Текст книги "Слуга Государев. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 62 страниц) [доступный отрывок для чтения: 23 страниц]

Глава 7

Москва

14 мая 1682 года

С хмурым лицом монах, направляющийся ко мне, показал свои руки, раскрыл ладони, приподнял сначала один рукав рясы, потом второй. Демонстрировал, что без оружия и что мои опасения напрасны.

Конечно… Ага! Поверил. Для хорошо подготовленного бойца даже ноготь – уже оружие. Не Говоря о том, что есть кулаки, пальцы, ноги… Убить человека и без приспособлений можно сотней способов. А покалечить и того больше возможностей.

Ответить же тем же полноценно я не мог, да и не хотел. Чего это буду тут пантомимы разыгрывать? Тем более, что мне монах этот не сдался. Это я ему нужен. Но одну манипуляцию я все же продемонстрировал. Поправил тайный нож. Вложить нож в подкладку кафтана можно только при помощи второй руки. И я это сделал. Пусть знают, кому интересно, что я готов к сюрпризам даже в храме.

Вот только мыслил я категориями человека из будущего. Как только монах показал, что он безоружен и не имеет намерений меня убить, я понял, почему при этом он смотрел на меня с такой невероятной серьёзностью и даже обидой.

Ведь убийство в храме было просто невозможным. Нет, наверняка найдутся отморозки, которые пойдут и на такое преступление. Но этот монах был явно в свите патриарха. Так что, мыслил бы я категориями человека современного, и не потребовалось пантомим. Со мной хотят поговорить, а не убить меня. Или же ПОКА не убить меня.

Теперь он махнул рукой, показывая на выход из храма. Строит из себя немого властелина. Но ладно, я продолжил его пантомиму, показывая рукой в сторону патриарха: мол, как я могу уйти, когда патриарх так самозабвенно общается с паствой, доводит до людей своё видение проблемы. Мне надо, дескать, послушать.

– Разве же можем мы допускать пролитие крови крестьянской? – как раз с надрывом вещал патриарх, пользуясь моментом, что на службу пришли все люди в Кремле, кто что‑то решает.

Качественно владыко использует ораторские приёмы! И будь я истинно, фанатично верующим человеком, коих в храме собралось большинство, обязательно проникся бы исступлённым криком высшего русского церковника.

Но почему я сейчас в патриархе вижу своего врага? А если не врага, то оппонента? Я, человек, стремящийся к Богу, проникшийся религией, не воспринимаю патриарха как своего пастыря. Скорее, вижу в патриархе должностное лицо. Своего рода министра духовных дел. Может потому, что не доверяю, пользуясь знаниями будущего?

– Больше крови пролиться не должно! Примирение всех христиан – суть есть то, до чего тянуться души наши повинны! – продолжал вещать Иоаким.

Вот тут я бы, конечно, вступил в полемику с уважаемым патриархом. С какими это мы христианами должны слиться душами? С католиками? Или с протестантами? Понятно, что он имеет ввиду только православных.

Но по мне, лучше бы стремились найти общий язык со своими – со старообрядцами. Ну как же можно разделять Россию, её ослаблять этим старообрядчеством и гонениями на него? Государственник я, и ничего с этим уже не поделать.

Если вижу, что упертость старообрядцев и адептов истинной веры вредит державе, то считаю, что нужно договариваться. Искать хоть какие решения, чтобы если не решить проблему, то по крайней мере, сильно сгладить умы. Да это же элементарно податное население!

Да, полноценной гражданской войны в России не произошло. Не нашлись такие военные и облеченные силою бояре, что продвигали бы старую веру силой оружия. А вот тогда, если бы пролилась кровь, да обильно, то получилась бы история, как во Франции да и во всей Европе. Уничтожили бы треть своего населения, если не больше, а потом всё‑таки пошли на уступки иноверцам.

Нет, такого сюжета я своей Родине не пожелаю. И пока даже не представляю, как примирить старообрядцев и приверженцев новой, никоновской, канонической веры. А вообще‑то хорошо бы.

– Так будьте же истинными христианами! – прокричал патриарх, завершая свою пламенную речь.

