444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Денис Ратманов » Вперед в прошлое 16 (СИ) » Текст книги (страница 3)
Вперед в прошлое 16 (СИ)
  • Текст добавлен: 31 октября 2026, 22:00

Текст книги "Вперед в прошлое 16 (СИ)"


Автор книги: Денис Ратманов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 4
У Лукоморья

Насколько я понял, сперва автобус заберет нас с набережной и повезет в «Лукоморье», потом вернется за «вэшками». В отличие от нас, они разбились по компаниям и затерялись среди гуляющих по набережной горожан. Зато мы идем – как настоящая армия, бабки аж на другую сторону набережной перебираются, чуть ли не крестятся. Даже чайки и голуби, коих тут несметное множество, держатся подальше.

– Блин! – воскликнула Гаечка, глядя куда-то в море. – Вот же гадина!

Все оперлись о бетонное ограждение, завертели головами. Я скользнул взглядом по купающимся, расстелившим подстилки между камней, все они вели себя пристойно.

– Да вон же, она его убивает!

Сперва я увидел в воде, метрах в двадцати от берега, чайку, на кого-то пикирующую, потом заметил голубя. Распластав крылья на воде, он ими дергал, пытаясь выгрести к берегу.

– А говорят, они тонут, – задумчиво протянул Райко.

Чайка взмыла в небо, спикировала и ударила голубя по голове. Гаечка вскрикнула и закрыла лицо руками.

– Готовит себе обед, – все так же спокойно проговорил Петя.

Понимаю, пищевые цепочки, хищники и жертвы, но именно сейчас происходящее казалось мне отвратительным и противоестественным. Возникла ассоциация, что несчастный голубь – Желткова, которую каждый может пнуть. По берегу ходят собратья, но им плевать на погибающего соплеменника.

В нескольких метрах от голубя бабка в резиновой шапочке гребла к берегу, никак на происходящее не отреагировала, а может, просто не замечала.

Гаечка подняла руку.

– Женщина! Эй! Да-да, вы. Помогите голубю. Пожалуйста.

Бабка повернула голову, увидела причину переполоха… точнее, сделала вид, что ничего не увидела, и Гаечку она не услышала, и вообще, отстаньте от меня! Развернувшись, она поплыла обратно в море.

– Грымза старая, чтоб тебя дельфин… – проворчала Гаечка, сняла туфли, перемахнула через ограждение, заметалась в поисках длинной палки; не найдя ее, принялась швырять в чайку камни.

То ли у голубя получалось плыть, то ли его прибивало к берегу. Димон Минаев, испытывающий к Гаечке светлые чувства, не упустил момента, чтобы проявить геройство, прыгнул к ней и, поглядывая на голубя, принялся расстегивать рубашку. Учитывая, что плавок на нем нет, зрелище обещает быть интересным. Вокруг нас начали скапливаться зеваки. Уж очень фантасмагорично смотрелась красивая девушка в вечернем платье, с дикой злостью бросающая камни в чайку.

Чайка оказалась упорной, никак не хотела расставаться с жертвой. Видимо, механизм добычи пропитания был у нее отлажен: она ждет, когда какой голубь зазевается, пролетая над водой, тюк его клювом по голове – и все, жертва беспомощна, даже драться не надо. Притопил, заодно посолил – и приятного аппетита!

Казалось бы, голубь, бесполезная тварь, крылатая крыса, а столько сочувствия ему от людей, когда собратья, вон, на парапете расселись, головы под крылья попрятали.

Наконец Баранова не выдержала, крикнула:

– Саша, хватит сходить с ума из-за голубя. Платье мазутом испачкаешь!

К тому моменту Минаев снял рубашку, отдал подоспевшему Чабанову и занялся туфлями.

– Нам назад пора, – продолжала Баранова. – Дима! Ну е-мое!

На представление прибежали купавшиеся неподалеку мальчишки лет по десять-двенадцать, быстро сообразили, в чем дело, и плюхнулись в море, поплыли наперегонки, не дав Димону совершить подвиг. Или мне показалось, или Минаев и правда испытал облегчение.

Раздеться на глазах толпы и прыгнуть в воду в исподнем было для него настоящим испытанием. И минуты не прошло, как спасательная операция завершилась, и голубь оказался у мальчика постарше.

Лихолетова зааплодировала и заорала:

– Молодец! Герой!

