444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Денис Ратманов » Вперед в прошлое 16 (СИ) » Текст книги (страница 4)
Вперед в прошлое 16 (СИ)
  • Текст добавлен: 31 октября 2026, 22:00

Текст книги "Вперед в прошлое 16 (СИ)"


Автор книги: Денис Ратманов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Хотелось замедлить время, снова и снова отматывать его назад и начинать с момента, когда она приняла приглашение на танец. Любовь – это наркота, страсть – тоже наркота. Не пробовал наркотики, но уверен, что они меняют восприятие точно так же или похожим образом, и кажется, что единственная мера счастья – вот этот человек.

На следующий медляк снова Верочку приглашу, и гори все огнем, я готов на все, чтобы чувствовать это снова и снова.

Я даже не заметил, как танец закончился, и несколько долгих секунд обнимал Веру, пока не заиграла бодрая музыка.

Она чуть сжала мою руку пальцами, и я встрепенулся. Попытался улыбнуться.

– Извините, задумался.

Ноги вросли в землю и не желали меня уносить прочь. Следующий медленный танец будет моим, хоть натанцуюсь перед разлукой.

Потому что наркоманам тоже хорошо, когда они вмазываются, но это их убивает. В данном случае убьет скорее Веру, чем меня. Вот года через четыре она, возможно, увидит во мне мужчину. Но я стану другим человеком. Точно знаю, что не буду специально столько ждать.

Напротив меня стоял заварник с чаем и блюдце с недоеденным тортом. Кровь бурлила, голова кружилась, стоило вспомнить, как Вера сжимает пальцы. Какой же кайф будет, если…

Нет. Не будет. Я так погрузился в себя, что не сразу заметил, как опустошил заварник, предназначенный для всех, сидящих рядом со мной, проглотил торт, а рядом перетаптывалась Желткова и тянула руку, приглашая меня на белый танец. Баранова делала вид, что не замечает этого, хотя ее брови презрительно изгибались.

Глава 6
Любовь

Я нашел Веру, посмотрел на Любку, стоящую рядом со мной, во взгляде которой было столько надежды, что даже не эмпат ее чувствовал… И принял предложение Любы, пошел танцевать с ней, краем глаза поглядывая на Веру, ответившую Рамилю, который превозмог стеснительность и решился пригласить самую невысокую молодую женщину. Положив руки на Любкину талию, я ощутил, как она дрожит.

Надеюсь, с Верой я не выглядел столь откровенным. Потому что трепета она ко мне не испытывает, как я – к Любке, а когда так, навязчивость не вызывает ничего, кроме отторжения.

Пробудил в лягушке царевну – неси ответственность. К чести Любы, она не стала прижиматься и об меня тереться, стараясь пробудить рефлексы, только пыталась заглянуть в глаза, томно открывала рот, будто собиралась что-то сказать.

Когда танец закончился, я сел на место, украдкой оглядев одноклассников. Никто не заметил, как Любка млела, все танцевали со всеми, а такие тонкости – это телесная азбука Морзе для двоих.

Сделалось душно. Увидев Любку, танцующую с физруком, я просочился на улицу. Возле ближайшей беседки алели огоньки сигарет. Заметив меня, Семеняк и Белинская прикрыли огоньки, побросали сигареты. Вот кто я для них – коллаборант, сотрудничающий с оккупантами свободы, то есть с учителями. Постояв еще немного, будто просто дышали воздухом, девчонки ушли в ресторан, а я прошелся по стоянке, пытаясь разложить мысли по полочкам.

Демон сладострастия уверял, что надо еще раз пригласить Веру, и посильнее ее прижать, чтобы площадь контакта была побольше. Она пьяненькая, может и поплыть, а пьяная баба ясно чему не хозяйка. А потом, уже после всего, нужно обязательно рассказать ей о том, как я к ней отношусь…

Отрезвил меня хлопок двери. Вышла Желткова. Возможно, она следила за мной. Демон сладострастия, подстрекавший меня на всякое, разочарованно зашипел и исчез.