Теперь уж я и пошёл на выход, следуя за тем самым воинственным монахом. Он изредка оборачивался, поглядывая, иду ли я. За мной увязались и другие стрельцы. Пока я не пойму, куда меня ведут, пускай идут. Мало ли.

На выходе мне возвернули мою шпагу, с коей в церковь входить не положено, и я быстро, на ходу, застегнул пояс с ножнами. Почувствовал себя, словно голый человек шел по улице и накинул халат.

– Так вот ты какой! – с заднего входа в храм меня встречал на пороге патриарх.

Иоаким со сдерживаемой неприязнью покосился на моих сотников. Да, они прятали свои взгляды, уткнувшись ими в брусчатку. Не смели глядеть. Но не уходили.

– Ждите меня! – повелительно сказал я, обозначая, что имею и силу, и власть над вооружёнными людьми.

Понимал, что разговор с патриархом будет не из лёгких, да и вряд ли одной беседы хватит, и не ошибся. Не хочу я его иметь в стане своих врагов. Но, похоже, это тот случай, когда от моих желаний мало что зависит. Ведь если мы не враги, то мне нужно будет полностью подчиниться воле владыки. А я, прежде всего из послезнания, знаю кое‑что весьма сомнительное о патриархе. Сыграл он немалую роль в бунте. Причём, роль это была не положительного героя.

– Ты, отрок, в ожидании чего томишься? – спрашивал меня патриарх.– В чем чаяния твои?

– Знамо, – бунт предотвратить желаю. Да меньшей кровью, – спокойно отвечал я.

– Меньшей кровью?

Было видно, что патриарх не просто нервничает. Зыркает, косится, руки вон как напряжены у пастыря. Того и смотри, огреет меня своим массивным посохом. А что это, кстати, за навершие посоха? Похоже на кость слоновую. Я, признаться, ожидал и вовсе тут увидеть рубины да бриллианты. И крест у патриарха – не сказать, что сильно дорогой и огромный, с палец толщиной.

Так что упрекнуть владыку во стяжательстве я бы не рискнул.

– Более никаких выходов делать не будешь, с ружьем, – произнёс владыка. – На то воля моя!

– Сие воля и государя тако же? – прикидываясь лихим и придурковатым, спросил я.

– Аз есмь твой государь! – пробасил патриарх.

Безусловно, я знал, что до сих пор на Руси официально два государя. И один из них, конечно же, патриарх. Но воля патриарха – всё же никак не выше воли царя.

Но как тут выбирать? Не хочется, ой не хочется входить в контры с владыкой.

– Я услышал тебя, владыко. Пойду боярам скажу, что более не будем мы ни про какие вылазки думать, – сказал я.

Патриарх Иоаким скривился, будто бы разговаривал с неразумным ребёнком. Ну, а как же, почему же я до сих пор не понял, что нужно лишь только патриарха слушаться и более ни с кем совет не держать? И что, если скажут‑де: иди, Егор Иванович Стрельчин, воевать бунтовщика, то я должен что угодно придумать, но только не делать этого.

Ведь батюшка‑пастырь заповедал мне это.

– Вижу я, что разумно ты ведёшь себя: с одной щеки аки скоморох, с другой аки змей. Так и норовишь улизнуть от прямого ответа. Так что и я прямо вопрошать стану, – патриарх уставил на меня свой взгляд и сделал паузу.

Наверное, стремясь продавить волей и характером своим. Однако я тоже смотрел прямо – без вызова, но и не думая прятать взгляд. А патриарх говорил куда уж прямее:

– Под мою руку пойдёшь и делать станешь то, что я велю! В ином разе не заступлюсь, когда бояре тебя жрать станут, аки какого оленя подстреленного. Тогда объявлю безбожником!

Безусловно, патриарх Иоаким был человеком с сильным характером. Уверен, что на пути к патриаршеству слабохарактерные отсеиваются очень быстро. Ведь это такой социальный лифт, аналогов которого в России ещё не существует, и даже сирота может стать патриархом, если только обладает нужным набором качеств. И Иоаким своего не упустил.

Ну и я ведь не тот человек, который может прогнуться под напором патриарха, не раболепствую перед владыкой и уже этим силён.