Зачем-то паренек протянул Гаечке мокрую птицу, подруга осмотрела его и улыбнулась:

– Повреждений нет!

С торжествующим видом она понесла голубя к клумбе и выпустила в зарослях сирени со словами:

– Пусть сохнет.

Минаев с тоской посмотрел на даму сердца, которая его упорно не замечала.

Насколько знаю, многие подростки скрывают свои чувства ровно до выпускного, а уж на выпускном становится ясно, кто кого любит, и заканчивается это романтично, но чаще – нет.

И опять пришли мысли о Вере. О том, что и она будет на празднике! И можно будет пригласить ее потанцевать, как и других учительниц. Я остановил мысль, потянул ее за хвост, вытащил ощущение и вдруг понял, что моя раздвоенность особенно ярко проявляется в отношении к Вере. Своего-то опыта в общении с женщинами у меня нет, он заемный…

– Дрэк бежит, – сказал Илья, кивая вперед. – Все-таки опоздали.

Гаечка посмотрела на часы:

– Еще нет.

Дрэк возмущенно взмахнул руками, протер платком лысину, развернулся и потопал назад. Мы чуть ускорились и через пять минут набились в автобус, где наряженные родители уже заняли места. Дед сидел сзади между Еленочкой, заглядывающей ему в рот, и мамой.

Я отметил, что родители Минаева и Лихолетовой, мать Кабанова были уже тепленькими. Похоже, на душу принял и директор с Еленочкой. На их поведении это не сказывалось, просто они разрумянились, и у них заблестели глаза.

Девчонки расселись на оставшиеся места, парни стояли. Я нашел взглядом Веру… и тут же отвел глаза, потому что она с интересом меня рассматривала. Причем так пристально рассматривала, что захотелось проверить, все ли застегнуто. Еще и Желткова смотрит на меня, как жертва Бухенвальда – на торт.

Автобус тронулся. Мать Лихолетовой предложила таким же командирским, как у дочери, голосом:

– Друзья! Такой вечер праздничный, а давайте споем! – И грянула: – Ой вы, кони мои вороные, резвы вороны – кони мои.

Сидящие рядом с ней Меликовы аж шарахнулись, и мама Рамиля, одетая в длинное черно-зеленое платье, приложила руку к сердцу. Не обращая внимания на оглушенных, Лихолетова не просто пела, она горлопанила, причем попадая в ноты. Такой можно рупором работать.

– Ну мама! – возмутилась Рая. – Ну не поют тут таких песен.

Все родители решили поехать в ресторан, кроме мамы Ниженко, Желтковой и не поставленной в известность матери Заславского. Ну, и Поповых не было по понятной причине. Ниженко вытерпела прогулку по набережной и испарилась, ни с кем не попрощавшись. А значит, есть два свободных оплаченных места.

В будущем Анечка Ниженко с ее терминальной стадией социофобии не вылезала бы из кабинета психолога. И как педофил втерся в доверие к такой трусишке и чуть не развел ее на любовь?

Лихолетова продолжала горлопанить, игнорируя дочь, призывающую к порядку. Если найдется еще парочка таких буянов, выпускной превратится в буффонаду. Потом и драка возможна, чтобы найти причину помахать кулаками, много ума не надо. Впрочем, выпускной – та же свадьба, где отрываются родители, отпуская чад во взрослую жизнь.

Чтобы этого не допустить, когда автобус остановился на стоянке, я собрал одноклассников, попытался отвести в сторону, но за нами увязалась Еленочка, думающая, что мы замышляем плохое. Подождав, пока родители во главе с воющей Лихолетовой удалятся, я попросил:

– Мы же хотим нормально повеселиться? Музыку нормальную хотим?

Все закивали. Я продолжил:

– Пожалуйста, следите за родителями. Только они начнут буянить, утихомиривайте их, ладно?

Все посмотрели на Лихолетову, покрывшуюся красными пятнами.

– А шо я сделаю? – беспомощно спросила она.

– Не обращайте на маму Раи внимания, – посоветовал Илья. – Она проорется и успокоится. Думаю, дрэк справится с воспитательной частью.

Убедившись, что мы не прячем спиртное, не планируем непотребство, Еленочка удалилась. Подождав еще немного, послушав предзакатные песни пока еще одиноких цикад, мы направились в ресторан.

