Текст книги "Слуга Государев. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 62 страниц) [доступный отрывок для чтения: 23 страниц]

Побитый монах стоял на ногах и ненавидящим взглядом буравил меня.

Я вновь сделал большую ставку, возможно, даже пошёл ва‑банк. И отступать никак нельзя.

– Ну, пошли! – тоном, ничего доброго мне не предвещающим, сказал побитый монах.

– Прохор, иди в полк и обо всём молчи, – приказал я, и Прошка, хромая на обе ноги, поплёлся прочь.

Его никто не останавливал. Теперь уж я – главная цель этих людей. Меня они жаждут покарать. Но явно не своими руками. Может, и простаки, но полными глупцами эти люди не были. Думаю, наверняка они теперь прикидывают, чью же сторону примут стрельцы, если прямо сейчас на меня нападут воинственные монахи. Да и монахи ли они? Явно же охрана патриарха. А может, призваны и ещё какие делишки делать.

При всём почёте и уважении к церкви, я разделял понятие «церковь» и тех людей, которые ею управляют. К сожалению, но часто так бывает, что те, кто стоит во главе социального института, наполненного святостью, сами святошами не являются.

Хотя патриархи Руси могли бы быть примером, если б сравнивать с другими. Но я‑то уже знаю, что владыка Иоаким замешан в бунте. Потому и отношение к нему у меня не как к пастырю, а как к политику.

Побитый монах ещё думал, не решался действовать. Уверен, что ему сейчас очень хочется провозгласить команду «фас» и для себя, и для своей псарни. Но он должен сообразить: я вёл себя смело, даже надменно. Если человек ведёт себя так, будучи уверенным, что право имеет, во все времена закрадывается мысль: а может, он действительно имеет право?

Да, можно счесть, что я молодой и неразумный полковник, который, резко взлетев, поймал головокружение, утратил связь с реальностью. Вот только должны они знать, что я спас жизнь царю. Мимо интересующихся не должно пройти, что я часто присутствую на боярских собраниях. Не боярин, даже не дворянин. И именно это обязано настораживать.

Не знаю, сколько бы эта молчанка и бодание взглядами продолжались, но на авансцену наших подмостков вышло ещё одно действующее лицо.

Один из помощников патриарха, часто сопровождавший владыку, чуть ли не бегом приближался к нам.

– Архип! Вот ты где! Патриарх кличет, – сказал подошедший.

А потом он увидел, что у меня в руках обнажённая шпага, а тот, которого он назвал Архипом, стоит побитый и хмурит брови, продолжая зыркать в мою сторону.

– А что сбылось? С чего ты битый, Архип? – строгим тоном, как может спрашивать учитель, застукавший своих учеников за неподобающим занятием, спрашивал подошедший.

– Вот, стало быть, отец Иннокентий, стрелец этого полковника рылся в карете владыки, – сказал Архип, показывая на меня пальцем.

Вот как есть – стукач‑первоклашка. Нажаловался‑таки учителю. Сейчас к директору поведут. А потом, того и гляди, родителей вызовут. Кто у меня родители?

Вспомнился батюшка, и лёгкое настроение вмиг слетело. А как бы он действовал? А ведь я и не простился с ним, поспешил дела служебные ладить. Похоронил его без соборования, по‑быстрому, словно татя какого, а не уважаемого и любимого многими человека.

Нужно будет как‑то сгладить это. А то и сестренка и брат смотрели на меня, когда уезжали в Троецу, как на врага народа. Мать только… Словно прощалась. Но зря, я помирать не собираюсь, еще встретимся.

– А не посылал ли ты, полковник, ещё кого грабительствовать? Но уже в покои патриарха? – строго, требовательно спрашивал подошедший отец Игнатий.

– А вот патриарху об том и скажу! – сказал я и всем своим видом демонстрировал, что разговаривать с ними больше не намерен.

Если сейчас эти люди в рясах не захотят проводить меня к патриарху, то я сам пойду туда. И пусть попробуют остановить!

Чуть в стороне уже на наши крики стали собираться стрельцы. Мою ли сторону выберут, в случае драки? Это ещё неизвестно, но теперь сами по себе боевые люди смущали монахов, может быть, даже и останавливали.

Это как на разборку в третьем классе привести старшеклассника. Так, чтобы тот только постоял в сторонке и понаблюдал за происходящим.

– Пойдём до владыки! Но ружьё всё сдашь при входе, – потребовал отец Иннокентий.

Если требования стороны условно враждебной полностью или почти полностью соответствуют тому, что мне и нужно, то почему бы тогда не промолчать? Лучше избежать эксцессов. И без того не понятно, в какую сторону повернётся мой новый разговор с патриархом.

А что, если не пойдёт по‑моему – точно уйду на Дон! Или даже попробовать южнее обосноваться? Уверен, что смогу увлечь за собой пусть не большую часть стрельцов, но даже если сотни три воинов пойдут, – это уже очень серьёзная казачья станица получится. Вон, Аньку с собой возьму, женюсь. Мало ли казаков в жены брали черкешенок, да татарок. И будем жить поживать, и… Да не смогу я так. Без государства, не смогу.

Так ли, нет ли, но это уж самый крайний вариант развития событий.

Патриарх встретил меня буравящим взглядом. Казалось, что вот‑вот из глаз владыки ударят молнии. В моём воображении это даже произошло.

Владыка сидел на стуле, я же стоял напротив. Уже это позволяло усилить со стороны Иоакима нажим. Тот, кто сидит, всегда будет казаться более правым, чем тот, которому присесть не разрешали пока. Но присесть в присутствии без приглашения? Я понимал, что и без того разговор будет сложнейшим. Зачем же усугублять?

Патриарх был человеком в годах, но явно крепким. Его, по большей части, густая борода не имела «подкладки» в виде второго подбородка, и никакого большого пуза также не угадывалось под одежей. Поджарый такой старичок. Может и физическими упражнениями не брезгует, или какой работой.

Вообще, при других обстоятельствах, уверен, что у меня было бы больше уважения к патриарху. Стяжательства в нем не увидел, разумен, поджарый, а я всегда уважал людей, могущих смотреть за собой. Но вот эта возня вокруг бунта…

На входе впервые меня серьёзно обыскали. Нашли засапожный нож и его забрали вместе со всем другим оружием. Но у меня всё ещё был припрятанный в рукаве клинок. Упаси Господь, чтобы я им воспользовался.

– Ты был ли в моих покоях? – после долгой паузы спросил патриарх.

– Да! – коротко и однозначно ответил я.

Вновь пауза. Было видно, что патриарх размышляет. Нет, это не те полуразумные исполнители, которыми окружил себя владыка. Передо мной сидел человек, обладающий, можно сказать, продвинутым компьютером в голове.

– И твой расчёт на то, что я в одночасье покорюсь, токмо бы бумаги не достались боярам и малолетнему царю? – усмехаясь, спросил патриарх.

– Нет! – спокойно, при этом прикладывая немало усилий, чтобы не проявлять лишних эмоций, отвечал я.

– Вот как? – мне всё‑таки удалось смутить старика. – И чем пужать меня удумал?

– А я, владыко, пужать тебя не желаю. Я уговора смиренно прошу, яко пастыря! – сказал я.

– Смиренно? – взревел патриарх. – А не бесноватый ли ты часом? Али скрытный еретик, что вознамерился хулу возложить на меня, голову христианской церкви!

– Бам! – массивный посох ударил по каменному полу.

– Коли из двуперстников, так и вовсе разговора не будет! Убью, не гледячи ни на что! – прорычал патриарх.

Я перекрестился тремя перстами. Лицо грозного владыки разгладилось. Неужто для него главное в жизни – это борьба со старообрядцами? Вон, себя хоронить собрался, так как явно не будет ничего хорошего патриарху, если бояре узнают о бумагах. Но все едино… С еретиком общаться не будет! Или я преувеличиваю?

Да, действительно патриарх может объявить меня бесноватым или еретиком. Однако тогда он и не стал бы со мной разговаривать. Взял бы да и объявил – схватили бы меня под белы рученьки, да и в храм поволокли бы бесов изгонять.

– Владыко, не о себе беспокоюсь, а о церкви нашей христианской, триединой. Не можно еретикам узреть те бумаги, кои у тебя были, – сказал я.

И все же немного угроз нужно. Хотя бы обозначить свою осведомленность о болевых точках оппонента.

– А ну, не сметь угрожать! – вновь взревел пуще прежнего патриарх.

Покраснел, а голос взвился петухом.

И тут‑то он выдал себя. Наверное, если бы в этом времени была такая наука, как психология, если бы тут учили распознавать некоторые жесты и мимику людей, чтобы понимать, когда они лгут или когда эмоции у них бушуют внутри, то патриарх повёл бы себя иначе.

А так он полностью подтвердил мои предположения, что не так уж владыко и опасается, что документы станут достоянием бояр. Хотя наверняка это был бы нежелательный сценарий для патриарха.

Более всего заботит Иоакима, чтобы старообрядчество не получило в свои руки ценный приз. Это же насколько можно опорочить имя патриарха, если старообрядцы начнут распространять, да ещё и с доказательствами, что владыко сам намерен стравливать между собой христиан, что он имеет причастность к началу бунта. А значит, и кровь, пролитая за время пока ещё непродолжительного стрелецкого мятежа, лежит именно на руках патриарха.

Вот почему он сразу же невзлюбил меня. Ведь это я первым пролил кровь. А значит, переступил за ту линию, которую пытался прочертить патриарх.

– Бумаги возверни! – сделал попытку владыко, но я промолчал. – А ежели тебя не станет? Вот найдётся такой тать, который убьёт полковника?

– То у меня есть доверенные люди, которые бумаги те размножат и по всей Москве раскидают. Ну и боярам передадут, – спокойно ответил я.

Поверит или нет? Ведь мне некому доверить такие ценные и взрывоопасные документы. Тот же Прошка, пусть и проявил себя как верный мне человек – если дело коснётся уже не столько патриарха, сколько истинной веры, явно спасует.

Время нынче такое. Вера превыше и товарищества, порой, даже и семейных уз. Это Пётр Алексеевич ломать будет. И я в том ему помощник.

Нет, саму веру ломать я не хочу. А вот разделить, где кесарю будет кесарево, – это необходимо. История показывает, что теократические государства не выдерживают конкуренции с теми, где светская власть доминирует.

А для меня основное – это государство!

– Говори, чего ты хочешь! Поглядим после, выйдешь ли ты из покоев моих – али убьют тебя, как того вора, что пришёл убить меня, – сказал патриарх, сверкнув хмурыми очами.

И я оценил его посыл. А ведь действительно, можно же объявить, что я еретик, подкинуть что‑нибудь… Что там у еретиков, может, кресты иные? Интересно, если будут вырезать у меня крест из груди, так это ещё и мучеником стану, лет так через триста. Так что убивать меня – ему не самый лучший вариант. Наверняка патриарх это знает, но всё‑таки решил припугнуть.

– А потребно мне немного! – сказал я, приготовившись перечислять свои условия.

От автора:

Книга о нашем современнике угодившем в 1940 год. Скучно не будет! /work/459921

Глава 9

Москва

14 мая 1682 года

– Владыко, я не ворог церкви нашей. За нее радею. Но и вижу многое, что менять потребно в державе нашей. Ведаю я, что ты супротив стоишь немецкого. Не вижу я, как бить турку, али немца, шведа, коли не имать войско по иноземному строю и порядку, – начал я говорить.

Хотелось после всех угроз и обвинений все‑таки выйти, как говорили в будущем, на новый трек в переговорах. Обнулить прошлые угрозы и начать разговор заново, издалека.

– Ты мне, отрок, про немцев говорить станешь? Тебе что до них? Молви, что да как. Почивать уже пора, – сказал патриарх.

Значит, не хочет владыко поговорить по‑человечески, доверительно. Спешит, торопит. Ну и ладно.

– Надобно вот что. Для себя наставничать царю желаю, кабы ты, владыко, не строил мне козни. Что еще желаю, то сам возьму. А вот наставничать… Тут без твоего слова никак, – сказал я и поспешил добавить: – Еще закончить пора бунт. Но тут и ты, и я, и все того желать повинны.

– Стало быть, немецкое тебе по нраву? Тому и царя учить станешь? – прищурился он. – А что ведаешь ты? Добре ли псалтирь государю дашь, слово Божье? Сумневаюсь я, – усмехнулся патриарх.

– На то духовника приставишь до царя. Мои науки иные. Арифметика, география, воинская наука…

– Нынче же прикажу гнать тебя батогами! Не бреши! – строго сказал патриарх. – Почем тебе ведать науки, чай не старец. И где научался? В школе Ртищева Федора Михайловича? Так молод ты… [школа Ртищева – одна из первых частных школ в России, прообраз греко‑латинской академии]

– Владыко, ты не запамятовал? Письма все еще у меня, – усмехнулся я. – Какие ж тут батоги? А до того, кабы знания мои испытать, так завсегда готовый я.

– Отдай, что не твое, тать! Возверни письма! – взревел патриарх, но быстро успокоился.

А что попусту орать, когда не реагировал я на его грозный рык. А Иоаким явно привык к тому, что все и каждый склоняются только от его взгляда. Приходится разочаровывать. А у него хватает ума, чтобы зазря не тратить эмоции.

– Письма останутся у меня, владыко. Иначе ты меня и батогами, и на плаху, и всяк. Но я не желаю быть тебе неприятелем, – пока я это выговорил, патриарх ухмыльнулся. – Мысль ведь у тебя была про то, кабы Ивана ставить вместе с Петром. Ведь так? Так я за то и стоял. Бояр подговорил. Будет иное, в чем мы с тобой заодно встанем.

– Ивана – первым царем! По старшинству! Токмо так по правде и быть должно, – выдал себя патриарх.

Впрочем, письмами‑то он себя так выдал, что пуще и некуда. Я не прочитал и половины. Часть писем лишь разворачивал, проглядывал лист бегло, чтобы только понять смысл. И то… Если бы казнили патриархов, то Иоакиму придумали лютую казнь.

Все эти яти, еры, скорописи. Очень усложняют чтение. Но общий смысл я уловил по бросающимся в глаза словам. Например, если идет обращение к Софье, да в середине указывается в письме, что ее царицей не поставить даже и владыческим соизволением – но брата, Ивана, царем можно. Чего дальше читать? И без того понятно.

– Петр – мой государь! За него стоять буду крепко, владыко. Нужно уговариваться, иначе изнова свара будет у нас, – сказал я.

Патриарх задумался. Он встал, и вышло легко и крепко, как у молодого. Хотя и опирался Иоаким на посох, но было видно, что больше для солидности это делал. А в его возрасте уже у других и кости хрустят.

Разговор с Патриархом наш был – как те качели. Мотало из стороны в сторону. Вот только что я уже подумал, что мы о чём‑то договорились, или что разговор становится чуть более доверительным, как очередной пассаж от Владыки – и вновь напряжение.

Патриарх растерялся. Его властный магнетизм на меня не действовал. Это как у отличного пулемётчика заклинил пулемёт. А солдат этот явно пренебрегал обучением стрельбы из других видов вооружения или рукопашного боя. И тут перед ним новый враг, универсал. И что делать? Пока пулемет не починится, пулеметчик в проигрыше. Но что если Иоаким починит пулемет?

– Я опишу всё то, чему учить буду Петра Алексеевича, – шёл я на очередную уступку. – Твоему человеку расскажу.

– Знамо дело, – сказал патриарх.

И, вроде бы, он этой фразой словно отмахнулся от меня, мол, куда же я денусь. Так, да не так! Выходило, что патриарх уже согласился с тем, что я этим самым наставником буду. Остается только обсудить условия непосредственной работы.

– А ежели ты почнёшь исполнять волю мою? На том и уговор быть может, – видно, обдумав всё так и сяк, с лукавым прищуром сказал Патриарх. – Стань подле меня. И землю дам, коли пользу принесешь.

Это что же? Владыко хочет сделать из меня исполнителя, почти что наёмника? Чтобы по его велению кого убил или ещё иные грязные делишки делал?

– Нет, токмо в том разе, ежели и моя воля будет на то, и государева. Отечеству польза еще, – жёстко ответил я.

Снова огонь полыхнул в очах патриарха. Что, опять будет кричать да посохом стучать? Нет, он быстро успокоился. Патриарх уже понял, что со мною вот так шуметь бесполезно.

– Хованский – изрядная помеха всем делам, – после долгой паузы сказал патриарх.

Задумался и я. Владыко намекал, что Ивана Андреевича Хованского нужно убирать. Да‑а‑а. Необходимо почитать внимательно те письма, которые я взял у Патриарха. Наверняка из них станет ясно, что владыка потворствовал наиболее активному лидеру стрелецкого бунта, Хованскому.

А может быть, действительно пора заканчивать с бунтом, а для того лишить мятежников единственного деятельного главаря? Иные не так себя проявляют.

– По случаю. И по воле Божьей, Хованского не станет, – ответил я.

Губы Иоакима дрогнули, а лоб разгладился.

– Уговор с тобой, самоназванный полковник. Токмо зело не радуйся! Всяко может быть. Грядущее подвластно лишь Господу Богу, – сказал Патриарх.

Он явно устал. Вот теперь я впервые увидел в этом человеке старика. Может, всё потому, что уже глубокая ночь? Да и крестный ход отслужил, а тут – разговор не из лёгких. Он переступал через себя, вынужден договариваться с тем, кто, по его понятию, от одного взгляда патриарха должен трепетать.

Наш нынешний договор с патриархом – это даже не перемирие. Это вынужденное прекращение огня, чтобы воюющие стороны имели возможность перегруппироваться, подвести боеприпасы, подкрепление, уточнить диспозицию и разработать новый план наступления.

Но первый этап сражения явно остался за мной. Да, противоборствующая сторона не ожидала не то что сопротивления, а самой моей атаки.

Насколько он будет готов к продолжению сражения? Или же вся ситуация разрешится дипломатическими усилиями, – время покажет.

Ну а если это время есть, то мне нужно озаботиться тем, чтобы заиметь союзников, усилиться самому. И непременно готовиться к самому худшему.

Владыка показал, что, в принципе, и было понятно до этого: что в политике, а он самый что ни на есть политик, все методы хороши, если они эффективны. И если захотел убрать Хованского, даже сказал об этом – то в его голове по‑любому возникла мысль и о том, чтобы отправить на суд Божий меня.

Единственное, что его останавливает это сделать в самое ближайшее время – бумаги.

– Владыко, благослови! – сказал я и склонил голову.

Патриарх с недоумением посмотрел на меня. Какое благословение, если он убить меня хочет? Значит, придётся либо попуститься совестью и всё‑таки благословить, или же обнажить свои намерения.

– Ступай, сын мой, прими моё благословение, – не сразу сказал патриарх, медленно, будто сам себе сопротивляясь, осенив меня крестным знамением.

Выходил я из покоя патриарха с гордо поднятой головой. Именно таким, не сломленным, но даже победителем, должны увидеть люди Патриарха. Уверен, что слухи о моём разговоре с Владыкой очень скоро расползутся.

Я спускался по лестнице со второго этажа и чувствовал на себе взгляды. Если кто‑то тайком подглядывает, то он же тайком и подслушивал. И было бы недальновидно предполагать, что тот же Матвеев не поставил наушников и за Патриархом, и за мной. Может, и другие силы не бездействуют.

* * *

Патриарх сидел хмурым и тяжело дышал. Нет, его не мучили приступы одышки. Дышать ему не давала вся тяжелая, огненная масса гнева, что пришлось владыке сдерживать внутри себя.

Как только вышел полковник, в покои патриарха вошёл верный его соратник и помощник, Иннокентий.

– Владыко, токмо прикажи, – сказал вошедший.

Иннокентий сразу понял многое – и что с патриархом, и каким был разговор у главы Русской православной церкви с каким‑то там выборным полковником, словно бы казачьим атаманом.

– У него… у того стрельца мои письма, – сказал патриарх.

Иннокентий повёл бровью, но не слишком посмурнел.

– Токмо ли все письма, кои были до бунтовщиков? – с надеждой спросил Иннокентий. – Али еще что?

– Нет, в ларце не достаёт письма от патриарха Константинопольского Иакова, – сказал глава Русской православной церкви.

Вот теперь Иннокентий опешил. Да, письма, что были адресованы бунтовщикам, как и те, которые они присылали, – это, безусловно, всё опасно. Но опасно для патриарха Иоакима как политика. Но письмо от Патриарха Константинопольского! То словно факел близ бочки со смолой, и это для Патриарха русского, как первосвященника.

Иоаким больше ничего не сказал про то письмо, но само его существование уже может приниматься, как прямая измена русскому отечеству. И это такой козырь, который, окажись в руках старообрядцев, мог взорвать умы всех бояр, кои только радеют за русскую державу.

Константинопольский патриарх Иаков просил своего брата во Христе сделать всё, чтобы Россия не вмешивалась в грядущий конфликт между Османской империей и христианским миром, прежде всего католиками. Мол, если победим эту католическую ересь, пусть даже и превращая латинянские храмы в мечети, то всё едино – всем будет хорошо.

На Руси латинян не любили. Хотя в последнее время несколько смягчили отношение к католикам. Но страх перед исламизацией Европы пересиливал ненависть к латинянам. Да и многие придворные уже подверглись влиянию западной культуры, иные так и вовсе бороду бреют. А вот мусульман, с которыми ассоциировались зверства крымских татар, не любили и боялись пуще всех иных.

Да и сами турки, которые потворствуют разграблению южных рубежей русской державы – злейший, подлый враг.

Да, взамен Константинопольский патриарх Иаков обещал содействие в деле вызволения православных из рабства. Не бесплатно, конечно, выкупая христиан за русские деньги, скорее всего и немалые. Но… всё же. Порой даже с деньгами нелегко договориться, чтобы выкупить православных.

– Этот полковник даже не уразумеет, что у него в руках, – попытался обнадёжить и себя, и патриарха Иннокентий.

– Этот ли? Сдаётся мне, что он разумеет то, что и мне не подвластно. Кто он? Может так статься, что и… Почивший государь наш Фёдор Алексеевич, и тот зрил на меня с большим почтением, – усмехнулся Патриарх.

– Неужто ты думаешь, что царь‑батюшка наш Алексей Михайлович наблудил? Разве ж было у него окромя жен? – Инокентий ахнул, сам испугавшись своей догадки.

– Нет… – с сомнением произнес патриарх. – Нет жа! Знать об том я должон! Но глядит полковник… Ну как Алексей Мих… Да нет жа!

Наступила пауза. Оба теперь раздумывали, мог ли Алексей Михайлович иметь детей на стороне. Мог. Были ли случаи? Редко, и так… Пока жена в тягости и нельзя с ней возлегать. Но ведь может… может быть царская кровь. Иных и служанок отправляли в деревни, чтобы пузами своими не светили. А от кого пузо, кто его знает.

Кровь – не водица, она проявляется. И то, что Егор Иванович на самом деле – не Иванович, а Алексеевич, может объяснить и резкое возвышение полковника. И то, что ему подчиняются, молодому, безбородому. И что смотрит‑то он на патриарха, словно на равного. Все объясняет. Отцовский норов поможет пробиться из грязи, хоть бы и в князи.

И все же…

– Послать Архипа? Что, коли гостевой терем сгорит? А вместе с ним и бумаги, и полковник? – размышляя, Иннокентий предложил самый напрашивающийся вариант решения проблемы.

– Пожару возрасти не дадут. Полковник дозоры поставил. И сдаётся мне, что бумаги он припрятал. Если что – то они попадут в руки Матвееву или Нарышкиным, – покачал головой патриарх. – Да и если он сын Алексея Михайловича?

Оба ещё немного помолчали, размышляя, что же теперь делать.

– Пущай живёт. Он жа заноза не токмо для меня, но и для бояр. Они сами его сожрут. А пройдёт час, так и бумаги мне возвернёт, – сказал патриарх, начиная раздеваться и готовиться ко сну. – Пущай наставничает хоть Петру, да хоть Ивану заодно! Когда бояре поприжмут Егорку‑полковника, он к кому же – ко мне прибежит. Если такого удалого под своё крыло взять, так и на Петра влиять стану, и бояр прижму.

– А бумаги? – не унимался Иннокентий.

Патриарх недовольно зыркнул на своего помощника.

– А ты себе думай, кто их скрадёт. Девку какую послать… Молодой он. И там, где со мной, стариком, думает головой, с девкой иными местами думать станет. На том его и слабость, – недовольным тоном сказал патриарх.

А потом Владыка указал рукой своему помощнику на дверь. Всё‑таки устал Иоаким. А утро предвещало быть не менее тяжёлым.

* * *

Придя в свою комнату, я даже не сразу и вспомнил, что у меня тут гостья. Это только кажется, что такие разговоры, что я только что провёл с патриархом, – плёвое дело. Там сдержался, тут не ответил, озвучил свою позицию. Полчаса, наверное, всей беседы.

Но вся эта напускная решительность, демонстрация уверенности – всё это требовало колоссального расхода внутренних сил. Ведь слова – это только поверхность всего, что может быть между двумя неуступчивыми переговорщиками. Мы же, как те вампиры энергетические, сражаемся – кто у кого больше энергии вытянет. И, похоже, что я вампир чуть сильнее.

Мои же требования в итоге приняты.

– Ой! – взвизгнула девушка, когда я, даже не глянув, плюхнулся на кровать.

– Ты чего тут? – спросил я, не сразу догадавшись и оценив ситуацию.

Вышло даже смешно. Вот в таком состоянии меня можно было бы брать тёпленьким: зайдя в своё жилище, я настолько расслабился, что моментально растерял бдительность и не сразу понял, что в моей кровати расположилась прекрасная девушка.

А у каждого сильного мужчины есть свои секреты и тайные места, где он немного, но слабее обычного.

– Прости, барин, прилегла. Стомилась, – виноватым тоном говорила Анна. – Нынче же уступлю тебе.

Да, я был уставший. Да, не мешало бы поспать хотя бы пару часов, чтобы потом проводить на вылазку стрельцов. Впрочем, там все готово, состав участников определен. Пусть сами пробуют. Большие уже. Дисциплина должна быть, но и инициатива тоже. Будем искать оптимальное соотношение.

А ведь бунтовщики могут попробовать штурмовать Кремль с рассвета. И тогда я должен находиться исключительно в крепости, как и большая часть моих людей. Те, кому я доверяю чуть больше, чем другим.

Но чёрт возьми! У меня в комнате красивая черноглазка. У меня здоровый молодой организм, который требует… Который требует…

Анна же уже встала с кровати и поправляла свой сарафан. Я подошёл к девушке, взял её за плечи, чуть повернул и впился губами в её сладкие уста.

Девушка поддалась на поцелуй. Неумело, скромно… Я уже было обрадовался. Как Анна укусила меня за губу.

– Ай!

Не оттолкнул ее, сама отшатнулась. Посмотрела на меня наливающимися влагой глазами. Я почувствовал, как жидкость с солоноватым привкусом начала растекаться во рту. Прокусила ведьмочка мне губу.

– Я… нет… не можно, – чуть ли не плача, бормотала девушка.

В отблеске всего одной свечи, со своим девичьим смущением, она была ещё прекраснее. И не было бы у меня опыта прошлой жизни – я бы теперь просто‑напросто набросился на красотку. Но никогда ранее не допускал такого – и сейчас не буду принуждать женщину к близости. Пускай умом созреет.

А пока что и вправду нужно отдохнуть.

– Ложись, спи. И ничего не бойся. Я же на лавке посплю, – сказал я.

– Нет, сие не можно! – встрепенулась девушка. – Ты прощай меня. Узрела в тебе защитника. Но спать я буду на лавке.

– Делай, что тебе говорят! – сказал я, быстренько постелил на лавку кафтан и лёг.

Неудобно, конечно. Но спать можно. Бывали и куда как худшие условия для сна. Но если самому лечь на тюфяк, а женщину сослать на лавку – сон и вовсе не придёт. Совесть замучает. А наутро решим вопрос – поставим еще одну кровать. Места в горнице хватит. Не по‑нашему, не по‑сословному выходит, что я на лавке, а прислужница‑девица в кровати.

Вероятно, мне нужно выбивать из себя привычки и замашки прошлой жизни. Но насильно это делать не хочу. Если внутри меня будет рождаться сословность, если начну к челяди относиться будто к табуретке, так тому и быть. А пока что – сон…

– Бах! Бах! Бах! – послышались выстрелы, разбудившие меня.

Что‑то началось? Рассвет. Штурм ли?

От автора:

Город Греха – фэнтезийный боевик в антураже магического Сиама. Пираты, контрабандисты, хтонь, разные расы и попаданец, оказавшийся в этом кипящем котле /work/389456