– Я служу лишь только царю, – сказал, наконец, я.

Есть вещи, вокруг которых можно как‑то юлить да вальсировать. А есть то, что нужно чётко обозначать, в том числе для того, чтобы и у самого не было соблазна поступить иначе.

Выбор сделан – я служу царю Петру Алексеевичу! И пусть все об этом знают. Желательно, чтобы и до ушей царя моя принципиальная позиция дошла.

– Крестным ходом со мной не пойдёшь. Так и останешься кровавым полковником, – сказал патриарх. – Но токмо, если станешь моим ты и службу служить будешь, яко я повелю.

Так себе угроза, лишиться возможности быть в Крестном ходе. Но я прекрасно понимаю, что это ещё далеко не все последствия моего отказа служить патриарху.

– Не можно. У меня есть государь, – сказал я, искренне сожалея, что не получается пока договориться.

– Иди, и пред очи мои больше не кажись! – ещё некоторое время побуравив меня взглядом, сказал патриарх.

Я вышел со двора. На душе было тяжко. Можно сколько угодно бить себя в грудь и говорить о том, что мне даже патриарх не указ. Что в этом толку, если реальность совершенно другая.

Нужно что‑то делать. Причём быстро, иначе могу лишиться всего, ведь слово патриарха здесь весомо, может вознести, а может к сырой земле придавить. И главное – никакой паники или демонстрации, что я растерян, не проявлять.

Расправив плечи, с улыбкой я шагнул за ограду. Тут, ожидая итогов моего разговора с патриархом, всё ещё стояли сотники. Дождались – хорошо, но не стоит обольщаться. Если патриарх возьмётся за меня и мою репутацию всерьёз, то возможно и такое, что от меня откажутся не одни сотники, но и рядовые стрельцы.

– Следуйте за мной! – сказал я стрелецким командирам.

Пусть и не было настроения, но определить, что делать дальше, необходимо. Да и с патриархом решать буду, но чуть позже. И даже сегодня, ну или чуть заполночь. А пока – планы на ближайшее будущее.

Как я и предполагал, военный совет прошёл под общим лозунгом «Мало, дай ещё!». Заполучив самое малое – три рубля за участие в разграблении усадеб, стрельцы начали наседать на своих командиров, чтобы те организовали ещё одну такую вылазку.

– Токмо в ночи! – соглашался я. – И кто поведёт вас? Я оставаться повинен в Кремле.

– Так я и поведу, – сказал Никита Данилович Глебов, выкатывая грудь колесом.

– К тебе, Никита Данилович, особливое поручение будет от государя, – сказал я, разведя руки в стороны. – Не обессудь, токмо более участвовать тебе в делах наших не выйдет.

Он сперва посмотрел на меня с вызовом, сверкнув очами. Я уже было дело подумал, что Глебов что‑нибудь отчебучит. Но по мере того, как я ему объяснял суть задания, Никита Данилович со всё большим удовлетворением гладил свою бороду и играл плечами.

Ещё бы – ведь получается, что его, полковника, на генеральскую должность ставят. Почти что и воевода! И не по чину это, но вон как выходит. Наверняка своих боевых холопов будут приводить более знатные дворяне и, может, даже и бояре. А Глебову, с таким‑то приказом, всё равно стоять во главе их.

– Всё сделаю, Егор Иванович. По чести и по уму сделаю, – покивав, отвечал Глебов.

– И отправляться тебе нужно в ночи. Вот, с тем отрядом, который отправится усадьбы спасать, ты и выйдешь, – сказал я.

На самом деле, насколько я это понял, быть тем, кто ответственен за сбор посошной рати – очень прибыльное дело. Тут и казна, и провиант. Даже можно себе, по законам военного времени, переподчинить градоначальника, если сбор проходил бы в городе.

Так что Никита Данилович свою прибыль с этого дела уж как есть поимеет. А мне же нужно будет внимательным образом посмотреть, как он действует. Хотелось бы найти хотя бы с десяток военных чиновников, кому можно верить, которые бы меньше воровали. Надеюсь, что это реально. Вот такой я идеалист‑утопист.