– Привет, – сказала она, и шагнула навстречу, готовая то ли поцеловать, то ли на шее повиснуть; я невольно отступил.

– Спасибо! – выпалила Любка. – Ты столько сделал для меня… Никто столько для меня никогда не делал!

Так-так-так… Похоже, она думает, что Наташка не по своей инициативе взяла над ней шефство, а по моей. Не нужно, чтобы она видела во мне спасителя и благодетеля.

– Люба, не за что меня благодарить. Для меня оказалось сюрпризом твое преображение.

– Но ведь Наташа – твоя сестра…

– Мы просто разговаривали о моем выпускном, о бедности, говорили, что многим в моем классе нечего надеть, и она предположила, что ее платье тебе подойдет, а потом увлеклась.

Любка погрустнела. Поверила?

– А-а-а… раз так, не говори никому, ладно?

– Нет конечно.

Повисла неловкая пауза, которую надо заполнить, но ни я, ни она не знали чем.

Любка мялась, потела так, что аж лоб взмок. Девонька, пожалуйста, только не надо мне в любви признаваться!

– Мне надо тебе… сказать, – просипела она беспомощно и зажмурилась.

Я кивнул на отдельно стоящие беседки, пустые, слава богу.

– Идем туда.

Любка кивнула и поплелась за мной. Мы уселись друг напротив друга. Я сплел пальцы, и уставился на нее, ожидая худшего.

– Ну? Что хотела сказать?

Она распахнула глаза, впилась в меня взглядом.

– Паша, я… я тебя люблю. Я понимаю, что ты… Но, может, когда-нибудь? Я буду стараться, правда! Я уже стараюсь. Можно?

Шумно вдохнув, выдохнув, я успел перебрать десятки вариантов ответа. Все они были болезненными для Любки и обрушивали ее мир.

Сколько раз я слышал от девушек: «Ты очень хороший, но я могу с тобой только дружить». Что переводится как: «Ты неинтересен мне как мужчина. Как карликовый пинчер на поводке – может быть». Это ответ болезненный, но честный.

Чуть реже слышал: «Паш, понимаешь… я сейчас не могу, потому что (не могу забыть бывшего, надеюсь на лучшую кандидатуру, издох любимых хомяк, и я в печали), поэтому мне нужно время. Жди меня». Перевод: «Ты мне неинтересен, но будь на всякий случай. Пока нет ничего лучше, может, я достану тебя с полочки, стряхну пыль и использую, а потом положу обратно». И хоть ты убегайся, хоть тысячу роз ей подари – ценить не будет. Возможно, если ты чего-то достигнешь, решит, что вот он, не самый худший вариант, и снизойдет, и даже детей родит от постылого мужа, отплатит за комфорт. Но ценить не будет.

Когда человек влюблен, особенно если он без опыта общения с противоположным полом, то вцепится в это «может быть, когда-нибудь» и не отпустит. Возможно, не отпустит всю жизнь.

Что сделать, чтобы Любка Желткова перестала думать обо мне и начала строить свою жизнь? Внушить?

Вот она сидит, ерзает, ожидая приговора, глупенькая и нескладная, и неопытная, и не понимает, что обычно «да» видно сразу, а если человек не подает ответных сигналов, это 99 %, что «нет».

А еще я будто бы смотрел на себя глазами Веры. Глупенький, неопытный мальчик, трогательный и наивный, но перспективный. Рушить его мир сейчас или подождать и сделать это завтра, не портить праздник? Он наверняка услышит это «может быть, когда-нибудь» в первый раз и будет счастлив, что ему не ответили отказом, хотя это и есть отказ. И изощреннейшая пытка ожиданием.

Как бы мне хотелось, чтобы поступили со мной? Честно, но не сегодня. Сегодня так хорошо и празднично, не место и не время для трагедий.

– Так неожиданно, – проговорил я, решив применить заезженное: «Поступай с другими так, как хотелось бы, чтобы поступили с тобой».

Любка напряглась, ее губы тронула улыбка – она счастлива, что я не отверг ее, не понимая, что это лишь отсрочка приговора.