Я украдкой наблюдал за одноклассниками. Подходя к «Лукоморью», и одноклассники, и их родители скучковались, подобрались, боясь не соответствовать заведению – шутки ли, такая крутизна! Ресторан, где новые русские гуляют!

Девчонки начали поправлять платья, парни выпрямились, напряглись, словно перед дракой. Непривычная обстановка – это всегда страшно и немного стресс.

У меня-взрослого не было опыта гулять на выпускных своих детей, потому что сын был маленьким, не вырастил я сына, такой вот пробел. Так что могу посмотреть на праздник только глазами виновника торжества.

Расслабленными выглядели Райко – он же новый русский, право имеющий, Памфилов – потому что он всегда расслабленный, и Фадеева – видимо, клиенты ее сюда водили. Платье на ней было синее атласное, шитое на заказ, видимо, не для работы. А вот туфли стоптанные, работать-то приходилось на бездорожье.

Я нашел взглядом Любку, посмотрел на ее ноги – она тоже в туфлях, причем новых. Судя по красной коже, они ей малы.

В зале негромко играла «Энигма», пахло табачным дымом. Никто не курил – за годы запах въелся в дерево. Столы, ломившиеся от яств, поставили буквой П: с одной стороны должны расположиться родители, с другой – ученики, в середине учителя. Директор рассаживал растерявшихся взрослых. Лихолетова утаскивала мать, которая приставала к официанту – очевидно, с просьбой сменить музыку.

Я договорился, чтобы живой музыки не было, потому что вот такие личности начнут заказывать Добрынина и не дадут расслабиться. А может, и петь полезут, и тогда стреляйтесь все, у кого есть слух.

Началось паломничество в туалет, чтобы помыть руки. Понимая, что Заславский или Плям могли притащить водку, чтобы тихонько распить в уборной, руки мыть я пошел вместе с ними и окончательно уверился в своей мысли, когда они держали руки под водой слишком уже долго, поглядывали на меня, ждали, пока я уйду.

– Пацаны, давайте не бухать. Хорошо?

– А мы че – бухаем? – возмутился Плям.

– Я просто прошу, по-хорошему, – примирительно улыбнулся я, вытирая руки о полотенце.

Когда вышел, одноклассники начали рассаживаться. Мне место держал Илья между собой и Кабановым, примостившимся с краю. Желткова, следившая за мной все это время, рванула, чтобы сесть напротив, но там уже были Гаечка, Лихолетова и Баранова. Получилось, что парни заняли места с одной стороны длинного стола, девушки – с другой.

После прогулки, да при отсутствии обеда есть хотелось не по-детски, но все терпели до первого тоста. Все, кроме Карася, который потянул руку к колбасе.

– Ша, нехват! – рявкнул на него я и прикусил язык, потому что в реальность просочилось слово из прошлой жизни, которая осталась в тумане, и вспоминать ее не хотелось.

Так называли призывников-нытиков, которым всегда чего-то не хватало, в частности, еды.

Карась послушался, алчно взирая сперва на оливье, потом на сыр, селедку, какие-то рулетики и фаршированные яйца – он бы прямо сейчас все это поглотил! В последний раз они так вкусно ели на моем дне рождения. Родители тоже восторженно гудели.

Наконец дрэк поднялся и заговорила:

– Дорогие мои ученики! Девятый «Б»! Поздравляю вас с окончанием учебного года и успешной сдачей экзаменов! – И ни слова про Попову, отряд не заметил потери бойца. – Вы удивительный класс! Сильные, смелые, талантливые! Спасибо вам за прилежную учебу, за гениальные идеи, за поддержку в трудные моменты. Благодаря вам теперь в нашей школе летний лагерь, а спортзал похож на сказку. Честное слово, вы достойны такого выпускного!

За родительским столиком кто-то захлопал, но директор поднял руку, призывая к молчанию.

– Ну и было бы несправедливо умолчать о человеке, благодаря которому мы здесь собрались. Спасибо вам, Шевкет Эдемович! Дедушка Паши Мартынова!

Ну да, спонсора привечают в первую очередь, а деду-то неловко! Он таких почестей не заслужил. Точнее заслужил, но не сейчас. Однако если бы дрэк благодарил криминального авторитета Гоги Чиковани, который почему-то взял под опеку меня, это вызвало бы вопросы.