– А ты куда это? – одёрнул я Прохора, когда он тоже, как и остальные участники военного совета, засобирался на выход.

– Так я же это… я же того… – начал мямлить мой помощник.

– Дела сперва, после всё иное! – сказал я, наставительно подняв указательный палец кверху.

Догадываюсь я, куда намылился Прошка. Не зря же переглядывался он с одной девицей в храме. Служанка то была чья‑то. С глазищами, как в японских мультфильмах будущего.

– Мне нужно обыскать вещи патриарха! – прямо сказал я, изучая реакцию Прохора.

Он посмотрел на меня недоверчиво.

– Патриарх… так то ж патриарх! – сказал Прохор, точно так же, как и я только что, наставительно подняв указательный палец вверх.

– И ответа жду от тебя, Прохор! Нынче же! – потребовал я.

И ждал. Я готов был уже сказать, что всё это шутка, что лишь только проверяю Прохора на верность, как он заявил:

– Ну, коли для дела потребно, то куды ж я денусь. Всё сделаю, что скажешь.

А глаза такие грустные‑грустные, умоляющие. Наверняка хочет, чтобы я отменил приказ. Ну или свидание сорвал парню.

– Надо, Прохор, надо! – сказал я и похлопал по плечу парнишку. – Давай обсудим, кто и что смотреть будет.

* * *

Колокольный звон раздался почти в полночь, хоть на время никто и не смотрел. После того, как остановились часы на Спасской башне, в Москве наступило безвременье.

Крестный ход, возглавляемый патриархом, тем временем выходил из ворот и направлялся к собору Василия Блаженного. Многие бунтовщики, стоявшие неподалёку, стали падать на колени. Многие, но не все. Немало было здесь и тех, кто придерживался старой веры, им патриарх не казался особенной, великой фигурой. Но благо уже то, что выстрелов не звучало, было тихо. Несмотря на то, что явно были те, кто морально готов стрелять во владыку.

Выходило, что патриарх Иоаким – мужественный человек, ведь он решился выйти к воинственной, вооруженной толпе. Вот только нужно понимать, что подобное представление было согласовано и с теми, кто руководит бунтом, и с теми, кто остался в Кремле. Переписка шла активная.

Задумка патриарха, чтобы вместе с Крестным ходом вышли также и царь со своей семьёй, и бояре, не была воплощена. Удивительное единство по этому вопросу случилось у всех тех, кто продолжал скрываться за стенами Кремля. И в таком разе затаилось подозрение. А не собирался ли патриарх выманить бояр и царя?

Матвеев, и другие бояре подозревали, что патриарх имеет свои сношения с бунтовщиками. Никто не препятствовал людям патриарха, которые выходили из Кремля. Явно люди в рясах доносили послания мятежникам. А потом послания от бунтовщиков наверняка приносили и к нему. Вот только нельзя было проверять корреспонденцию патриарха.

Проверки могли вызвать такую обиду у владыки, что, гляди, объявит всех тех, кто нынче в Кремле, безбожниками. Проповедь и возможность отлучить от церкви – вот главное оружие патриарха. И он, в этом не было никаких сомнений, будет пользоваться всем набором своих возможностей так, чтобы бояре не могли спорить с патриархом, не могли даже указывать ему на неправильность. Никто не рискнул бы, например, выгнать патриарха из Кремля, даже если будет очевидно, что владыка играет против законной власти.

– Горько мне, дети мои, что кровь христианская льётся! – кричал он тем временем.

Его слова тут же подхватывали и мятежные стрельцы, и кремлёвские. Они слово в слово повторяли за патриархом, чтобы услышали слова владыки и те, кто был на другом конце Красной площади или даже за ней. Крестились стрельцы, что стояли на стене Кремля. Крестились стрельцы, что стояли на стене Китай‑города. И скажи сейчас тот же Хованский, что пора заканчивать бунтовать, так и прекратится бунт.

Но эти слова не прозвучат.

– Так и не понять нам, за кого патриарх нынче! – прокричал Иван Андреевич Хованский.

– Говаривал, что за нас. Софью Алексеевну он не так чтобы жалует. Токмо Нарышкиных Иоаким жалует ещё меньше, – отвечал Пётр Андреевич Толстой.