– Люба, мне надо подумать. Разобраться.

Аж горько во рту стало от этой лжи.

– Я поняла, – просияла она, вскочила, села, снова вскочила. – Спасибо! – И убежала в ресторан.

Пусть будет у нее праздник, настоящий бал, незачем его портить.

Но и польза от этой беседы была: я понял, как делать не надо. Иногда мечта должна остаться мечтой, пусть летает! Если ее приземлить, она может обернуться монстром и сожрать.

Веру я больше не приглашал, танцевал с девчонками по очереди.

Вскоре родители начали зевать, маму Лихолетовой сморило, и она уснула прямо на плече мужа. Удивительно, что мой дед держался молодцом, отплясывал, как молодой, аж пятки сверкали, окруженный женским вниманием. С ним норовили потанцевать даже замужние дамы, например, мамаши Карася, Райко и Заячковской, он щедро одаривал их вниманием и аж светился.

Жадная до денег Фадеева строила ему глазки и даже пригласила на белый танец ближе к утру, что его повеселило, как и одноклассников, которые наблюдали теперь только за ними. Дед, конечно, ходок тот еще, но не педофил, потому Юлька закончила танец обиженной и стала жадно поглядывать на меня.

После этого дед завязал с женщинами и спелся с директором, который отказался от вина и налегал на конфискованную бутылку чачи, оставаясь при этом трезвым. Думаю, они обсуждали план развития лагеря и возможную прибыль, а также – как оптимизировать расходы.

Мне бы тоже к директору пробиться, поговорить о Поповой и попросить Илону Анатольевну в классные – он не откажет. Но сегодня ему не до того. Ничего, подожду до послезавтра, и нагрянем в школу всем классом челом бить. Ну и заодно попрошу взять под контроль пересдачу Поповой. В той реальности этого конфликта не было, и Натка закончила одиннадцать классов. Ну и намекну директору, что неплохо бы провести профилактическую беседу с Еленочкой о том, что нельзя таскать учеников за волосы. Тут я вряд ли найду понимания у директора, который частенько бьет дипломатом особо отличившихся.

Любка все время меня пасла, норовила оказаться рядом, когда начинался медляк. Пришлось к Гаечке за помощью обратиться, сказав, что Фадеева атакует, чтобы не подставлять Любу, открыв ее тайну. Подруга рассмеялась, отнеслась с пониманием и постоянно была рядом. Танцевал я теперь в основном с ней.

Когда закончился очередной медляк, она шепнула на ухо:

– Паша, давай выйдем, поговорить надо.

У меня шерсть на загривке вздыбилась. Что, опять? Не хватало подругу потерять из-за того, что она ко мне воспылала чувствами!

Деловито схватив под руку, Саша увела меня на улицу. В ее действиях не было робости и трепета, она действовала деловито и настойчиво.

Едва дверь захлопнулась, она спросила:

– Ты разговаривал с директором насчет Поповой? Это безобразие! На ее месте может оказаться любой. Ты, я, Илья…

– Сейчас без толку, он другим занят. В понедельник всем классом явимся к нему и потребуем Илону в классные, а Еленочке – всыпать розог.

Саша усмехнулась, посмотрела на светлеющую линию горизонта и зевнула.

– Рассвет скоро! Наелась, как паук. Два дня бегать теперь…

– Пара тренировок, и само рассосется.

– Тренировки – сила, – кивнула она и снова усмехнулась. – Каким я бомбовозиком была, да и ты не лучше.

– Я был пухлым, а ты – вполне нормальной, и ничуть не жирной.

– Ну сейчас-то лучше?

Я посмотрел на нее другими глазами: высокая, поджарая, длинноногая, яркая. Монгольские скулы, чуть прищуренные озорные глаза и стайка веснушек на носу. В темноте волосы кажутся черными, а на солнце отливают медью.

– Сейчас – хоть на подиум, – не покривил душой я.

Гаечка смутилась и убрала за ухо выбившуюся из прически прядь волос.

– Знаешь, что я сделала? – поделилась она. – Пошла в нашу газету, поговорила с ними. И они взяли меня внештатным сотрудником! Я могу начинать практиковать и писать для них статьи, если откопаю что-то интересное!

– Вот это круто! – порадовался я за нее. – Решила на журналиста поступать?

– Посмотрю. На журналиста проще и ближе. А нормальный литературный институт нашла только один, который имени Горького в Москве.

– Вот и поступай сразу туда, – посоветовал я. – Туда попасть будет даже проще, чем на журфак, потому что кому он сейчас нужен? Юристов и экономистов там не выпускают.

– Стремно, – повела плечами Саша, – где Москва, а где я… Но время есть, подумаю. Пишут, что там не только дают общежитие, но и кормят обедами.

– Довольствоваться малым и самым простым – неправильно, – высказался я. – Ты талантливая, все получится. А чтобы подумать, время есть. Тем более у тебя будет практика, а где практика, там уверенность.

В голове звенело от музыки, в душное помещение не хотелось, и мы оперлись о деревянную ограду и молча смотрели, как светлеет небо. За спиной открылась дверь, но мы даже не обернулись.

– Вот вы где! – донесся голос деда. – Собирайтесь, едем встречать рассвет!

Уезжать было грустно. Казалось, в моей душе сейчас, как в зале после вечеринки: пусто, пыльно, повсюду фантики и чужие следы.

Но лист разрушает почку, росток – семя. Чтобы возникло новое, старое должно остаться в прошлом. Переглянувшись с Гаечкой, мы вернулись в зал, где все в спешке собирали вещи, а директор подгонял. Взрослые были счастливы и наперебой благодарили деда.

Никто не наклюкался, не стал буянить, не подрался. Люди счастливы, у них остались воспоминания яркие, как самоцветы. Значит, все не зря.

Может, таймер оживет?

Посмотрим.

Глава 7
Не думал, не гадал он

Закончились экзамены, отгремели выпускные, и теперь школьный двор заполонили ожидающие обеда московские дети. Было им десять-двенадцать лет. Одна группа играла в городки, другая под надзором воспитателя – в «машина едет, едет, стоп». Третья – в фантики.

Их смена подходила к концу, слышал, им понравилось, и некоторые останутся на вторую смену. За жаркий и сухой июнь дети загорели, их волосы посветлели, а на облупленных носах выступили веснушки.

Следующая смена – ребята постарше, но не мои московские друзья. Олег и Лекс – выпускники, им еще вступительные сдавать, которые как раз в июле, как и сессия у Алекса, который обещал непременно приехать.

Навестить директора согласился весь класс, всех возмутило, как Еленочка завалила Попову. Те, кто хорошо учился, понимали, что Натка отчасти сама виновата, отнеслась к экзамену халатно – получила «пару». Самой пострадавшей не было, сдав последний экзамен, она в школе не появлялась, общалась только с Белинской. И, если верить Ксюхе, загрустила и даже на дискотеку не ходила.

В кабинете директора не оказалось. Бегает где-то, готовится к приему большого количества гостей. Я оглядел свое воинство: нет Пляма, Фадеевой, что ожидаемо. Зато пришел Карась, и Желткова смотрит на меня влажными глазами, не понимает, что ответных сигналов я не подаю, обманывает себя. Однако, надо отдать ей должное, Любка не виснет на мне, не тянет в сторону, чтобы вытрясти из меня признание.

– И долго ждать дрэка? – спросил Карась, глядя на часы.

– Никто не знает, – пожала плечами Баранова.

– Скоро придет, ему-то, кроме своего кабинета, спрятаться негде, – уверил их я.

Сквозь стекла галереи я увидел идущую в нашу сторону Аллочку, его секретаршу. Она сразу сообразила, чего нам надо:

– Вы к Геннадию Константиновичу? Он придет минут через пять.

– Спасибо, – хором грянули мы, глядя, как она открывает директорский кабинет и исчезает там.

Аллочка нас обманула, директор появился быстрее. Увидел нас, сбавил шаг, глянул на огромные настенные часы и упер руки в боки.

