прятался хивинский хан.

А здесь, в грязи под стенами, сражение выходило странным, тягучим. Степняки-хивинцы давили неохотно, без ярости. Копыта их коней скользили в размокшей земле. Казалось, вражеские военачальники бросили конницу вперед лишь для того, чтобы попробовать русских и их разношерстных союзников на зуб, а теперь не знали, как выплюнуть свою слабость и даже бессилие что-либо противопоставить техническому и тактическому превосходству европейской армии.

Свернуть бойню прямо сейчас, под этим проливным дождем, было жизненно необходимо и Меншикову. Брать Хиву он не хотел. Сейчас. Понимал, что положит много своих воинов, чтобы город стал русским. Светлейший сидел в седле, не обращая внимания на воду, стекающую по полям шляпы и лицу. Он понимал и другое: если враг не раскусит их отчаянного положения, можно будет дожать хана дипломатией. Сделать такой шаг, который под стать преступлению Надира, когда он вероломного обманул Бековича.

А изнанка у русского войска была не то, чтобы гнилой, но проблемы существовали. И прежде всего как раз в том тактическом и технологическом превосходстве. Меншиков стиснул челюсти. В зарядных ящиках оставалось ровно десять артиллерийских снарядов нового типа. Всего десять чугунных болванок «воздушных бомб» на всю армию. Но враг обязан верить, что этого смертоносного ужаса у русских в достатке.

Нельзя было показывать, что «охотники» – добровольцы, пришедшие покорять Хиву – не солдаты, а сброд. Единоличники, чьи глаза горят лишь жаждой грабежа. Только железная длань дисциплины и угроза расстрела удерживали их от морального распада. Нельзя было показывать, как калмыки и башкиры, запертые в одном лагере, злобно скалят друг на друга зубы, готовые в любой миг перерезать глотки соседям.

Русская армия сквозь пелену дождя обязана казаться монолитом. Непреступной стальной стеной. Хозяином, который зашел в курятник с тяжелой дубиной и разогнал шакалов.

Удар конного отряда, ведомого самим бысшим соратником русского царя, пришелся по левому флангу хивинской конницы. Внутри Меншикова вскипела дурная кровь, мышцы напряглись, тело вспомнило азарт кавалерийской рубки, но он усилием воли сдержал порыв. Никакого рукопашного боя. Только методичное уничтожение.

Драгуны выкатились вперед по раскисшей степи. Слитный, безукоризненный маневр. Сотни всадников осадили коней. Сквозь шум ливня хлестко ударил залп ружей, выдав облако сизого дыма, которое тут же прибило дождем. Не останавливаясь, драгуны выхватили седельные пистолеты – вспышка, грохот! Следом – второй пистолет. Три выстрела от каждого кавалериста образовали сплошную стену свинца, после чего отряд организованно отошел на исходные. Хивинские лучники успели огрызнуться, тяжелые мокрые стрелы свалили с десяток русских, но для защитников Хивы этот огневой шквал стал настоящей катастрофой, выкосившей целые ряды.

Главную опасность таил рывок правого вражеского фланга. Там степняки, взметая грязь, бросились на прорыв. Но напоролись на глухую оборону. Рогатки, редкие, из-за почти что отсутствия дерева, и сделанные из того, что было разобрано в незащищенной части Хивы, занятой русскими, и шанцы, рвы, сломали конный порыв.

Лошади с диким ржанием бились грудью о заостренные колья и скользили у обрывов рва, часто скатываясь вниз, без возможности выкарабкаться. В этот момент заговорили двадцать штуцерников.

Снайперы, как их назвали бы в будущем, с нарезными стволами били новыми пулями, хладнокровно, сквозь дождь, выцеливая командиров. Загрохотали гладкоствольные фузеи. Жирную точку поставили мортирки, гулко выплюнув в смешавшуюся конницу чугунные гранаты. Взрывы подняли в воздух фонтаны грязи, разорванной плоти и лошадиных внутренностей.

Полководец Вали-Ахмад смотрел на эту бойню, и дождевая вода на его лице смешивалась с брызгами чужой крови. Он вскинул взгляд на каменно-глинобитные стены, за которыми возвышался дворец. Он не хотел этой войны. Воин до мозга костей, он презирал вероломство своего хана, нарушившего священный харам и предательски убившего русского посла Бековича за гостевым столом. Да, неверных можно обманывать. Но это лишь оправдание, а позор все равно оставался. Вали-Ахмад предпочитал честную сталь, а не подлый яд.

Осознание пришло быстро. В этой короткой, захлебнувшейся в грязи стычке хивинцы потеряли убитыми, покалеченными и спешенными около тысячи всадников. Русские – едва ли десяток. Дальнейшая резня теряла всякий смысл. Бросать большинство на это стальное меньшинство было изощренным самоубийством.

Вали-Ахмад сжал поводья. Гортанные команды полетели вдоль рядов, и над залитым кровью полем тревожно запели рожки. Хива трубила отход.

– Ба-бах! – выстрелили две крепостные пушки.

Так… лишь показали, что они не декорация. Хотя, скорее, для опытного взгляда прошедшего не один десяток битв, Меншикова, эффект был с точностью наоборот. Он понял, что стрелять не умеют, что сами хивинцы боятся орудий.

Защитники толпились, протискиваясь в, как оказалось, узкие ворота. Толкали друг-друга. Порой кто-то из воинов вылетал в толчее из седла и тогда участь его была незавидной – оказаться растоптанным, или настолько плотно прижатым со всех сторон, что задохнуться.

Приказ их военачальникам был ясен: лишь попробовать русских на зуб, а не ломать челюсти в смертельной схватке. Вот только исполнение из-за страха, прежде всего от «железного дождя» сверху, было никакое. Паника, хаос, толкучка, по которой еще и били штуцерники, без права на промах.

Спустя два часа Александр Данилович Меншиков сидел за походным столом под брезентовым навесом. Дождь поутих, но с провисшей ткани тяжело, с мерным стуком срывались мутные капли. Светлейший слушал доклад адъютанта, мрачно глядя на раскисшую степь. Часть лошадей, увязнув в тяжелой глине во время маневров, покалечила ноги. Это беспокоило. А то, что вражеская кавалерия в этой грязи переломала себе хребет еще сильнее, Меншикова ничуть не утешало. В степи конь – это жизнь.

– Парламентеры, – буднично, без малейшего надрыва или удивления доложил подошедший офицер. – Изволите ли принять? И как? На колени поставить, раздеть…

– Ну, проводите их ко мне. И чего их раздевать. Мне баб лепей смотреть нагими, а не этих, – мягко, словно прося подать к чаю пряник, отозвался командующий и еще усмехнулся своей шутке.

Он даже бровью не повел, когда пред его ясные очи предстал утренний переговорщик. Только теперь былая спесь с хивинца слетела без следа. Под намокшим богатым халатом пряталась дрожь, в глазах плескался нескрываемый, животный страх. Они шли на легкую разминку, а получили свинцовую мясорубку.

– Ну что? Повоевали? Убедились, что я не вру и могу убить каждого? Говорить станем, или продолжим биться? – Меншиков криво усмехнулся, тяжело опираясь на столешницу. – Мы только порох разогрели, а вы уже за стены попрятались. Не тесно вам там? Город-то большой, спору нет, но чтобы вместить столько перепуганных лошадей и воинов… Впрочем, я изрядно проредил число ваших всадников.

Посланнику нечего было ответить. Губы его беззвучно шевелились. Весь город, от базарной черни до знати во дворце, пребывал в ужасе от того, как русские использовали свою артиллерию. Рвущиеся прямо в воздухе чугунные сферы, окатывающие всё вокруг шрапнелью и огнем, казались степнякам злым, непреодолимым колдовством.

– Мы согласны на те условия, которые ты выдвигал до боя, – глухо выдавил хивинец, опустив взгляд на грязные сапоги Меншикова.

Светлейший откинулся на спинку походного стула и раскатисто, зло рассмеялся.

– И ты всерьез считаешь, что после того, как вы обнажили сабли, я не возьму свои слова назад и не потребую большего?

– Твои слова уже прозвучали над степью. Если достойный муж говорит, он всегда делает то, что сказал, – попытался сохранить лицо переговорщик, изо всех сил пряча нервную дрожь.

– Ну да! Именно так вы и поступили с отрядом Бековича! – рыкнул Меншиков. Веселье в его глазах мгновенно сменилось холодным бешенством. – Сперва клялись ему, заверяли, что хивинский хан примет его как брата, как родного, а потом пустили кровь за гостевым столом!

Посланник дернулся. На кончике его языка крутилась въевшаяся в подкорку истина: неверного обмануть – не грех, с собаками не договариваются. Но, глядя в стальные глаза русского командующего, хивинец благоразумно проглотил эти слова, стиснув зубы.

Меншиков тяжело выдохнул, барабаня пальцами по столу.

– Знаешь, а ведь наши веры не так уж сильно разнятся. Да, православие – не ислам. Но если я захочу порыться в священных текстах, я найду с десяток оправданий, чтобы солгать тебе прямо сейчас, и это не будет считаться грехом. Но я – не ваш хан. Я от своих слов не отступаюсь.

Посланник не сумел скрыть облегченной улыбки. В его груди разлилось почти детское счастье. Неужели пронесло? Неужели этот страшный урус, размазавший их конницу по грязи и осознавший свою абсолютную силу, не станет добивать Хиву и удовлетворится малым?

– Однако, – голос Меншикова внезапно лязгнул металлом, заставив улыбку хивинца сползти, – мои люди с оружием зайдут в город. И они лично перевернут каждый зиндан, каждый двор, чтобы проверить: все ли рабы, что есть в Хиве, освобождены по нашему уговору. И не просто отпущены голыми в степь! У каждого русского невольника должна быть заплечная сумка с едой на неделю, теплая одежда – включая сменную! – и крепкая обувка.

Глаза переговорщика округлились от ужаса. Он пошел багровыми пятнами, готовый вспыхнуть праведным гневом. Да где это видано⁈ Снарядить тысячные толпы рабов двумя сменами одежды, добротной обувью и едой на долгий переход! Да после такого неслыханного грабежа сама Хива положит зубы на полку и сядет на голодный паек!

Однако взгляд Меншикова перестал источать ядовитую насмешку. В его свинцовых, немигающих глазах застыло такое холодное, абсолютное осознание своего превосходства, что посланник мгновенно поперхнулся рвущимися наружу возражениями. Спорить с этим пугающим урусом, который только что играючи разорвал на куски тысячу хивинских всадников, было смертельно опасно.

– И ты поклянешься на священной книге христиан? Поклянешься, что поступишь только так, как сказал, и не станешь больше плести интриги и требовать нового? – предпринял последнюю, отчаянную уловку хивинец, глядя на Меншикова снизу вверх.

Это был точный, коварный выпад. Хивинец бил в ту точку, где, как ему казалось, скрывалась уязвимость европейца. Но он просчитался. Александр Данилович Меншиков сроду не отличался религиозным фанатизмом. Ради успеха государственного дела – и, чего уж кривить душой, ради приятного звона в собственном бездонном кармане – Светлейший с легкостью назвался бы протестантом, покаялся бы как католик или расстелил бы коврик как правоверный мусульманин. Вера для него всегда была лишь инструментом, ключом к нужной двери.

Но здесь, на раскаленном Востоке, где религия пропитывала каждую каплю крови, каждый вздох и каждый взмах сабли, прослыть беспринципным лжецом и клятвопреступником значило проиграть партию. Отвернутся даже те крохи союзников, что удалось здесь собрать.

Светлейший мысленно усмехнулся, хотя мускул на его лице не дрогнул. Требование хивинского посла могло бы загнать в угол кого-то другого, но только не его. Не таи священное писание удобных лазеек, Меншиков, возможно, и задумался бы. Но он уже мастерски подогнал святые тексты под свой дьявольский замысел. Выдержав тяжелую паузу, полководец торжественно, с королевским достоинством склонил голову в знак согласия.

– Будь по твоему. Но хоть один волос упадет в городе с голов моих людей, я уничтожу каждого, я разберу на мелкие камни ваши дома, чтобы и памяти о Хиве не осталось, – сказал Меншиков.

На следующий день тяжелые, низкие тучи, терзавшие Хиву, слегка рассеялись. Александр Данилович стоял перед своим походным шатром, широко расставив ноги в заляпанных грязью ботфортах, и цепким, хищным взглядом буравил гору золота. Желтый металл – монеты, слитки, драгоценная утварь – тускло поблескивал на сырой, истоптанной солдатскими сапогами земле.

Светлейший не поленился. Наплевав на статус, он долго, с въедливостью базарного ростовщика, ходил кругами вокруг подношения. Он прикидывал в уме, тихо ругался, привлекал интендантов и казначеев, дотошно высчитывая вес. Уговор был издевательски суров и бил по гордости хана наотмашь: Хива должна отсыпать золота ровно столько, сколько весит сам Меншиков – мужчина грузный, плотный – в полном боевом облачении, да еще и вместе со своим рослым, тяжелым боевым жеребцом.

Считали долго. Пересчитывали. Выходило, что с лихвой. Хивинцы, одуревшие от страха перед грохочущими в небе гранатами, явно перестраховались и накинули золота сверху. Они до дрожи в коленях боялись: найди этот безумный урус где-нибудь в степи гигантские весы, обнаружь хоть один золотник недовеса – и его гнев обрушится на глинобитные стены с новой силой.

В это самое время, пока Светлейший оценивал откупные, массивные, окованные железом ворота Хивы со скрипом распахнулись. Но русские воины, вопреки логике победителей, не хлынули внутрь ревущим потоком, алчущим крови, вина и грабежа. Хотя и могли. Под мрачные своды древнего города, гулко чеканя шаг по мокрым камням, втянулись лишь отборные, вымуштрованные отряды пехоты под строгим командованием Василия Татищева.

Официально это была гуманитарная миссия. Жесткая инспекция. Татищев со своими людьми должен был вывернуть Хиву наизнанку, спуститься в каждый зиндан, заглянуть в каждую яму и проконтролировать, чтобы до последнего русского невольника, томившегося в азиатском плену, вывели за крепостные стены. Вывели одетыми, обутыми и накормленными. Но, разумеется, у этого размеренного марша по вражеским улицам было и второе, холодное разведывательное дно.

Еще вчера, в разгар короткой бойни под стенами, горячая кровь требовала от Меншикова совершенно иного. Когда хивинская конница дрогнула и побежала, он до рези в зубах хотел бросить драгун вперед. Не давала покоя мысль влететь в распахнутые ворота прямо на плечах отступающей, обезумевшей от страха толпы, начать резню и взять город кровавым нахрапом.

Но холодный разум политика и полководца остудил азарт рубаки. Меншиков, готовясь к походу, прекрасно изучил врага. Он знал, что Хива – это не европейская столица с ее широкими, прямыми, как стрела, проспектами и площадями, где так удобно выстраивать пехоту в каре.

Хива – это гибельный, слепой лабиринт. Это змеиный клубок кривых, узких улочек, зажатых между глухими глинобитными, реже каменными стенами. Улочек, которые внезапно обрываются тупиками или превращаются в дворы-колодцы. Чужак без местного проводника будет блуждать здесь днями, кружа на одном месте.

Да, степные воины не слишком сильны в правильном, строевом городском бою. Но в родных трущобах, где они знают каждую щель? Где за каждым поворотом прячется кривой нож? Где с плоских глиняных крыш в любой момент на головы солдат польется кипяток и полетят тяжелые камни?

Втянуться туда – значило бы устроить собственным солдатам бессмысленную, чудовищную мясорубку. Для Меншикова, где каждый вымуштрованный, прошедший с ним сквозь ад солдат стоил дороже всей этой горы принесенного золота, любые потери в слепых уличных боях стали бы непоправимой катастрофой. Он не мог разменивать армию на глиняные стены. У него были на Хиву совсем другие планы.

Именно поэтому Василий Татищев шагал по извилистым улицам Хивы не просто как надсмотрщик. Свита, следовавшая за ним, состояла не только из вооруженных гвардейцев, но и из неприметных писарей. Пока Татищев властным взглядом сверлил местных вельмож, писари цепко фиксировали всё вокруг. Они запоминали ориентиры, считали повороты, замечали, какие артерии ведут к дворцовой площади, а какие обрываются глухими мешками.

Под плащами быстро, набросками рождалась карта. Пусть неточная – чтобы вычертить этот проклятый лабиринт идеально, понадобилась бы неделя непрерывных съемок, – но ее хватит. Хватит, чтобы в час «Икс» русские колонны не захлебнулись в тупиках, а точно знали, куда бить, чтобы город окончательно и бесповоротно рухнул к ногам российского императора.

Всё шло в точности по тому жестокому, многоходовому плану, который выстроил в своей голове Меншиков. Степь должна была усвоить кровавый урок на века. Местные ханы и беки обязаны были понять: шутить, хитрить и водить за нос русских – себе дороже. Если ты дал клятву верности Белому Царю, ты будешь ее держать. А за вероломство придет не просто смерть. Придет тотальное, втаптывающее в грязь унижение.

Вывод невольников длился два бесконечных, тяжелых дня. Тридцать тысяч изможденных теней с потухшими глазами потянулись из ворот Хивы в русский лагерь.

Светлейший встретил их не хлебом-солью. Первое время их сгоняли в наспех сколоченные загоны, обнесенные рогатками, словно скот. Там, под хлипкими навесами, на промерзшей, чавкающей земле, они сидели без горячей пищи. Единственным провиантом было то, что Меншиков заставил выдать им бывших хивинских хозяев – сухие лепешки да крупа, ровно столько, чтобы растянуть пайку на неделю.

Для многих рабов этот переход стал шоком. Они не чувствовали сладкого вкуса свободы. Напротив, в серой пелене дождя казалось, что они лишь сменили владельца. И если прежний бай хотя бы кормил свое имущество, чтобы оно могло работать, то новый, русский барин с ледяными глазами, казалось, вообще не считал их за людей, бросив гнить в загонах.

Но это была холодная расчетливость полководца. Меншиков держал паузу. Он выжидал, пока выйдут все: бывшие казаки с поломанными судьбами, попавшие в плен русские солдаты, похищенные землепашцы и уральские мастеровые. Пока они не осознают свое положение, он не делал ни единого шага.

Сигнал прозвучал, когда массивные деревянные ворота Хивы содрогнулись и тяжело закрылись за спиной Василия Татищева. Тот выезжал из города последним. Выезжал медленно, театрально задрав подбородок, обдавая стоящих на стенах хивинцев ледяным презрением.

Как только Татищев спешился в лагере, в загонах забили барабаны. Работа с рабами началась.

Сперва перед толпами оборванцев выступили офицеры, зычными голосами объявив: каждый, кто желает смыть позор плена кровью врага, может добровольно взять в руки оружие и встать в строй. Желающих оказалось немного. Из тридцатитысячной толпы, истощенной и морально сломленной годами унижений, шаг вперед сделали лишь полторы тысячи человек. В их глазах горела темная, неистовая жажда мести.

А затем началась безжалостная фильтрация. Офицеры и унтеры пошли по рядам, выдергивая крепких, относительно здоровых мужиков. Около девяти тысяч человек были поставлены под ружье принудительно. Большинство из них отвыкло от дисциплины, не хотело воевать, но Меншикова это не волновало ни на йоту. Армии нужно пушечное мясо.

Но была в этом строю и особая категория. Меншиков лично прошел вдоль шеренг, всматриваясь в заросшие, изрубцованные лица. Под грязным тряпьем офицеры угадывали выправку. Это были выжившие. Те самые солдаты и младшие офицеры из отряда князя Бековича-Черкасского – экспедиции, которую хивинский хан вероломно расчленил и вырезал, а остатки продал в рабство. В глазах этих ветеранов, вновь получивших в руки фузеи, читался смертный приговор Хиве.