Эти двое стояли на Красной площади. Они уже не скрывали, что в бунташном стане – иначе никак не смогли бы решить ряд вопросов с бунтовщиками. Мятежных стрельцов нужно брать в оборот, нужно их организовывать. А если нет командира или боярина, который скажет правильные слова рядом, то о том только мечтать зря. Да и до того, когда подымали стрельцов, приходилось показываться. Но нынче, все… Они во главе. А Хованский был уверен, что только он, единолично, и контролирует бунтовщиков.

– Пётр Андреевич, а так ли нам нужна Софья? – Хованский решился‑таки задать провокационный вопрос.

Толстой обернулся в сторону Хованского. В скудном освещении костров и факелов он так и не понял, шутит ли Хованский или действительно хочет пойти против Софьи Алексеевны.

– А кого же ставить на московский стол? – сомневаясь, всё же уточнял Пётр Андреевич.

– Так Ивана и поставим, а при нём будем править, – сказал Хованский, осеняя себя крестом.

– Молитесь, люди православные, кабы мир был серед нас! – взывал патриарх.

Примирить ли он хотел бунтовщиков с властью? На самом деле, владыка так до конца для себя и не понял. В нём боролись и желание мира, и желание избавиться от Нарышкиных. Поэтому патриарх решил действовать по принципу: делай, что должно, и будь что будет.

* * *

Повезло нам неслыханно. Священники, с ними же и монахи, некоторые из которых были больше похожи на бойцов, чем на священнослужителей – все они отправились на Крестный ход. Иной возможности, чтобы попробовать что‑нибудь «нарыть» на патриарха, могло и не представиться.

А заняться этим я намеревался всерьёз – на угрозу нужно отвечать. Прохора я отправил посмотреть карету патриарха, там могли быть какие‑нибудь бумаги. Она стояла на Каретном дворе, никем на первый взгляд и не охраняемая. Сам же я отправился в палаты, которые занял патриарх. Сидел бы владыка на своём подворье в Крутицах – и проблем поменьше было бы.

Сложнее всего было сменить одежду. Мой красный кафтан в царских палатах – уж больно заметен. А мне пройти нужно и первый этаж царских палат и часть второго, там, в левом крыле хоромов были оккупированные патриархом и его свитой комнаты.

Так что пришлось просить переодеться у иноземцев. Впрочем, сильно выдумывать мне не пришлось, чтобы объяснить необходимость смены наряда. Мой кафтан и подкафтанник были после всех стычек в таком состоянии, что не то что полковнику должно быть стыдно в подобном мундире ходить, но даже и простому стрельцу. Так что я сейчас в европейском платье, чтоб его… Ужас, как неудобно.

– Так… и что же я здесь могу найти? – сквозь зубы пробормотал я, стоя уже в комнате патриарха.

Конечно же, я искал письма, какие‑либо доказательства преступной деятельности Иоакима. И…

Но какова беспечность! Ну ладно, меня пропустили в царские палаты, так как уже знали, что я здесь бываю. Но как же держать корреспонденцию на самом виду?

Ведь мне даже не пришлось внимательно исследовать сундуки в поисках бумаг. Хотя я, конечно, на всякий случай посмотрел, что может быть в сундуках у патриарха. Ничего особенного.

А бумаги – вот они, в ларце на столе. Впрочем, патриарх мог понадеяться и на замок, который я вскрыл буквально меньше, чем за минуту. Но ещё больше патриарх мог рассчитывать на то, что не найдётся такого человека, который позволит себе даже приблизиться к его комнате владыки. Так что не слишком пёкся о тайных местечках для важных бумаг.

– Так, что тут у нас? – в предвкушении интересных сведений я стал просматривать письма. – А ничего себе… Неужели?

Тут были такие документы… М‑да… А может, к ним даже опасно прикасаться? Может, стоило бы бежать из этой комнаты да и забыть обо всём том, что я сейчас прочитал?

Пальцы мои только крепче сжались на листах.

Шорох в коридоре я услышал поздно, дверь неожиданно распахнулась…

– А ты что тут делаешь? – раздался закономерный вопрос.

Глава 8

Москва

13 мая 1682 года

– Что я здесь делаю? А ты? – сказал я, стараясь не показывать свою растерянность.

Сработало. Девица смутилась.

– За тобой следила, – сказала Анна и потупила глаза.

Да, на пороге комнаты патриарха стояла Анна, служанка Настасьи. Смущение у Черноглазки быстро сменилось строгим и требовательным выражением лица.

Я же судорожно думал, что с этим делать. Свидетелей же не оставляют? Нет, это не вариант. И дело даже не в том, что я не хочу убивать девушку. Ее кровь резко меняет характер моего поступка. Пока я себя преступником не считаю. Напротив, я словно бы разведчик, который собирался разоблачать высокопоставленного крота. Но убью девушку, и все – я убийца.

Да и грех великий – убивать. А убивать такую красоту – грех десятикратный.

– Что ты хочешь? – спросил я напрямую.

– Если возьмёшь меня себе во услужение, я никому не поведаю, что видела тебя здесь, в палатах патриарха, – а вот последовал и шантаж. – По твоей воле меня барыня хлестает. Грозилась палками бить. Она может, она… Власы по утру обрезать мне будет. Лучше смерть мне, чем такое.

– Поговорим об этом в другом месте, – сказал я.

– Но как жа…

– Не нынче, я сказал! – жестко припечатал я, и девица, явно не покорившись, состроила недовольную мину, но всё же замолчала.

Я же спешно собрал письма, запихнул их себе за пояс.

Взял девушку под руку и стал её увлекать прочь от комнаты патриарха – в этот раз она не сопротивлялась. Замок же просто навесил сверху. Разве же не увидит патриарх пропажи бумаг? Так чего скрывать, что кто‑то захаживал. Ну а захочу скрыть, так по отпечаткам пальцев точно искать не будут.

Вдали, на Красной площади, слышалось хоровое пение, звенели колокола: наверняка началось шествие, Крестный ход. Многие даже и из священнослужителей с любопытством смотрели на происходящее со стен Кремля. Так что на меня никто внимания не обращал. А девушка шла следом. И вот на неё могли бы обратить внимание (особенно те, кто знал, что это Настасьина служка), но уж больно красочное представление должно быть на Красной площади.

Это как… салют на праздник города.

– Кто тебе приказал за мной следить? – спросил я, как только мы, покинув царские палаты, отошли в сторону конюшен.

– Никто, – отвечала девушка.

– Тогда зачем ты за мною по пятам шла? – повторил я свой вопрос иначе.

– Так сказывала я. А пошто… что жа ты так на меня смотрел? С чего настроил против меня Настасью? – вопросом на вопрос ответила Анна. – Забьет она меня и делов. А нет, так власы подрежет, еще чего. А то не видел никто, яко ты глаза протирал на мне.

Да‑а‑а. Только сейчас я рассмотрел синяк под глазом у девушки. Так вот о чем она пыталась мне сказать – Настасья нравоучает свою служанку, чтобы та… А что, собственно, та? Понятно, что одна девушка увидела конкурентку в другой девушке. И может убить даже служанку?

– И что же от меня хочешь? – спросил я.

– Посватайся до Настасьи! – не сразу ответила Анна. – И не гляди на меня боле!

– А то что?

– А то расскажу, что ты забрал бумаги у… у Патриарха! – с вызовом сказала девушка.

Но даже вымолвила это не сразу – шутка ли дело, я у самого владыки из хором что‑то забрал.

– Тогда мне проще тебя убить, – спокойным тоном сказал я.

Анна ошатнулась неловко в сторону, будто бы намереваясь бежать.

– Слушай меня! Не буду я тебя убивать. Но и ты забыть должна о том, что я был в палатах патриарха. Тем паче, что он скоро о том узнает и без твоей подсказки, – сказал я и попробовал улыбнуться, чтобы показать свое дружелюбие. – Пойдем в мои покои, расскажешь о себе. Может, придумаем, что с тобой делать.

– Позором покрыть меня желаешь, полковник? – с опаской спросила Анна, однако все же поплелась за мной. – Как это с мужем в ночи быть?

– Тогда оставайся! – сказал я и ускорился, будучи уверенным, что девица бежит за мной.

Между тем, Крестный ход закончился. Продолжались приготовления к очередной вылазке к боярским усадьбам. Эти действия стрельцов красноречивее любых слов говорят в пользу того, какие намерения у людей, и что слова патриарха не такое уж и влияние имеют на людские умы.

Сверху, выходит, взывают к миру, а мы готовимся совершить новое «путешествие». И оно так же наверняка не закончится без боя.

– Сказывай, что да как! – потребовал я от Анны, когда оказался в своей комнате наедине с ней.

Девушка же первым делом нашла на сундуке две толстые свечи и запалила их от той, что уже зажёг я. Нерациональный, однако, расход «электроэнергии»… Ну да ладно, боится, видимо, в темноте со мной оставаться.

– Вот, изнова все токмо и станут говорить, что я… падшая, – сетовала Анна, присаживаясь на край кровати.

Девушка улыбнулась какой‑то вымученной улыбкой, тяжело вздохнула и начала свой рассказ.

Оказалось, что девочку когда‑то схватили при ответном набеге казаков на ногайцев. И она, еще будучи ребенком, прислуживала в Кремле. К царственным покоям ее, конечно, не допускали. Так и стала она прислуживать главному стряпчему Кремля, а, вернее, его третьей дочери.

– И чего ты хочешь? Более не прислуживать Настасье? – спросил я, то и дело выглядывая в коридор.

Что‑то Прохор задерживается.

– Не могу я боле. На меня заглядываются более, чем на нее. Думаешь, полковник, первому тебе я глянулась… Оттого девка с ума сходит. Ни про што бьет – живога места вскорь не будет на мне. Коли ты попросишь стряпчего да пообещаешь ему чего, так он отдаст меня тебе, – раскрывала суть своего плана девушка.

– И ты досталась Настасье вроде бы как и не по чину? Девочкой взяли и для потехи к царю отправили, как дань победы над одним родом ногайским? – подвел я итог разговора.

Признаться, меня уже больше волновал вопрос, почему Прошка не приходит, а не будущее Анны. Конечно, она все также привлекательна, но, как известно, «первым делом самолеты»…

– Что ж. Оставайся здесь. Не бойся, что о тебе дурное скажут, – успокоил я Анну, начиная переодеваться в «стрелецкое».

– Отбоялась я уже. Да и Настасья, словно сорока та, понесла в клюве весть, что я легла под тебя, – обреченным голосом говорила девушка. – Сразу идти не нужно было до тебя, в дом не входить. А нынче… Чего уж. Все знают.

Ох уж эти женские интриги! Даже до конца и не понимаю, зачем я в это все ввязываюсь. Конечно, можно брать девушку «с прицепом», когда «прицеп» – это шлейф проблем, что тянется за девицей. Но это если она…

Например, если она – любовница или же возлюбленная. Я окинул Анну оценивающим взглядом. Так ли? Мой организм возликовал, говоря «Да». Разум же одернул и посоветовал не торопить события.

– Оставайся здесь. А еще лучше вот что – найди, что мне поесть. Думаю, мне, как полковнику, не откажут, – сказал я и спешно вышел.

И все‑таки Прохора нет уже слишком долго. Я чуть ли не бегом направился к конюшням, где должна была стоять карета патриарха. Именно туда я и отправлял своего помощника.

Вышел из терема, с удовлетворением для себя отметил, что стоит караул. Ну, как стоит – сидит, лясы точит. Но находится же на месте. Эхе‑е‑е. Очень у меня много работы впереди. Как вот это разгильдяйство побороть?

– Егор Иванович, – окликнул меня дядька Никанор у входа в терем.

– Спешу я шибко, – отмахнулся я от сотника. – Все после, дядька.

– Долю твою в серебре куда несть‑то? – прокричал мне вслед старый стрелец.

– В покоях моих девица будет. Приставь стрельцов к ней, кабы никто не забежал, и серебро в покоях оставь такоже! – выкрикнул я, не останавливаясь.

– Девица! Где ж ты ужо девицу нашел? Охальник! – прокричал Никанор, но отвечать я ему не стал.

Возле одной из кремлевских конюшен, рядом с Каретным двором, я увидел четырех монахов. И стояли они странно, группой, будто что‑то или кого‑то обступили. Сразу и не рассмотреть, но закрались подозрения…

– А ну расступись! – повелительным голосом потребовал я.

Меня не послушали. Двое монахов повернулись в мою сторону. Одного из них я признал. Это был тот самый незнакомец с повадками военного, что подходил ко мне в храме.

– Стой, полковник! Не можно тебе идти туда. Все ружье свое отдай и жди воли владыки! – потребовал монах.

Нельзя поднимать руку на священнослужителя! Но в этом человеке я видел не монаха и не батюшку, передо мной был явный вояка. Вон и теперь руки вперед выставил, намереваясь взять меня в захват.

Кто ж ты такой?

Рука мужика потянулась к моему кафтану. Я ее перехватил, стал выкручивать на болевой прием. Никто не может так вести себя со стрелецким полковником! Думать о том, стоит ли обострять, было поздно – я уже увидел на земле избитого Прохора. А за своих людей нужно всегда горой стоять. Иначе как ждать, что тебе так же будут верны? В любом мужском коллективе так. Один раз с пацанами в соседнее село драться не пойдешь, и все, ты вне общества.

– И‑ух! – мощный кулак устремился мне в лицо.

Одна рука монаха была уже заведена на болевой, но он всё же, не переменившись в лице, умудрился выгнуться и пытался ударить меня другой своей лапищей.

Уворачиваясь, вынуждено отпускаю руку монаха.

– Бамс! – удар моего колена в голову ряженому бойцу получился такой, будто палкой ударили о пустую бочку.

Монах упал на спину. Готов – нокдаун. Я тут же сделал два шага назад, извлек шпагу.

– Стоять всем! – выкрикнул я, водя клинком из стороны в сторону.

Сражённый мной монах начал подниматься, но при этом поднял руку кверху, призывая своих бойцов отступиться. Они же сперва настроены были решительно. Но с ножами… Без сабли или другого серьезного «ножичка». Хотя я был почти уверен, что сейчас начнут задирать рясы, извлекая пистолеты или клинки.

– Разумеешь ли ты, на кого посягнул? – сплёвывая кровь, зло спрашивал побитый монах. – Ты на церковь святую посягнул!

– Не на церковь посягал, а на тех, кто доброго крестьянина ни про што избивает, – сказал я, взглядом указывая на приходящего в себя Прохора [слово «крестьянин» используется в понятии «христианин»].

– Этот рылся в скарбе патриарха! – сказал один из мужиков в рясе так, словно его наблюдение оправдывает всё то, что сделали с Прохором. – Ты, как его начальствующая голова, покарать повинен. Коли такого нет – ты, полковник, заодно с татем.

– Ты как? – спросил я у Прошки, когда он уже смог присесть.

– Спаси Христос! Тумаков получить от божьих людей – всё одно, что баба приласкает, – разбитыми губами усмехался Прохор.

– Стоять! – прикрикнул я на монахов, которые в едином порыве дёрнулись продолжить свои воспитательные мероприятия относительно Прохора.

– Разумеешь ли ты… – вновь было дело начались нравоучения с примесью угроз, но я их осёк.

– Я всё разумею! Нечего учить учёного! Владыка где? – жёстко говорил я.

– Говорить с владыкой будешь, когда я вздёрну тебя на дыбу. Твой стрелец грабежом промышлял, а ты его покрываешь. Стало быть, заодно. А то, что полковник названный… так назовут иного! – говорил побитый.

Он явно ощущал острую обиду. По всему было видно, что вообще‑то монах считал себя серьёзным воителем. А я его в два приёма уложил – и уж точно роль побитой собаки ему не нравилась.

Нажил я себе врага, по всему видно. Однако, если собака лается и так и норовит укусить, то намного рациональнее будет договориться с её хозяином, чем что‑либо объяснять псу. Пусть на цепь посадит.

– Мне потребен разговор с владыкой. Знаю, что этот разговор потребен и ему, – решительно сказал я, подавая руку Прохору, но при этом продолжая отпугивать своей шпагой сердитых псов.