Когда аплодисменты стихли, дед улыбнулся и сказал:

– Чтобы я больше ничего такого не слышал! Гуляйте, дети! Вы молодцы, за вас! За светлое будущее! – Он поднял бокал, похоже, с красным вином.

– А нам не налили, – с сожалением проговорил Райко и похвастался: – Мне родители шампанское на праздники разрешают.

– Кто у них спрашивает, – донесся голос Пляма.

– Не вздумай! – рыкнула на него Баранова. – Мало ли кому кто что разрешает.

– Фига мы дети, – поддержал Пляма Заславский. – Я зарабатываю своим трудом. Я взрослый и имею право.

– Хоть бы чуть-чуть налили, – вздохнула Белинская. – Для праздничного настроения.

– Не вздумайте, – повторил я слова Барановой громче. – Все закончится – тогда хоть ухрюкайтесь.

Семеняк наградила меня презрительным взглядом. Еще за ними следить, чтоб не поужирались. Наверняка кто-то бутылку приволок. Ладно бы вино – с такой закуской не почувствуется на толпу. Но, скорее всего, притащили что-то покрепче.

Пока все ели, я подошел к Пляму, положил ему руку на плечо и сказал ласково:

– Слушай, не надо бухать на празднике, хорошо? – Тот чуть не подавился. – Увижу, в унитазе притоплю, и это не пустые угрозы. Не портите праздник.

Я посмотрел на Заславского, тот отвел взгляд.

– Ты че, тут типа главный? – быканул Плям.

– Типа да, я тут главный, – зашипел я.

– Плям, – скривился Заславский, – за его счет банкет. Попустись, а?

Черти, точно принесли бутылку. Ну не обыскивать же их!

Тем временем Илья разлил по бокалам колу, поднялся и сказал генеральский тост:

– За лето, товарищи! За отдых!

– Ура! – поддержал его Карась, хлопая в ладоши.

Напряжение вскоре спало, гости ели, сметая все со стола. Принесли горячее, и мы снова ели. Потом я сбегал поменять кассету, и заиграл сборник рок-баллад.

Взрослые расшумелись. Они говорили тосты, выпивали, уже не обращая на нас внимания. Пока всё не смели со стола, я достал фотоаппарат и сделал несколько общих фотографий, потому что на фоне пустых тарелок фотографироваться некрасиво.

– А давайте выйдем и сфоткаемся на пороге? – предложила Семеняк. – Чтобы было видно, что мы в «Лукоморье». И каждому – фотографию, я за свою заплачу.

– Все включено, – улыбнулся я. – Я рассчитывал так, что каждому достанется фотография.

Зая взвизгнула и обняла меня, обдав терпкими старушечьими духами.

– Спасибо, Пашка! Это так круто!

Гаечка молча протянула мне кассету для фотика.

– Вот, я купила, чтобы так же, но с родителями.

– Вообще круто. Но пока фоткаемся одни? – уточнил я.

Одноклассники вышли на улицу и выстроились у входа в деревянное строение. Я долго ими руководил, как кому встать, и принялся делать снимки. Один. Второй. Третий. Аж устал. Это ж «Полароид», негатив не распечатаешь. Эх, жаль, нормальный фотик никто взять не догадался.

Потом все облепили меня, разобрали фотки и восхищались-ужасались результатом.

Когда вернулись, мамаша Райко ходила по залу и все снимала, навела камеру на нас, улыбаясь. Любка засмущалась и спряталась за спинами. Памфилов помахал.

– Давайте танцы! – громогласно провозгласила родительница Лихолетовой.

Вера покачала головой и подозвала Гаечку, Лихолетову и Заю, они заговорщицки зашептались, а потом Вера принесла две шляпы, отдала Зае и Лихолетовой и объявила:

– Сейчас девочки пройдут перед вами, и вы достанете два билета с качеством или характеристикой девушки, например, «неотразимая» и «дерзкая». Перевернете билет, прочитаете, а потом подарите самому достойному, на ваш взгляд, кандидату. Девушки – парням, парни – девушкам. Поехали!

К парням с шляпой пошла Лихолетова, к девушкам – Зая.

Билет представлял собой просто картонку, я взял две, перевернул. На одной написано «талантливая», на второй – «умная». Илья толкнул меня в бок.

– Что у тебя?