– И что это за делегация?

В голове крутилось: «Челом бить пришли, боярин! Извольте выслушать!»

– Поговорить хотим, Геннадий Константинович, – сказал я примирительно.

– Хм… Все сразу?

– Можно всем сразу, можно – с парламентерами…

Я заметил знакомые ножки на лестнице. Туфли-лодочки, черная юбка… Цок-цок, цок-цок. Еленочка. Неудобно-то как, мы пришли как раз-таки ее обсуждать. Ни о чем не догадываясь, она улыбнулась и поспешила к нам. Одноклассники запереглядывались.

– Ребята! – воскликнула она. – Вы что-то забыли? Зачем вы пришли?

– Переговорить с Геннадием Константиновичем, – отчеканил я. – По личному вопросу.

Она заподозрила неладное, пошевелила бровями и предложила перед тем, как убежать:

– Если есть проблемы, обращайтесь, обсудим.

Сделалось неудобно. Может, догнать ее и внушить, что она поступила некрасиво? Попова извинилась – она извинение приняла, значит, война закончена. То, как она поступила с Наткой – все равно что ударить в спину или вероломно нарушить мирное соглашение.

Если попробовать внушить… Еленочка довольно сильная и волевая, на нее может не подействовать, и она на меня окрысится. А донести по-человечески вряд ли получится. Или все-таки получится? Что она мне сделает? Загнобит? Пусть попробует, я могу показать, что знаю биологию получше нее.

Нет, не получится донести. В двадцать пять лет пора научиться понимать, где белое, а где черное, и если этого понимания нет, то значит, просто человек такой.

В общем, вне зависимости от того, как она себя поведет, мне нужно, чтобы нашей классной стала Илона Анатольевна. Не просто нужно – жизненно необходимо. Решу с директором, потом поговорю при случае с Еленочкой.

– Ну, что такое? Говорить будете? – спросил директор.

Баранова подождала, пока за Еленочкой закроется дверь, и ответила:

– Мы хотим, чтобы нашей классной стала Илона Анатольевна, а не Елена Ивановна.

Глаза дрэка полезли на лоб. Наверное, он думал, что молодая Еленочка нам ближе. И вот оказывается, что мы почему-то хотим возрастную англичанку.

– Если это важно, наши родители напишут соответствующее заявление, – проговорил Илья.

И тут директор нас удивил:

– Кажется, я догадался, почему так. Из-за Поповой?

Все требовательно уставились на него. Директор раздул ноздри и сказал примирительным тоном:

– По этому поводу Елене Ивановне я уже все высказал, и не только я. Но ваша Попова действительно не подготовилась! Так что ситуация спорная.

– Очевидная, но трудно доказуемая, – уточнил я. – Мы ничего не имеем против Елены Ивановны, она просто, видимо, имеет недостаточно опыта, но доверять такому человеку мы не сможем, в отличие от Илоны Анатольевны, которая каждому, как вторая мать.

Все закивали. Директор раздул ноздри, потер подбородок, кивнул своим мыслям.

– Хорошо. Подумаю, что можно сделать.

– Нам бы хотелось решить ситуацию бесконфликтно, – улыбнулся я.

Он кивнул.

– Можете идти. И… спасибо за доверие!

Он исчез у себя в кабинете, а мы некоторое время стояли возле стенда, откуда убрали расписание. По коридору незнакомые грузчики таскали парты, кровати, матрасы, доносились грохот и ругань.

– Думаешь, получится? – спросила Гаечка почему-то шепотом.

– С большой вероятностью да. Видите, он в курсе и наверняка уже устраивал Еленочке раздолбеж. А раз так, у него появилась причина передать нас другому учителю. Так что правильно мы сделали, что пришли.

– Ну слава богу! – воскликнула Заячковская. – Все, можно домой?

– Можно, – кивнул я – она и Заславский удалились, остальные стояли, ждали чего-то.

Мы так привыкли все время проводить вместе, что ребята не торопились расходиться. Я был этому рад, потому что предстоял неприятнейший разговор с Любкой, от которого хотелось спрятаться в туалете, вылезти через окно, да хоть спрыгнуть со второго этажа, лишь бы избежать его.

Помнится, познакомился я-взрослый на море с девушкой, очень она мне понравилась. Это был 2007 год, уже все пользовались интернетом и мобилками. Разъехавшись, мы с ней обменялись контактами, чуть ли не жениться собрались, он-я аж воспылал страстью, а дама просто исчезла и везде его заблокировала. Его мысли сохранились в памяти: «Неужели нельзя по-человечески поговорить? Неужели это так сложно?»

Теперь понимаю: да, сложно, если ты хоть немного способен сопереживать. Представляю, как адски трудно было бы Наташке с ее эмпатией.

– Пойдем на море, – предложил Кабанов.

– У меня ноги, мне домой, – вздохнула Лихолетова.

– Увы, у меня гости, – сказал я, имея в виду деда. – Напоминаю, сегодня тренировку ведет дед…

– Ура! – захлопала в ладоши Гаечка.

– В среду он уезжает вместе с Наташей, так что я обязан быть с ним. А вы идите, конечно, я наверстаю, у нас все лето впереди.

И все равно народ не расходился. Я посмотрел на Желткову, она аж затрепетала, и сказал:

– Вы идите, у меня тут еще дельце есть.

Развернувшись, я зашагал в туалет, втайне надеясь, что Желткова уйдет вместе со всеми.

Подождав немного, я покинул убежище и обнаружил Любку возле стенда. Она ждала меня, чтобы объясниться. Подалась навстречу, чуть улыбнувшись.

Мимо пробежали грузчики с разобранными панцирными кроватями, я кивнул на выход, и Люба послушно пошла за мной. Двор кишел московской мелкотой, и мы направились дальше, чтобы никто не мешал. Только на аллее, ведущей из школы, я остановился.

До чего же неприятно! Желткова – чужой, чуждый мне человек, и все равно безумно не хотелось делать ей больно.

– Люба, извини, на выпускном не хотел портить тебе настроение… Но у меня уже есть девушка.

Любка не это рассчитывала услышать. Как неизлечимо больной в стадии отрицания, меняя врачей, каждый раз не готов слышать правду. Желткова широко распахнула глаза, открыла рот, губы ее задрожали.

– Но… Паш… а дружить? А… я… я хочу в вашу компанию. Я не буду мешать!

Я положил руки ей на плечи, заглянул в глаза:

– Люба! Не стоит. Давать тебе надежду нечестно. Постарайся меня забыть и живи своей жизнью.

Да, это было внушение. Каково же было мое удивление, когда ее глаза полыхнули ненавистью, она вскинулась, замахнулась для пощечины, но я перехватил ее руку и повторил с нажимом:

– Ты меня не любишь. Тебе это кажется.

– Не кажется! – заорала она. – Скотина! Ненавижу! Чтоб ты сдох!

Во те на! В прошлый раз внушение как по маслу пошло, а теперь ничего не получилось. Может, потому что это чувство – именно то, что дает ей силу? Отними самое дорогое – разрушь фундамент, и дом рухнет.

– Извини, – сказал я и зашагал прочь, успев заметить, как Любка, закрыв лицо руками, села на корточки.

Да твою ж налево! Еще не хватало, чтобы и она топиться пошла. Потому я вернулся, сел на корточки рядом и снова внушил:

– Не смей делать глупости! Ты классная. Красивая, трудолюбивая, верная. Твоя жизнь ценна. Запомнила?

Любка ничего не ответила, так и сидела скорбным изваянием. Это, блин, шантаж! Или у нее и правда нет сил сопротивляться горю?

Хоть и шантаж, но нельзя бросать ее в таком состоянии, потому я поднял ее, обнял за плечи и повел для начала – со школьного двора, лихорадочно перебирая варианты, куда бы ее пристроить, одной ей точно оставаться нельзя. К Гаечке? Сашка ее терпеть не может. К тому же все на море ушли.

Все, кроме Лихолетовой, у которой какие-то дела дома. Надеюсь, родителей нет. Раиса к Любке относится нормально, она бесхитростная и понятная, не должна отказать.

Потому я повел Желткову к Лихолетовой. Любка ничего не спрашивала, никак не реагировала, просто шла, куда ведут, как на заклание.

– Раиса! – позвал я из-за забора. – Рая!

Откликнулась Лихолетова сразу же, видимо, в огороде работала. Показалась ее повязанная косынкой голова.

– Ой! Пашка, Люба, а чего вы это?

– Любе плохо, – сказал я. – Не присмотришь за ней?

Любка вцепилась в меня, сомкнула пальцы, будто тиски. Чувствую, просто так от нее не отделаюсь. Хорошо, она не знает, где я сейчас живу, а то устроила бы под окнами наблюдательный пункт.

Пока Рая к нам шла, я размыкал Любкины пальцы. Получилось.

Лихолетова приложила руку ко лбу Желтковой и спросила обеспокоенно:

– Как плохо? Перегрелась?

– Отстань, нормально, – попыталась было вырваться Любка, бросила на меня полный ненависти взгляд.

Н-да, та моя несостоявшаяся пассия знала, что добро наказуемо и поступать по-человечески – порой себе дороже.

Раиса схватила ее за руку и увлекла за собой, приговаривая:

– Ну уж нет, пойдем, воды холодной попьешь…

Карпа я оставил на базе, запасной ключ от входа у меня был. Спускаясь с пригорка, я думал о том, что ненависть – это не так уж плохо. Ненависть – топливо, которое заставляет действовать вопреки всему. Может, Любка разозлится так сильно, что захочет всему миру доказать, что она – лучшая партия для меня? Я вряд ли оценю, но она поднимется, научится себя уважать, а когда пройдет время, причина злости забудется, а результат останется.

Почему-то не получалось уйти. Я чувствовал ответственность за Любку, но что мне теперь, жениться на ней? А если остаться рядом с ней и помогать, так вообще привяжется, будет еще хуже.

Потоптавшись еще немного возле дома Раи, я заставил себя идти домой, там меня ждет дед, мы с ним условились пойти на рыбалку после обеда – надеюсь, ставрида еще не ушла. Пообщаемся заодно, а вечером поедем на тренировку, ребята будут рады его увидеть.

Представляя себе грядущее развлечение, я надеялся отвлечься, но как бы ни так, стоило моргнуть – и из темноты проступала Любка на корточках, закрывшая лицо руками.

* * *

Таскать мопед на пятый этаж я уже привык – отличная нагрузка. Я немного задержался, потому спешил. Дома были и Наташка, и Боря, и дед меня ждал. Во всяком случае, должно было быть так.

В отличие от моего, Наташкин выпускной закончился дракой – подрались пьяные родители. Один товарищ словил белочку, ему показалось, что его жены домогаются, и он кинулся с кулаками на хлюпика-родителя. Пришлось деду, который тоже играл роль Наташкиного отца на выпускном, нейтрализовывать буяна и сдать ментам.

Но даже это не омрачило праздник.

Дотащив мопед, я толкнул дверь в квартиру и увидел возле входа огромную дорожную сумку и облезлый пакет, из кухни доносились мужские голоса: дедов, Борин и третий, незнакомый. Наташку слышно не было.

Что там происходит? Кто это пришел с вещами? Отец заявился к нам жить? Только этого не хватало. Недаром же он на выпускной ко мне приходил – почву прощупывал… Нет, не отец, тот бы в мамину квартиру приехал.

Но голос не похож на отцовский. Я отыскал взглядом кроссовки огромного размера. Насколько помню, у отца размер ноги маленький, у меня в десятом классе был намного больше.

Оставив мопед в прихожей, я на цыпочках прокрался к закрытой кухонной двери, за которой грянул хохот, причем хохотали все.

Постучав, я открыл дверь и увидел сидящего ко мне боком высоко плечистого парня с руками, как ковши экскаватора… Парень повернул голову. Он был похож на Лёву из «Би-2», и прическа такая же. А вот когда он улыбнулся, и выражение лица стало простоватым, вот только тогда я его узнал и воскликнул:

– Тимофей, дружище, ты ли это?

– Нет, не я, я тебе кажусь! – ответил он довольно складно.

Громыхнув стулом, Тим встал – аж страшно стало, как он вымахал, причем вверх, а вширь – только в плечах. Худым он не был, но и не осталось ни намека на лишний вес. Руки перевиты жгутами мышц, ни жиринки.

Вообще другой человек, единственное, что осталось прежним – доброта, которая читалась и на лице, и в глазах. Вспомнилось, как он в прошлом году мямлил, потел и отвечал невпопад, а теперь, вон, само обаяние. На полголовы меня выше.

Может, и Любка сможет так перепрошить свой мозг и измениться? Тимофей ведь Наташку любил. Возможно, это все сделано, чтобы завоевать ее благосклонность.

– Если думаешь о карьере в боксе, – сказал я, – то быть тебе тяжем или супертяжем.

– У супертяжей скучный бой, – ответил он, – придется сушиться.

– Я сегодня веду тренировку, – сказал дед. – Ты сильно устал? Хочешь сюрприз ребятам сделать?

– Конечно хочу! – просиял Тим. – Всю зиму о вас думал!

Это дед молодец, мне очень хотелось посмотреть, как работает мой подарок и чего достиг Тим. Как бы он рьяно ни тренировался, каким бы одаренным ни был, за год невозможно добиться таких результатов.

– Ну, что преуспеешь – факт. И что богатым будешь – тоже факт. На базе тебя, наверное, никто не узнает. Кстати, как бабушка тебя отпустила?

– Никак, – улыбнулся Тимофей. – Она привыкла, что я постоянно в разъездах и не говорю подробности. Пару раз по телику меня увидела и успокоилась. А теперь я типа в спортивном лагере, буду ей писать и переговоры на почте заказывать.

– Ты большой молодец, – похвалил его я. – Нет, ты – настоящий герой. Наверное, в классе лезть перестали всякие дебилы.

Тим просиял.

– Так я ж в другую школу перешел, – напомнил он. – Там ко мне никто не лез. Наоборот, все хотят дружить…

– И девчонки? – дед ему подмигнул.

Шокированный видом Тима, я не сразу сообразил, зачем он приехал. Только теперь, когда он загрустил при упоминании девчонок, до меня дошло. Как и дошло, почему он заявился раньше и не предупредил меня, хотя я его об этом просил: он хотел увидеть Наташку перед ее отъездом.

Так оно бывает, первая любовь у многих навсегда, время над ней невластно. Потому и разводятся с женами после вечеров встречи выпускников.

Кстати, где сестра? Ее туфель возле входа нет, значит, ушла куда-то. Но куда? И что будет, когда она вернется?

Я ни разу не эмпат, но разговор с Любкой меня выбил из колеи, что же будет с Наташкой? Как она переживет момент, когда снова скажет Тиму, что не любит его, и на нее обрушится его безнадега, а потом вернется к нему, умноженная на два, ведь Наташка чувствовала гораздо ярче остальных людей. Или все холерики имеют такую особенность, их чувства сильнее и ярче?

В общем, сестру надо как-то предупредить, чтобы она избежала разговора, который может иметь плачевные последствия. Ну, или хотя бы надо ее подготовить, чтобы держала себя в руках и не открывалась.

– Все благодаря вам, Шевкет Эдемович, – услышал я голос Тима. – И, если правда стану величиной, буду называть вас своим первым тренером и духовным наставником. Человеком, подарившим веру в лучшую жизнь.

Пока Тим изливал душу, я проверил комнаты, убедился, что Наташки нет, и спросил:

– А где Натка?

– На вокал пошла, – ответил Боря. – Скоро вернется.

Я принялся обуваться, чтобы встретить ее у подъезда, но не успел: зазвенел ключ в замочной скважине, дверь распахнулась. Только бы сестричка держала себя в руках!

Все, что я успел сказать:

– Наташа, эмоции!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю