Текст книги "Вперед в прошлое 16 (СИ)"
Автор книги: Денис Ратманов
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)
Глава 2
Ярмарка тщеславия
Да, деньги у меня были, и немало, но я терпеть не мог бездумные траты, потому решил не раскошеливаться на пиджак, в который не влезу уже на следующий год, а взять его в аренду на сутки, раз уж Еленочка так настаивает на парадно-выходной форме на выпускном.
Стоила аренда костюма пять тысяч плюс залог. В прошлой жизни этим летом я решил взяться за ум, начал худеть, качаться, бегать и преуспел в этом, а также за лето вырос на пять сантиметров и здорово раздался в плечах, стал бриться регулярно, а не от случая к случаю. Впрочем, я и так регулярно бреюсь.
В полдень, за шесть часов до начала выпускного, мы всей бандой нагрянули в магазин при ателье, где сдавались в аренду костюмы, вечерние и свадебные платья. Хотели взять одинаковые пиджаки, но не одни мы оказались такими умными, ассортимент поубавился, и пришлось выбирать даже не то, что приглянулось, а то, что есть. Мне достался белый костюм с черной рубахой, Илья выбрал черный атласный, с белым пластмассовым тюльпаном в петлице. Димоны – бежевые, Памфилов предпочел малиновый пиджак, просто вцепился в него, хоть он был на несколько размеров велик. Кабанов обошелся обычным черным костюмом. Рамиля с нами не было, ему костюм должен был одолжить отец.
Мановар выбрал темно-серый костюм. Торжественная часть выпускного «вэшек» пройдет вместе с нами в столовой, потом мы уедем, а Мановар останется со своими.
Поскольку платья тут были в основном свадебные, Гаечка выбрала бежевое по фигуре, расширяющееся только от колен к полу, как лилия.
Среди вещей был не только малиновый пиджак, но и леопардовое платье в обтяжку на женщину в теле, оно приглянулось Лихолетовой. И как она затесалась в нашу компанию? Вообще другого типа личность, и интересы, и музыка у нее другая, Подберезная ее привела, и Рая прижилась, хотя не должна была. Может, потому что она – хороший человек?
Ателье находилось возле моего дома, остальным пришлось возвращаться в Николаевку. Наташка куда-то подевалась, Боря ушел к кондитерской торговать картинами и постерами, и я остался дома один дожидаться деда, который обещал забрать маму, меня и ехать в школу.
Насколько знаю, из нашего класса уходят только Плям и Желткова. Карась уперся всеми плавниками, чтобы остаться, и делает успехи, Заславский тоже. Попову, возможно, выживут. Не исключено, что Желткова передумает, но тогда тянуть ее нет смысла. Короче говоря, наш класс идет в одиннадцатый почти полным составом, а значит, не видать нам Илоны Анатольевны. После моего предложения стать нашей классной она ничего не ответила, и сегодня надо ей напомнить и «вэшек» подговорить, чтобы упрашивали ее, на жалость давили.
Илона Анатольевна не просто нужна мне или нам – она мирозданию необходима! С ней такие дела можно проворачивать, что ух! Сразу плюс пять-десять лет!
Подойду к директору, попробую его уболтать. Хотя он, наверное, забудет этот разговор, у него лагерь и связанные с ним заботы…
Размышления прервал телефонный звонок, причем межгород. Кто это может быть?
– Привет! – воскликнули мужским энергичным голосом. – Это Тим! Я последний экзамен сдал, ты меня приглашал в школьный лагерь – это в силе еще?
– Не узнал тебя, – признался я. – Конечно в силе. Как ты хочешь, в школьном лагере с москвичами-ровесниками, подрабатывать пионервожатым у младших детей или – с нами тусоваться?
– С вами! – без раздумий выпалил Тим, смолк и добавил: – Но еще лучше, если на даче.
– Ты не обижайся, я туда поселил беженку из Таджикистана, которая усыновила трех сирот. Я их потом в дом переселю, но там еще жить нельзя.
– Значит, с тобой. Но я туда схожу, ладно? Ну, на дачу. Ежи под шелковицу приходят?
– Вот и спросишь у сирот, и покормишь ежей. Шелковица ураган пережила, не упала.
– Отлично. Как решу ехать, я тебя наберу…
– Обязательно, потому что мы теперь в центре живем: я, Боря, Наташа.
– Да, ты писал. А родители? – в голосе Тима проскользнуло беспокойство.
– Все с ними нормально, мы просто отделились. Звони обязательно, договорились? Адрес запиши уже сейчас.
– У меня есть! Ты же говорил, да и письма на новый адрес приходят.
– Отлично.
– А… Наташа? – поинтересовался Тимофей.
– Наташа в среду уезжает в Москву, – сказал я. – Поступает в ГИТИС.
Еще один влюбленный. Все-таки Наташка наша – роковая женщина. Последнюю фразу Тим никак не прокомментировал, правда, голос его погрустнел:
– Ладно, перед моим выездом созвонимся.
Ближе к вечеру позвонил Чума, тоже выразил желание приехать. Селить к себе бывшего неадеквата не было никакого желания, пусть с москвичами тусуется, а не приживется – пусть на стройке помогает, там вполне можно жить: вода есть, Сергей сделал летний душ, кабель брошен, на голову не капает. Там все его друзья трудятся, вместе им должно быть интересно.
Еще в лагерь рвался Игорь-боксер, он сдал экзамены и должен приехать в составе второй смены.
В шесть я уже оделся и ждал деда.
Накануне мы скинулись всем классом на подарки учителям – кто сколько мог, получилось пятьдесят тысяч – в основном усилиями Заячковской, Райко и моими. На эти деньги я заказал деду блок шоколада, канцелярию, мелочевку типа красивых ручек и блок растворимого пакетированного кофе – каждому учителю получится по десять пакетиков, плюс новомодный пакетированный чай. Подорожав, заварной кофе стоил почти двадцать тысяч, я думал купить его классной, но после инцидента с Поповой решил, что обойдется.
Все должно лежать у деда в машине, рассортированное по красивым пакетам с изображением девушки. По меркам будущего это не подарки – пыль, сейчас же даже сам пакет представляет ценность, его будут беречь, если испачкается – стирать и носить, пока он не порвется.
Когда в дверь позвонили, я был готов, надел костюм и галстук – спасибо памяти взрослого, сам возился бы полгода – и встречал старшее поколение при полном параде.
Ко мне поднялся дед, деланно смахнул пот со лба.
– Ну ты и забрался! Поехали, мама ждет в машине. Подарки там же.
Прихватив взятый в аренду Борин «Полароид», который он купил на поддельные акции «МММ», я сбежал по лестнице вслед за дедом.
Лихолетова на подарки не скидывалась, она принесла розы, каждому – по огромной розовой розе на длинном стебле. Правда, только что срезанные молодые побеги загрустили, и цветы наклонили бы головы, если бы не целлофан.
Возле школы собралось огромное количество машин – не как на вечер встречи выпускников, когда каждый норовит блеснуть достижениями, но гораздо больше, чем в обычный день.
Рая ждала при входе в школу – с «одуванчиком» на голове, размалеванная, в леопардовом платье. Рядом были ее отец и мать – оба невысокие, не круглые даже – квадратненькие, яркие и вычурные. Отец прилепил длинную прядь на залысину, но он был ниже моей мамы, и все замечали его плешь, а вырядился в… смокинг! И бабочку нацепил. Мать была постаревшей копией Раи, только дочь не позволяла себе столь откровенные декольте, демонстрирующие спелые дыни.
Судя по тому, что цветов у Раи был огромный букет, наши еще не приехали. Я забрал свой цветок, протянул Рае пакет с подарком и посмотрел на маму, которая остановилась чуть в стороне, чета Лихолетовых спикировала к ней, поглядывая на деда в малиновом пиджаке с уважением и восторгом. На маме было скромное зеленое платье и бусы под цвет, она красилась в темно-рыжий, и ей это неимоверно шло. Если оценивать ее взглядом взрослого – совсем молоденькая, больше тридцати трех ни за что не дашь.
Из столовой, с заднего входа, вывели лагерь, построили и, чтобы дети нам не мешали, повели их на море купаться. Дети тянули шеи, глядели на нас с любопытством. Скоро они поедут домой, уступив место следующей смене.
Я остался с Раей поджидать наших. Некоторых родителей я видел впервые на том самом классном часе, где мы обсуждали выпускной, теперь интересно было посмотреть, как они преобразятся. Вот идет Кабанов с мамой в вечернем бордовом платье. Издали посмотришь – высокая, тонкая, ну точно модель. Но когда она подошла поближе, стали видны морщины, круги под глазами – она тяжело пережила смерть мужа, постарела и, казалось, сравнялась возрастом с бодрой бабушкой Пляма.
За ними – два семейства Ани и Тани из «В» класса. Дальше – Каретниковы. И Леонид Эдуардович, и тетя Лора одеты просто и со вкусом.
Дальше – Гаечка с изможденной худой матерью, почерневшей от тяжелой работы.
Заславский шел один – гордо вскинув солидного размера нос, одетый в белую рубашку и черные брюки, смуглый, с выбеленными солнцем волосами. Его мать пьет, он ее стесняется, потому на выпускной не позвал.
Вдалеке замаячила толпа из Верхней Николаевки. Но раньше них явились хлебные магнаты Райко, они приехали на своей иномарке, хотя идти им было от силы пятьсот метров. Папаша Райко по прозвищу Корм – в сизом пиджаке с отливом, мать – в блестящем золотистом платье, вся в золоте и побрякушках, с гигантским букетом – ну просто ярмарка тщеславия. Не идут, а плывут, свысока на всех поглядывают. Петя подошел к нам, его родители не стали с плебеями ручкаться, гнилой папаша только нанес визит вежливости моему деду и пожал его руку с неким даже подобострастием.
По правде говоря, дед был местной достопримечательностью. Все косились на него, шептались. Или мне показалось, или учителя специально выбегали из столовой, чтобы взглянуть на московского богатея.
Наши девчонки собрались в стайку, рассматривали и обсуждали прибывающих.
Мамаша Пети демонстративно достала видеокамеру из объемной сумки, но никого не снимала, рисовалась, типа посмотрите, что у меня есть! Свысока чета Райко на всех смотрела, пока не пожаловали двухметровые родители Барановой. Вскоре во дворе собралась наряженная пестрая толпа. Девушки в разноцветных платьях, похожие на цветы, юноши при костюмах.
А вон и Мановар плетется, он единственный пришел без матери, с отцом – молодым лохматым стилягой в зеленом пиджаке и расклешенных джинсах. Необходимость выглядеть, как все, Егора демотивировала.
Пока учителя лихорадочно наводили порядок, школа была закрыта.
Даже Фадеева пришла с родителями. Жили они в конце улицы, отец, седобородый высокий художник, мать – полная творческая женщина в очках с толстыми линзами. Они были настолько творческими, что совершенно не занимались детьми. Старший сын сидел за гоп-стоп, еще две девочки подрастали, чтобы пойти по стопам Юльки.
Даже эти оторванные от реальности люди косились на деда, который изображал нового русского: не снимал малиновый пиджак, хотя было жарко, и очки, как у терминатора. Он не выпендривался, как Райко или увешанная золотом мама Заячковской, его происходящее веселило, словно он попал на карнавал.
Пока ждали, когда нас впустят, я крутился вокруг и фотографировал. Такие снимки, сделанные исподтишка – самые ценные. Вот Белинская хохочет, запрокинув голову, вот Лихолетова что-то доказывает пучеглазому Карасю, тыча розой ему в лицо. Но самое интересное – то, что происходит на заднем плане: Димоны куда-то идут, причем так, что кажется, они исполняют «лунную дорожку». Чуть дальше Райко задрали носы. И мать Пети, и отец – круглые, сытые, розовые. Вспомнилась песня Олега Медведева: «Яхта, конечно, плюс, минус – свинья рождается старой. Мечты у нее свиные, вся пошлая жизнь ее – попсня». Как же здорово, что Петюня избавился от гнили, теперь у него есть и другие мечты, не только свиные! Он видит в окружающих людей, а не расходный материал или бесполезных презренных нищебродов.
Внимание привлекла одинокая коротко стриженная брюнетка в смутно знакомом легком платье. Сперва я мысленно перебрал девчонок-«вэшек»: не было там таких. Чья-то сестра принесла что-то забытое?
– Это кто? – спросил я у Ильи.
Он заозирался.
– Где?
– А вон, – я указал направление взглядом.
Илья пожал плечами. Девушка была без родителей и направлялась она к нам. Памфилов аж возбудился, засуетился, пригладил волосы и выгнул грудь, накинул малиновый пиджак. Карась отвесил губу и прищурился.
– Привет, – сказала девушка знакомым голосом и улыбнулась.
Где я ее раньше видел… и голос… слышал этот голос совсем недавно, буквально вчера!
– Сратосфера! – восторженно воскликнул Памфилов, но получил от меня легкий тычок в бок и замолчал.
– Люба? – вытаращила глаза Гаечка.
Желткова смущенно опустила глаза, ссутулилась, и вот теперь ее узнали все, и внимание одноклассников обрушилось на нее волной.
Одноклассницы обступили Любку, которая краснела, бледнела и не знала, как себя вести.
– Какая ты краси-ивая! – воскликнула Заячковская и потянула Любку за волосы. – Это не парик? Вот это да!
– Чтобы так и стриглась, – наставляла ее Семеняк. – Ты видела себя? Куколка же ведь.
Я сработал папарацци и запечатлел исторический момент. Только бы Карась или Баранова не испортили Любке праздник! Вон, как она радуется, будто Золушка на балу! И еще фотография, и еще одна. Как жаль, что я не эмпат, так хотелось бы почувствовать Любкин неподдельный восторг!
Какая Наташка все-таки молодец!
Глава 3
Преддверие
Клацанье отворяемой щеколды прогремело, как выстрел. Все обернулись и увидели дрэка, выглянувшего из школы и делающего приглашающий жест. Кто стоял поближе, начал заходить внутрь и по галерее идти в столовую в сопровождении нашей Еленочки.
Сам дрэк убежал к воротам в школьный двор, открыл их, и на территорию школы заехал милицейский «бобик» – видимо, для устрашения, чтобы ни у кого даже мысли не возникло напиться и буянить.
Одноклассники заходить не спешили, особенно девчонки, увлеченные новым Любкиным образом. Не привыкшая быть в центре внимания Желткова смущалась, что-то говорила, глядя в пол. В прошлый раз она накрасилась, как клоун, а теперь все сделала как надо.
Или это Наташка сделала за нее? А может, к стилисту сводила? Нет, какие сейчас стилисты! Разве что – к парикмахеру. Все-таки это Наткина инициатива, и она все сделала своими ручками, благо в театре научили, у Желтковой не хватило бы смелости для столь радикальных действий.
Я подошел поближе и незаметно сфотографировал Любку. Сделал шаг назад – и готова фотография школьного двора, заполненного гостями. Кассетами для «Полароида» я запасся с избытком. Видя, что я не скуплюсь на фото, Райко устыдились того, что отстают, и тоже начали снимать, причем снимали они исключительно Петюню, который зыркал на них недобро и старался спрятаться за спины товарищей.
Прежний Петюня-гнилушка гордо выпятил бы грудь и самоутверждался, нынешнему было неудобно за такое поведение родителей. Памфилов заметил, что ведется съемка, расправил плечи, подергал Кабанова за руку и помахал Корму, обняв Райко.
Петя психанул, буквально вырвал камеру у матери из рук и прошелся по двору, снимая каждого одноклассника и рассказывая о каждом. Наведя камеру на меня, он сказал:
– Это Пашка, предводитель команчей и великий сэнсэй-предприниматель, будущий Рокфеллер. Это Илья, будущий академик. Уверен, именно он разработает двигатель для межпространственных прыжков и откроет человечеству космос.
Камера нацелилась на Желткову.
– А это кто? Я ее не знаю. – Он тронул за плечо Лихолетову, переведя камеру с Любки на нее и обратно. – Рая, кто эта красотка? Девушка, можно пригласить вас в кино? Или в кафе?
Любка засмущалась, она понимала, что это все игра, но не знала, как правильно ответить. Вспомнилось, как мы учили толстого Тима. Интересно будет на него посмотреть. По идее, должен был пообвыкнуться. Если Любку так же натаскивать, это поможет ей обрести уверенность или нет? Она ж не олигофренка, просто человек невеликого ума.
– Девятый «Б», – прогрохотал директор. – Вам особое приглашение надо? Заходим!
Сперва родители, потом выпускники потянулись в столовую.
Там расставили стулья, как в кинозале, в первом ряду уже сидели учителя; столы снесли отдельно, витрины с едой накрыли и отгородили от зала деревянными панелями. На колоннах, держащих свод, их было три, развесили детские фотографии и записки, которые мы в младшей школе сами себе писали, но уже забыли об этом.
Все бросились эти записки читать. Моей там не оказалось – наверное, болел в этот день. Остальные увлеклись, забыв обо всем, а я их в это время фотографировал.
Культурную программу вызвались вести «вэшки», наши не возражали, им хватило кэвээна и стенгазеты, пропажи которой никто не заметил. Родители стали занимать зрительские места, Еленочка – сгонять нас в кучу. Я от стада отбился и сфотографировал, как она что-то доказывает Рамилю. Прекрасно! Отойдя еще дальше, увековечил учителей. Меня заметила только Вера, улыбнулась и помахала рукой.
Райко тоже ходил по столовой, вел видеорепортаж. Его родители приосанились, думая, что он уделит им время, но Петя снял учителей, потом – гостей, то есть родителей, и наших, и «вэшек», ведь все равно в сентябре наши классы соединят в один. Их останется человек двенадцать, а наши пойдут практически всем составом, пожалуй, кроме Фадеевой, Желтковой, Пляма и, может – Карася.
– Мартынов! Райко! – прокричала Еленочка, и я увидел, что наши уже расселись.
Мы с Петей переглянулись и неспешно направились к одноклассникам. С «вэшками», расположившимися чуть дальше, сидела Илона Анатольевна, я протиснулся к ней, там как раз было место.
– А где Рая Лихолетова? – спросила она шепотом.
– Только что была, – ответил я.
– Наташа Попова? Заболела?
Точно, Поповой нет! Я осмотрел зал, не нашел Натку и позвал Белинскую:
– Ксюша, а где Попова?
– Не пришла, – пожала плечами девушка.
– Почему? – удивилась англичанка.
Белинская недобро посмотрела на Еленочку и шепнула:
– Не захотела. Из-за «двоек».
– Она же способная! – воскликнула англичанка. – Как так?
Я скосил глаза на Илону Анатольевну. Поймет или нет? Похоже, поняла и покачала головой. Пока не началась торжественная часть, я придвинулся к ней и прошептал:
– Поэтому я и прошу вас быть нашей классной…
Заиграла музыка, опять «Когда уйдем со школьного двора», к микрофону вышла Аня-отличница. Поприветствовала собравшихся, подождала, когда утихнет шум, и радостно проговорила:
– Вот и отзвенел последний звонок. В прошлом суета, подготовка к экзаменам, сами экзамены. Впереди длинное солнечное лето! У кого-то – отдых, а кто-то будет готовиться к поступлению в техникумы и училища, для них сегодня – последний день в школе в качестве учеников. Слово предоставляется человеку, без которого лично я, да и все мы не мыслим нашу школу.
На сцену из-за штор выкатился шарик в черном костюме и бежевой косынке, имитирующей лысину и скрывающей волосы – Лихолетова, изображающая дрэка. Ясно, куда запропала Рая. Для выступления у «вэшек» просто не нашлось учеников подходящих габаритов.
Рая пробежалась по сцене, отлично имитируя походку директора, приложила руку к глазам козырьком, погрозила кулаком зрителям.
– Кутерин! Опять куришь?
– А че я сразу? – донеслось из зала, и все покатились со смеху.
Лихолетова-дрэк снова пробежалась туда-сюда, всплеснула руками.
– Синцов! Синцов, чего не на уроках? Синцо-ов?
– Это призрак Синцова, – проговорила в микрофон Аня.
Настоящий директор не обижался, а хихикал, протирая лысину. Лихолетова повторила этот его жест, и он покачал головой, улыбнувшись еще шире. Наконец Аня объявила директора, настоящего, не бутафорского, и он вышел говорить нам напутствие. Точнее, не нам, а тем, кто прощается со школой.
Говорил он минуты три о том, как повзрослели дети, какие они толковые и хорошие, и вообще, «девятые» классы в этом году просто на удивление старательные. Родители промокали слезы, ученики заскучали и слушали вполуха. Когда он замолчал и вернулся на место, шоу продолжилось.
Торжественная часть строилась так: ученики довольно узнаваемо изображали учителей, которые у нас вели, и по очереди приглашали их на сцену, там они и оставались. Илона следила за своими подопечными, затаив дыхание, и хлопала после каждого номера. Ученики тоже с удовольствием смотрели сценки. Когда не обошли вниманием никого, учителя по очереди сказали свое веское слово и напутствие выпускникам, а потом пришла пора дарить цветы, и мы побежали на сцену. Мои одноклассники, помимо розы, вручили маленькие пакеты с подарками, и настроение учителей сразу улучшилось, улыбки стали шире.
Потом на сцене осталась Еленочка, сказала, что мы ее первый и, скорее всего, самый лучший класс, что она нас любит и гордится нами. Её слова звучали так искренне, что я устыдился своего порыва сменить классную руководительницу. К тому же у нас в классе три отличника, которым положены грамоты.
Сперва она пригласила Баранову, потом – Илью, затем – меня. Я нашел взглядом маму, она яростно хлопала, как и дед, заменяющий мне отца. Очки он снял, а пиджак – нет. Взгляд скользнул дальше, и я обомлел. Возле входа, подперев дверной косяк, стоял отец и тоже аплодировал.
Ноги аж заплелись, и я чуть со сцены не свалился. Образ отца у меня прочно ассоциируется с неприятностями. Первой проскользнула мысль, что он явился испортить нам праздник. Второй – показать, что ему не все равно, а то ж люди шептаться начнут – и все равно испортить праздник. Только когда почти дошел до своего места, подумал, что, может, все не так плохо и подло? Вдруг родитель вспомнил, в каком я классе, и тихонько пришел посмотреть на свое чадо?
А вдруг он мне вообще пригрезился? Я посмотрел туда, где он был: отец стоял все там же, вяло хлопая Гаечке, вышедшей на сцену после меня. Взглядом я нашел деда. Его очень тяготила ссора с сыном, стоит ли ему говорить, что отец здесь? Может, он скоро уйдет, и дед не увидит его? Или, наоборот, сказать, да пусть наконец поговорят и разберутся…
Нет, пусть лучше не встретятся, в адекватности родителя были огромные сомнения. Не в адекватности даже, в человечности. Еще начнет унижать деда, отчитывать, тому плохо станет – и пропал праздник.
Потому садиться на место я не стал, а направился к отцу, поглядывая на деда и маму, но они были увлечены происходящим на сцене и не следили за мной. Как назло, дед повернулся, нашел меня, я жестом показал, что скоро вернусь, и ускорил шаг.
Отец все так же вальяжно стоял, привалившись к стене. Я подошел к нему, протянул руку. Отец пожал ее, я сомкнул пальцы, уводя его к умывальникам, с глаз долой.
– Привет, па. Спасибо, что пришел, мне очень приятно.
– Так ты отличник? – удивился он.
– Да, с мамой поспорил, что получу по математике «пятерки», и вот, – я виновато улыбнулся. – Сам как?
– Нормально, работаю. У Наташи завтра выпускной? Она не хочет меня видеть, хоть ты скажи, как она закончила? Без «двоек»?
– У нее несколько четверок, – я специально сделал паузу, наблюдая за его реакцией и пытаясь понять, что же ему на самом деле нужно, и закончил: – Остальные «пятерки».
Удивление отца было искренним.
– Да? Не загуляла совсем?
– Прикинь, нет.
Огромного труда стоило сдержать злость, потому что он чуть не погубил собственную дочь, и до него ничегошеньки не доходит.
– Она меня так и не простила, – вроде даже грустно проговорил он. – Как думаешь, и не простит?
– Честно? – спросил я, глядя ему прямо в глаза. – А ты простишь своего отца?
Кровь прилила к его лицу, ноздри раздулись, глаза превратились в щелки, я продолжил, потому что должен был это сказать:
– Ему уже много лет. Неужели совесть мучить не будет, если… не успеешь?
– Ты не понимаешь! – прошипел он. – Не понимаешь, что сделал этот гад. Ты не вытаскивал мать из депрессии, она не умирала у тебя на руках! Если бы… то тоже никогда не простил бы.
Он сверлил меня взглядом, старался смотреть сверху вниз, но я сравнялся с ним ростом и был даже немного выше. И если он по старой памяти попытается поучить меня кулаками, то будет бит.
– Вместо тебя пришел дедушка, – сказал я, – он сидит там, в зале. И мама там же. Если хочешь, можешь поговорить с ними.
Отец сделал шаг назад, но взял себя в руки, процедил:
– Спасибо, что предупредил. Я не хочу их видеть. Я пришел к тебе и очень рад, что ты отличник. Честно, не ожидал. Поздравляю.
Он полез в барсетку и достал оттуда… Мне захотелось рассмеяться и пропеть: «Жиллетт, лучше для мужчины не-ет». Сим ритуальным предметом совершается обряд инициации, после которого я смогу называться мужчиной? Оригинально.
– Вот это подарок! Спасибо, – улыбнулся я.
– Дай грамоту посмотреть.
Отец забрал у меня грамоту, долго вертел в руках, улыбался. Неужели и правда рад за меня?
В будущем подарок-бритва станет предметом стеба: «двадцать третье февраля – праздник пенки для бритья» и всякое такое. Сейчас это был необычный и очень нужный подарок.
– Горжусь тобой, сын, – грустно улыбнулся отец. – Пошел я, чтобы не нарваться на неприятности.
– Рад был повидаться, – дежурно ответил я, и решил рискнуть: – Па, ты примешь предложение мамы и не будешь ее мучать…
Мне бы Наташкину эмпатию! Тогда точно понял бы, он и правда хотел меня увидеть или затевает что-то…
Внушение не подействовало, отец взъярился, но взял себя в руки, злобно повернулся и зашагал прочь. Внушение на него по-прежнему не действует. Интересно, какой процент людей, невосприимчивых к моему воздействию?
Опыт взрослого подсунул еще одну ущербную модель поведения отцов, потерявших семьи: они начинали конкурировать за внимание детей, баловать их, одаривать подарками, чтобы возник рефлекс: папа – праздник, мама – обязаловка и нудные уроки.
Но такое только с малышами работало. Или он думает, что и с нами получится? Никак не верилось в чистоту намерений отца.
Когда я вернулся, мама и дед меня потеряли. Увидели, успокоились, я дал им грамоту и подумал, что правильно сделал, уведя отца.
Торжественная часть закончилась, ученики разбились по классам, только Мановар пришел к нам, посмотрел с лютой завистью.
– Вы в «Лукоморье», да?
– Сперва, как и вы, на набережную на автобусе, потом – да…
И тут до меня дошло, что есть одно оплаченное место – Поповой, которая не пришла.
– Поехали с нами, – предложил я. – Одно место есть. Правда, твоему бате придется за себя заплатить пять тысяч. Но это можно решить на месте.
Егор оглянулся, вздохнул и помотал головой.
– Я бы с удовольствием, но класс жалко. И так с нами учителей не будет, только Илона Анатольевна, все в ресторан хотят.
И тут я почувствовал себя Кормом Райко. Казалось, даже пузо расти начало. Конечно «вэшкам» завидно, и они сейчас нас ненавидят пламенной ненавистью пролетариев. Им бы тоже так хотелось, но увы, всех я накормить и обогреть не смогу.
– Это правильное решение, – кивнул я Мановару. – Достойное уважения.
На этом мы распрощались. Учеников погрузили в автобус – в тот самый, на котором мы ездили в театр – и повезли дышать морским воздухом на набережную. После этого «вэшки» вернутся – как раз в столовой приготовят все к праздничному столу, а мы поедем мажорить.
Учителя поехали с нами на набережную – все, кроме Илоны Анатольевны, но не стали ходить по пятам и надзирать, пустили нас на вольный выпас, а сами засели в столовой за чаем. Родители тоже разбрелись по городу. Мама и дед должны были подъехать на машине позже, и прямо в ресторан, потому что дедов ржавый «Москвич» разрушит образ нового русского.
Одноклассники не стали разбиваться по стайкам, как обычно происходило, шли большой и шумной толпой, предвкушая праздник. Я смотрел по сторонам и вспоминал, подводил итоги, строил планы и приглядывал, чтобы Желткову не обижали, вон она какая счастливая.
Кажется, все бури миновали, остался только праздник и удовольствия. Я был уверен, что одноклассники чудить не начнут, но в родителях были сомнения. Надеюсь, все-таки милиция будет – для устрашения.




