Я показал билеты.

– А у меня вот, – сказал друг и покраснел.

«Шокирующая» и «красивая».

– Я не знаю, кому что, – пожаловался он. – Обдели кого – обидятся…

Вера подошла к нашему столу и проговорила:

– Ребята, чтобы вы не смущались, просто тихонько кладете билет текстом вниз напротив девушки. Девушки делают так же – напротив юношей. Без команды не смотрим!

Я смекнул, что билетов специально в два раза больше, чем участников – чтобы никто не ушел обиженным и кому-то что-то точно досталось.

– Ну, кто первый? – спросила Вера. – Кто смелый? – И посмотрела на меня.

Я пожал плечами, «талантливую» положил Гаечке, «умную» – Барановой, потому что это же очевидно. Илья что-то отдал Желтковой, что-то – Семеняк. Любка аж не поверила, что ей перепал комплимент, потянулась к билетику и отдернула руку, видя, как Вера качает головой.

Когда парни исполнили свой долг, девушки, не посмотрев билеты, принялись одаривать нас – так же, по очереди. Пока они ходили, Вера перекладывала билеты, у кого их имелось несколько, чтобы не было понятно, кто что кому подарил.

Наш класс выбивался из статистики, парней у нас было одиннадцать, не считая Синцова, девчонок десять. Но на выпускной не пришли Ниженко и Попова, и парней оказалось на три человека больше. Напротив меня лежало три билета. Надеюсь, хватило всем.

– Смотрим, – скомандовала Вера.

Пришла пора краснеть и бледнеть, я посмотрел билеты. Меня посчитали необычным, смелым и уверенным. Ну прямо робокоп! Илья прочел мои характеристики и показал свой билет: «умный».

Глава 5
Это что за номер?

– У кого три билета и больше? – спросила Вера.

Руку подняла улыбающаяся Гаечка:

– У меня три!

Пришлось и мне называться груздем. Хотя, признаюсь, приятно, ведь это своего рода признание одноклассников.

– Вот мистер и мисс народная любовь! – провозгласила Вера. – Паша, Александра, поднимитесь.

Мы с Гаечкой встали.

– Аплодируем победителям!

Зрители захлопали. Памфилов свистнул от избытка чувств. Желткова смотрела на меня неотрывно и била ладонью о ладонь с такой силой, что рисковала и травму заработать.

– А теперь посмотрим, какие у нас получились пары, – продолжила Вера.

– Это что за номер? – насторожился Илья, подразумевая намек на то, что придется с кем-то пароваться.

– Талантливая и талантливый! – объявила Вера. – Идите сюда и не уходите.

Вышли Гаечка и Чабанов – первая пара. Минаев погрустнел и потупился.

– Шокирующие у нас кто? – Вера окинула нас игривым взглядом. – Шокируйте!

Любка и Карась. Желткову такой расклад не обрадовал, зато Карась радостно побежал к ней.

Умными посчитали Илью и Баранову. Красивыми – Семеняк и Кабанова. Смелыми – меня и Гаечку, которая уже создала пару, так что я остался на месте. Трудолюбивыми – Минаева и снова Желткову – Димон радостно осознал, что он в пролете. Необычной была признана Фадеева – вот уж пара мне так пара. Веселыми – хохотушка Заячковская и Памфилов, тут бесспорно. В энергичные записали Райко и Лихолетову.

Под «Ветер перемен» «Скорпов» пары закружились в медленном танце. Память взрослого помогла неопытному телу, и мы с Фадеевой довольно бодро рассекали, я все это время поглядывал на Веру, а в конце танца эффектно крутнул Юльку и перегнул через руку. Она ойкнула, но сделала все правильно.

Взрослые наблюдали за нами, я заметил фотоаппарат в маминых руках. Сделав снимок, она долго его трясла – сушила. Танец она сфотографировала трижды. Как только песня закончилась, все ринулись к ней посмотреть, что получилось. Я повременил, не хотелось толкаться, у меня своих фоток целая коллекция, только жаль, не размножить.

После был… не конкурс даже – развлекаловка, когда Гаечка читала четверостишье, а все угадывали, о ком оно. Например:

– Остроумна, энергична,

Все уроки на «отлично».

Комсомолка, активистка,

А еще баскетболистка.

Когда отгадывали, фигуранту вручалась открытка с поздравлением.

Это четверостишье про Баранову, и в таком духе было про всех. Сочиняли, я полагаю, Гаечка и Вера. Саша чокнулась бы столько выдумывать. К тому же есть персонажи, над прославлением которых надо серьезно подумать, на ум сразу приходит: «Наш придурошный Карась вечно мордой лезет в грязь». Однако слова нашлись, все остались довольными, Желткова, с лица которой не сходила улыбка, аж прослезилась.

Потом было похожее мероприятие для родителей – чтобы не забуянили. Им предстояло узнать своего ребенка по перечисленным качествам. Проходило все весело, подвыпив, они оспаривали характеристики, пытались доказать, что их чаду они больше присущи. Даже Райко, которые держались особняком, расшевелились. И мой новый русский дед, который на каждую характеристику кричал: «Это ж Пашка! И это Пашка. Это тоже он».

Наверное, Заславскому и Желтковой было обидно, что их родителей нет. Но и для аутсайдеров класса нашлись теплые слова, а родительницей назначили Еленочку.

Ну и кульминация вечера – дискотека. Сперва музыка для родителей – всякие Овсиенки, потом – для всех, начиная с «Абба» и заканчивая «Кар-мэн», которые тоже неплохо зашли разгоряченным взрослым, и под современную музыку начали выползать девчонки, а именно – Лихолетова, Белинская, Семеняк. Вскоре к ним присоединилась Заячковская, вытащила Любку, которая поначалу двигалась, как оловянный солдатик, потом разошлась.

«Как хорошо, что никто еще не знает о Сердючке», – подумал я.

После диско 80-х с приятными композициями зазвучали современные типа «И-Тайпа», под которые дамы дрыгались, как под электрошоком, а потом скакали козочками.

Все это время я поглядывал на тех, кто мог бы втихаря налакаться в туалете. Девчонки, похоже, отказались от этой идеи, Плям и Заславский сидели смирно. Отчасти я их понимал. Выпускаясь, они чувствовали себя взрослыми, а взрослым можно и водочки пригубить, настроение поднять – по-настоящему, по-взрослому оттянуться, а то что за праздник: ресторан вот он, а пить нельзя.

Похоже, они поняли, что главный надсмотрщик отвлекся. Глянув на меня исподтишка, Заславский поднялся и направился к туалету. Он думал, что я смотрю шоу, которое устраивают родители, а я следил за ними боковым зрением. Выждав условленное время, в туалет пошел Плям, а за ними – Памфилов. Вот жук навозный, и он туда же. Не ожидал от Дена!

Троица уединилась в туалете, он находился возле входа. Илья тоже заметил это и посмотрел на меня.

– Ну что, идем?

Я молча встал и зашагал на разборку, Илья – за мной. Как же не хотелось портить себе настроение! Еще и Памфилов за возлиянием пошел, нормальный же парень, неужели не понимает по-человечески?

Но когда мы подошли к туалету, за деревянной дверью услышали копошение и голоса.

– Дай сюда! – проговорил Памфилов.

Заславский забубнил басом.

– Тогда спрячь, – настаивал Ден. – И не доставай больше.

Илья сжал челюсти, чтобы не рассмеяться, ад покраснел от усердия. Если бы я не знал, что речь идет о бутылке, подумал бы о содомии – что можно делать в туалете, говоря такое? Или о пойманном эксгибиционисте. На душе стало легко-легко от понимания, что Памфилов пытается мне помочь, а не нажраться с Плямом.

Когда я распахнул дверь, все дернулись, повернули головы. Плям перекинул рюкзак, где звякнуло стекло, через плечо и стал похож на шкодливого щенка: голову втянул в плечи, глазками хлоп-хлоп.

Я молча протянул руку и пошевелил пальцами.

– Предупреждал же ведь. Давай бухло.

Заславский зыркнул злобно, но промолчал – кто ж спорит с начальником и работодателем в одном лице? Плям пожевал губами, нехотя сунул руку в рюкзак и достал наполовину пустую поллитрушку то ли настойки, то ли коньяка. Значит, они уже приложились к бутылке.

– Что это? – спросил я.

– Чача, – ответил Плям. – Бабушка делает, настаивает на дубовой щепе. Пожалуйста, не выливай! Это не бормотуха, а дорогая штука.

– Верну после праздника, – пообещал я и забрал бутылку.

В этот момент в туалет ворвался директор и вытаращился на меня.

– Мартынов! Это что такое⁈

Я почувствовал себя дурачком, который обнаружил труп и взял в руки валяющийся пистолет за секунду до того, как ворвалась милиция.

– Это конфискация, – отчеканил Памфилов. – Мы за порядком следим.

– Да-да, за порядком. А ну дыхни! – Директор встал на цыпочки, Ден исполнил его просьбу.

Потом дыхнул я. Результат вызвал у дрэка удивление.

– Это мы с Вовкой, – вызвал огонь на себя Игорь. – Они забрали у нас чачу.

– Кто еще пил? – упер руки в боки директор.

– Только мы, – сказал Плям.

Директор поболтал бутылкой.

– Сколько тут градусов?

– Пятьдесят шесть, – ответил Плям смущенно.

– И вы чуть веселенькие? Ну-ну.

Заславский сделал вид, что покачивается.

Больше ничего не говоря, директор забрал бутылку и ушел.

– Это лучшая бабушкина чача, – пожаловался Плям. – Обидно будет, если выльет.

– Разве что в себя, – утешил его я. – Он ценитель, будет дегустировать.

Когда мы вернулись, я посмотрел на танцующих девчонок и понял, кто еще пил, по заливистому хохоту: Белинская, Семеняк, Зая и… Любка. Уж слишком развязно она себя вела, от смущения и намека не осталось. Ксюха и Юлька привыкли, они на дискотеке практикуют возлияния, а вот способности Заи и Любки противостоять мощному зеленому змею вызывали сомнения.

С высокомерным видом к танцующим приблизилась Баранова. Гниль из нее ушла, но она все равно считала себя выше других, причем во всех смыслах. Как бы невзначай Яна втиснулась в кружок девчонок и задвигалась, но аккуратно, с превосходством, что ли.

Центром внимания была Любка, выплясывающая в середине круга, и довольно ладно, все от нее заряжались азартом, не уставали хвалить Любку. Все, кроме Барановой. Лихолетова прогудела:

– Ты прям как царевна сегодня.

Баранова подхватила в свойственной ей язвительной манере:

– Царевна-лягушка, и кто же тебя поцеловал, что ты преобразилась?

Скачущая Любка чуть не споткнулась. Остановилась, будто подстреленная. Девчонки тоже начали останавливаться.

«Сейчас что-то будет, – подумал я. – Или, еще хуже, не будет ничего, кроме испорченного Любкиного настроения».

А ведь Семеняк и Фадеева помнят, кто Любку поцеловал! И я смутно помню, хоть и был в состоянии аффекта.

Ну, блин, Баранова, ну стерва! Хотелось ее вытащить и прочитать лекцию о человечности. Однако произошло странное: Любка гордо вскинула голову, посмотрела на Баранову испепеляющим взглядом, шагнула к ней и толкнула в грудь – та покачнулась и шагнула назад.

– Больше никто не посмеет меня оскорблять, – прошипела Любка. – Убью. Прирежу. Ясно?

Ясно было всем, аж мне захотелось сместиться к столу и проконтролировать, чтобы Любка не схватилась за нож и не кинулась на обидчицу. К счастью, Баранова считала ее намерение и отступила, бормоча:

– Она еще и припадошная. Тьфу.

Мне стало радостно, что затюканная Любка начала отвечать обидчикам, да как убедительно! И кому – Барановой, которую все боялись. Вспомнилось, как Баранова меня-прошлого тиранила и полкласса под плинтус загнала, и радость моя разгорелась ярче. Я ведь ничего такого Любке не внушал. Неужели просто ненужное платье, которое Натка ненавидела, так изменило человека и придало уверенности? Или придало уверенности отражение в зеркале? Или – вовремя протянутая рука помощи? Нужно будет потом в красках рассказать все Наташке, ей, наверное, интересно, как приняли Любку.

Баранова увидела во мне аристократа-союзника и пожаловалась, заняв свое место:

– Ты это видел? Колхозница наша…

– Ты ее оскорбила, она ответила, это нормально, – отчеканил я. – Чему ты удивляешься?

Я вышел подышать свежим воздухом. Было совсем темно, который, интересно, час? Уже полночь или еще нет? Сюда мы приехали в девять, начинало смеркаться. Стрекотали сверчки, ухала ночная птица, с гор тянуло прохладой.

Все-таки хорошее место я выбрал для рождения, кто бы что ни говорил! Плюхнуться в море после уроков – это бесценно. Оборвать ничейную черешню по пути домой, собрать палые абрикосы – где еще такое возможно? Это я молчу о хурме, поспевающей к холодам.

Как вспомню снежные зимы в средней полосе, так вздрогну. Чтобы куда-то выехать, нужно выходить за час, надо ведь прогреть и откопать машину. Бр-р-р!

Надышавшись, я вернулся в ресторан. К тому моменты почти все съели, остались только некоторые салаты, хлеб и компот, и начались медляки. Родители танцевали друг с другом. Дед кружил Еленочку, дрэк – Веру. Райко танцевали друг с другом. Физрук пригласил красивую маму Заячковской, и та хохотала с его шуток точно, как дочь.

Семеняк кружилась в танце с Заславским. Когда-то они ходили на танцы, и навык остался. Карась осмелился пригласить Кариночку, а я поспешил к маме, которая загрустила.

Потом на танцпол вышли Каретниковы. Я танцевал с Еленочкой, дед – с мамой и отрывался по полной, купался в женском внимании.

Когда народ увидел, что официанты уносят приборы, где осталось много вкусного, все расселись по местам и опустошили тарелки.

Пришло время торта. Сделан он был в форме книги, и водрузили его на учительский стол, куда мы подходили с тарелками. Пекла Вероника, естественно – за деньги, продукты закупал я сам. Торт получился огромным, бисквитно-сливочно-творожным с орехами.

Лика придумала расчертить белую помадку на небольшие квадраты, в которых сама кондитерским шприцем написала пожелания. Где-то были просто монетки, где-то – цветы, а где-то – слова «успех», «любовь», «радость».

Директор резал по линиям, квадратами. Мне досталась «любовь», я посмотрел на Веру, и мне безумно захотелось пригласить ее на танец. Нахлынула какая-то блажь, хотелось поделиться чувствами, но разум давил дурной порыв в зародыше. Ну а толку? Бессмысленно.

Но танцевать я ее все равно приглашу. А за лето постараюсь забыть. Не выбить клин клином – это не работает, просто другим человеком затыкается пустота в душе – а попытаюсь договиться с собой, ведь я-взрослый уверен, что все проходит.

Перед тем, как начать есть торт, я вдруг увидел в слове «любовь» и второе значение, и скосил глаза на Желткову, сидящую напротив в другом конце длинного стола.

Опять начались танцы под современную музыку. Девчонки вышли все, кроме Гаечки. Глядя на ее кислое лицо, я вспоминал: «В дымном зале все танцуют, и моя подруга в такт выделает дозу пота в дискотечный смрад».

Когда пришла пора медляков, Сашу пригласил Минаев, краснея и бледнея, а я побежал к Вере, но ее перехватил директор. Маму танцевал физрук, Кариночку – Памфилов, а я выбрал загрустившую маму Кабанова, подпершую голову кулаком. Она аж расцвела.

Танцуя по большей части со взрослыми, я караулил, когда освободится Вера, и то и дело ловил на себе хищный взгляд Желтковой. Ее по старой памяти никто не приглашал, пришлось Илью подговаривать. Рамиль не танцевал. Может, он и хотел, но стеснялся, потому что был ниже девочек.

Следующая песня – «Офицеры». Не под это хотелось бы танцевать с Верой, но уж что есть. Только я двинулся к ней в другой конец зала, как ее перехватил Кабанов. Я испытал укол ревности. Почему именно она? Ему девчонок мало?

И правда, чего это наши девочки скучают все, кроме Гаечки и Семеняк? Я пригласил сперва Лихолетову, потом Заячковскую. И наконец Вера освободилась! Прям как настоящий офицер, я протянул руку и чуть склонил голову. Вера коснулась моей руки, и мы двинулись по залу под «Энджи» Роллингов.

Восприятие изменилось, сузилось в точку. Нет, схлопнулось до единственно родного лица напротив. Сердце не заколотилось, не бросило в жар, я испытывал приливы нежности, желание обнимать, и еще обнимать, и еще, как перед длительным расставанием навсегда. Как перед марш-броском через пустыню с единственной флягой воды.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю