Текст книги "Разрушенное святилище"

Автор книги: Дэн Ченслор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

Глава 15
Башня

Трибун стоял у края дворцовой башни. Серая каменная плита поднимала его высоко к небу, словно ладонь Бога.

– Я часто прихожу сюда, – произнес он.

Много веков назад, эта площадка предназначалась для обороны дворца. Архитектор задумал расположить здесь стрелков с заговоренными луками, архимагов, которые стреляли бы во вражескую армию за десятки миль, котлы с кипящим маслом, чтобы лить его на головы осаждающих, – но вот уже девять веков замок был погружен в сонный покой забвения, и даже недавняя гражданская война, волей богов или их безволием, не коснулась его. Теперь здесь лежали лишь покрытые пылью камни.

– Ты никогда не замечал, Конан, – чем выше ты поднимаешься, тем более ничтожным чувствуешь себя? – спросил Трибун.

– Пожалуй, – ответил киммериец.

Холодный ветер перебирал складки багряной мантии, стекавшей с плеч Ортегиана.

Он поднял глаза.

– Иногда мне кажется, что, будь я чуть выше, мог бы дотянуться до звезд и потрогать их…

Трибун посмотрел на свои руки.

– Но все мы слишком ничтожны для этого, не так ли?

Правитель повернулся к киммерийцу.

– Я обещал объяснить, почему, – сказал он, подлетая ближе. – Почему замахнулся на место Фогаррида, хотя считаю его более достойным правителем.

Конан опустился на край стены.

– Наш мир подчинен колесу изменений, – произнес Ортегиан. – День сменяется ночью. Вслед за осенью приходит весна. Но есть перемены, которые так велики, что мы их не замечаем.

– Какие?

– Ты много странствовал, Конан, и знаешь – почти у каждого народа есть легенда о Золотом веке. В ту далекую эпоху люди были равны богам. Но со временем мельчали, пока не превратились в нас…

– По-твоему, это не просто сказка?

– Да, варвар. Когда-то, очень давно, народом правили по-настоящему достойные люди.

Такие, как король Оззрик. Ему повиновались не из страха, и не в надежде на выгоду. Люди шли за ним, ослепленные его величием, в надежде приобщиться к тому, что он делал…

Ортегиан поднял единственный глаз к центральной башне дворца – туда, где на барельефе был изображен легендарный правитель.

– Те, кто всходили на трои после Оззрика – я говорю не только о нем, такой цикл повторяется снова и снова, и во всех странах, – эти правители унаследовали не только скипетр, но и уважение народа. Поколение сменялось за поколением, и безумным королям взбрело в голову, что они заслужили эту честь лишь по праву рождения…

Трибун указал рукой к подножию башни.

– По мере того, как аристократия вырождается, народ все меньше верит в нее. И наконец наступает момент, когда толпа, плебс, вскипает уверенностью, что способна сама позаботиться о себе. Опасная и безумная ересь…

Он усмехнулся, перехватив взгляд Конана.

– Ты спрашиваешь, кто я такой, чтобы рассуждать о власти аристократии. Да, в семье Гассиусов все были гончарами. Знаешь, почему меня приняли в Отряд Фениксов? Моя способность передвигать вещи на расстоянии оказалась незаменимой при уборке навоза… Вот с чего я начинал, Конан. И, признаюсь тебе, то, что делаю сейчас, я не могу назвать ни более приятным, ни более чистым…

Трибун окунул взгляд в небо, словно тем самым надеялся обрести хоть крохотную каплю его непорочности.

– Аристократ не тот, кто родился с лазурной кровью, а тот, кто способен увлечь за собой народ. Димитрис, король с родословной почище, чем у дорогого коня, – был в душе ничтожеством, и народ растоптал его, почувствовав вонь, такую же, как ежедневно исторгает сам. Отшельник Фогаррид – кажется, сын ткача…

– Плотника.

– Не суть важно. Он истинный аристократ. Люди шли за ним потому, что увидели в нем величие, которого никогда не будет в них самих…

– Почему же Фогаррид проиграл выборы?

– В этом самое печальное, Конан. Я застал колесо истории в самой нижней точке цикла. Мне досталась бесхребетная Валлардия. Народ разучился подчиняться избранным. Стоит им увидеть того, кто лучше их, как они вскипают от ненависти и спешат втоптать его в грязь.

– Но Фогаррида любили.

– Во время войны. Толпа обожает рушить. Наверное, это единственное, что она по-настоящему хорошо умеет делать. Они пошли за отшельником, – но были готовы идти только до тех пор, пока надо было разрушать. Затем, довольные собой, люди расползлись по норам, словно тараканы.

Пальцы Трибуна сжались, словно он представлял, как давит одно из этих существ.

– Когда их позвали строить! создавать что-то! просто работать! они обрушились на Фогаррида с еще большей ненавистью, чем на Димитриса совсем недавно. Когда избранный говорит сегодня с народом, – толпа затыкает уши грязью, чтобы не слышать его.

Снова налетел ветер.

– Я не потомок Оззрика, – негромко сказал Ортегиан. – Ни по крови, ни даже по духу. Толпа избрала меня, потому что я им близок. Грязный, уродливый гончар, который начал службу стране с того, что собирал навоз фениксов. Сложно поверить, что эти прекрасные птицы гадят так много и с таким крепким запахом…

Он усмехнулся, потом на его лицо снова вернулась скорбь.

– Народ должен пережить много страданий, Конан. Метаться от голода. Утонуть в крови. Только тогда он поймет, что не способен управлять страной. И вновь, смиренно и с благодарностью, склонит голову перед лучшими – такими, как Фогаррид…

Если хочешь что-то узнать – иди на базар, к месту, где собираются женщины набрать из водостока чистой питьевой воды.

Одна бросит слово, вторая ее поддержит. Глядишь, в разговор вступят мужчины. А любопытному только и остается, что слушать, да пытаться отсеять небылицы от правды.

Конан решил спуститься к городским воротам.

В последнее время, все больше людей хотело попасть в столицу, спрятаться за ее крепостными стенами. Простой народ, напуганный падением Храма, готовящейся войной, искал спасения, где мог.

Попав в столицу, беженцы старались найти приют. Кто-то спешил к родственникам, другие искали прибежище на постоялых дворах. Третьи, у кого денег поменьше, тоже не оставались без крыши над головой. Хозяева домов и лачуг – ремесленники, мелкие торговцы, – были не прочь потесниться. Лишние деньги никогда не помешают.

Конан шел по мрачным, пустынным улицам.

Даже Барбра, всегда сидящая у входа своего дома, закрыла двери и окна. По улице не витал запах ее лепешек.

«Надоело кормить солдат даром, – подумал Конан. – А все прочие спрятались по домам, боятся нос высунуть».

Северянин не заметил, как свернул в безлюдный переулок, заканчивавшийся тупиком.

– Эй, Конан, – раздался звонкий девичий голос.

Киммериец обернулся. Посередине широкой улицы, ведущей к следующей террасе города, стояла высокая светловолосая девушка. Несмотря на теплое время, на ней был широкий светло-зеленый плащ.

– Зачем идешь за мной? – мрачно спросил северянин. – Следишь вот уже пару кварталов.

– Люблю, чтобы все было правильно, – рассудительно пояснила незнакомка. – Ладно, думаю, сам уже все понял. Ты здесь никому не нужен.

Она широко распахнула руки. Гладкая бело-розовая кожа сморщилась и приобрела оттенок морской волны. Длинные золотистые локоны встопорщились острыми иглами, шея вытянулась, покрылась зеленоватой чешуей. На щеках прорезались жабры. Челюсти выдвинулись, придавая морде существа вид туповатой упертости. Руки срослись с полами плаща, превратившись в широкие крылья. Тварь с глухим карканьем взлетела и закружилась над Конаном.

– Не нужен, ты здесь в мире живых никому не нужен, пошел прочь, проклятый варвар.

Повторяя это, создание попробовало спикировать на спину киммерийца, но тот был настороже.

Острый меч северянина полоснул по одному из светло-зеленых крыльев. Брызнула алая, похожая на человеческую кровь. Существо пронзительно заверещало и рухнула на землю.

Конан не хотел убивать поверженного врага. Кроме того, хотелось узнать, кто послал за ним монстра.

Киммериец подошел поближе и склонился над телом твари. Но стоило ему поднести руку, как существо выбросило вперед руку-крыло, захлестнув вокруг ног Конана.

Петля, с быстротой молнии связав щиколотки ног, стала со страшной скоростью разворачиваться крепкой сетью, поднимаясь вверх. Тварь издала торжествующий вопль и потащила спеленатое тело киммерийца по мостовой.

Несколько раз Конан больно ударялся головой. Вдруг сеть, стягивающая тело киммерийца, зацепилась за острый камень, несколько дней назад расколотый тяжело груженой повозкой.

Тварь, не ожидая сопротивления, неловко остановилась и повернула голову к жертве. Та не проявляла признаков жизни.

Монстр боялся подойти к лежащему без движения киммерийцу, но сдвинуть его, чтобы вновь поволочь за собой, оказалось непростой задачей.

Сперва нужно было освободить зацепившуюся за камень сеть.

Конан, незаметно для летучей твари, напряг мускулы, и невод, уже надорванный в одном месте, стал расходиться. Киммериец почувствовал, что тенета уже так сильно не сжимают его.

Между тем летучее создание оставалось в неведении: глядя на практически бездвижное тело киммерийца, трудно было понять – жив он или мертв.

Тварь стала медленно подходить к поверженному врагу, крепко удерживая конец плетеной ловушки. В тот же миг, когда враг наклонился над Конаном, киммериец напряг все мускулы, и сеть распалась на мелкие сухие клочки.

Северянин протянул руку, ухватив наклонившегося над ним врага за крыло.

Странное существо не ожидало нападения. Киммериец выхватил меч и занес над головой крылатой твари. Крыло отвалилось и осталось в руках Конана. Тот настиг врага и одним замахом меча снес ему голову.

Тварь упала на мостовую, и камни поглотили ее.

Конан остановился перевести дух и оглядеться. Все было тихо. Киммериец сорвал пучок широких листьев с невысокого куста и вытер с лица начинавшую подсыхать кровь чудовища.

Глава 16
Речные духи

Судьба учит нас тому, чему мы меньше всего хотели бы научиться, – заметил Трибун, подлетая к окну и распахивая тяжелые занавеси. – Что до меня, моей единственной мечтой в детстве было создать вазу, которой бы мог гордиться мой отец. К несчастью, он умер прежде, чем я поступил в учение, иначе как знать…

Неловкая тишина повисла в парадной зале. Никто не решился ответить, ибо поворот судьбы, описанный их правителем, мог привести только к одному результату – Ортегиан остался бы лепить горшки в Нижнем городе, в на королевском троне Валлардии сидел бы кто-то другой.

Возможно, один из них.

– Есть несколько вопросов… – карла задумался. – Как это принято говорить?

Чародей Гроциус, к которому был обращен вопрос, пояснил, вложив в короткий ответ всю изысканность и витиеватость потомственного царедворца:

– Государственной важности.

Никто из собравшиеся не мог быть уверен до конца – на самом ли деле Ортегиан забыл эту формулировку (Трибун и правда подчас позволял выскользнуть из головы деталям и фактам, которые не считал важными), или же слегка подсмеивается над колдуном.

– Вот именно, – с превеликой серьезностью кивнул карла. – Подобно любым государственным делам, они скучны, длинны и совершенно бесполезны как для нас, так и для народа, однако если мы не станем ими заниматься, наша страна рухнет, а мы все окажемся под ее обломками… Знай я, сколь хлопотно быть Трибуном, остался бы чистить навоз в стойлах фениксов.

Он усмехнулся, и вот на сей раз всем было ясно, что это неправда.

Дверь распахнулась, с таким шумом и торжеством, словно с другой стороны ее высаживали тараном, по меньшей мере, человек восемь. Генерал Терранд вошел в парадную залу, на ходу просматривая свитки пергамента.

– Прошу прощения за то, что опоздал, сир.

Как любой человек, который извиняется не искренне, он делал это легко и без запинки.

– Новые донесения с границы с Курсаей.

Жрец Долабелла вскинул голову и спросил с таким видом, словно новости о грядущей войне касались только его лично, остальные же были здесь из пустого, праздного любопытства.

– Что сообщают? – спросил он.

Терранд взглянул на жреца с таким недоумением, будто этот вопрос ему задала цикада, случайно залетевшая внутрь.

Полудракон замер, словно споткнулся. Ему казалась нелепой сама мысль о том, чтобы отчитываться жрецу – вроде генерал и вошел-то в парадную залу только затем, чтобы предстать перед светлые очи Долабеллы и почтительно сообщать ему о событиях в стране.

Но и промолчать было бы неправильно, поэтому Терранд взглянул на Ортегиана.

Тот быстро пришел на помощь.

– В самом деле, друг мой, – произнес он, и своим мягким, порой едва слышным голосом тут же сгладил неловкость. – Нам всем здесь интересно, что сообщают ваши люди.

На самом деле, лазутчики подчинялись непосредственно Трибуну – как и соглядатаи, рыскающие по улицам городов в поисках шпионов. Однако Ортегиан великодушно подарил Терранду честь стать хозяином новостей.

– Послание из Ханрашского форпоста, – ответил полудракон. – Прислали только что, поэтому я и задержался.

– Это на прямой линии от нас до ущелья Мангориза, – пробормотал Трибун.

Он полузакрыл глаза, вызвав в памяти карту долины.

– Если курсаиты перейдут в наступление, их армия должна пройти через Ханраш.

– Да, сир.

– Хорошо…

Ортегиан перевел взгляд на военачальника.

– И что сообщают?

Долабелла был недоволен.

Трибун вел себя не так, как полагалось правителю. Он не проявил ни волнения, ни даже особого интереса к тому, что собирался сообщить Терранд. Тревожные новости из Ханрашского форпоста! Ведь это могло означать, что через пару колоколов вражеские войска атакуют один из приграничных городов.

Жрец не понимал, что беспокоиться не о чем. Будь новости и правда такими важными – Терранд сказал бы все с порога, не став извиняться за опоздание. Значит, речь идет о чем-то не очень срочном.

Но жрец не мог оценить таких тонкостей, и не умел делать из них правильных выводов, – отчасти оттого, что был в дворцовом окружении человеком новым, и еще не успел как следует изучить ни Терранда, ни Трибуна. Будучи правой рукой Гарквануса, он, однако, никогда не сопровождал его на подобные собрания – как и его нынешний помощник не пришел вместе с ним сегодня.

Долабелла хотел даже поторопить генерала, но делать этого не стал, поскольку тот вновь развернул пергамент.

– Странные существа появились на реке после рассвета, – произнес Терранд. – Черепахи с людскими лицами.

Крохотные пальцы Трибуна пробежали по его подбородку. Он всегда делал так, если напряженно думал о чем-то. Военачальник уже начал следующую фразу, но Ортегиан, вдруг быстро наклонившись вперед, спросил:

– Лица были у них вместо морд?

Терранд скрипнул зубами.

Он досадовал на себя за то, что не задал этого вопроса сам.

Наскоро пробежав глазами свиток еще раз, полудракон ответил:

– Лазутчик не сообщает. Надо ждать подробный отчет от командира форпоста.

– А это добрых четыре колокола, – пробормотал Трибун. – Досадно, досадно! Но что же, делать нечего, не ехать же нам самим в Ханраш. Продолжайте.

Долабелла поднял тонкую руку.

– Не понимаю, – произнес он сварливым голосом человека, который всю жизнь привык вещать людям высшую истину, сообщенную ему богами, – и вдруг столкнулся с тем, что не может разобраться в самых простых делах. – Где же еще может быть лицо у черепахи, если не на морде?

Ортегиан с раздражением обернулся.

Он простил Долабелле первую выходку – когда тот вмешался в его разговор с Террандом. Простил и забыл. Но жрец снова прервал разговор, и это уже выходило за всякие границы.

Трибун был очень терпелив и вежлив с теми, кто мог принести государству пользу, однако он не видел ни малейшей причины вести себя так с людьми, которые только мешали другим работать.

Чародей Гроциус кашлянул.

– На панцире, мой милый Долабелла, конечно же, на панцире, – отвечал он. – Если у речной черепахи человеческое лицо, в этом нет ничего необычного. Значит, одна из крестьянских девиц согрешила с духом воды. А им и делать-то нечего, кроме как кувыркаться с низшими демонами, – после того, как наш любезный Терранд увел в ополчение всех мужчин. Но когда глаза, рот и нос оказываются у твари на спине…

Он не закончил и лишь прицокнул языком.

– Это знак мощного колдовства, – сухо сказал Трибун. – Продолжайте, Терранд.

– Их сопровождали мертвецы, сир. Одни шли по воздуху. У других ноги были наполовину в воде.

– Тела или призраки?

– Трупы, сир. Наполовину разложившиеся. Лазутчик твердо уверен – у одного отвалилась кисть руки, и упала в воду. Поднялись брызги. От блазней такого не бывает.

– Тоже плохо, – заключил Ортегиан. – А черепахи, что, напали на форпост?

– Все к этому шло. Над крепостью подняли флаг и трубили к бою. Наш человек видел, как готовились к бою баллисты. Но твари так и не выбрались из воды.

– Вот как? – заинтересовался Трибун.

Ортегиан снова полузакрыл глаза.

– Барьер их остановил, сир. Оказалось, они были по другую его сторону. Река широкая, и солдаты сперва не поняли, что монстрам их не достать. Твари все еще плавали вдоль магической стены, когда лазутчик отправил это сообщение с ястребом. Очевидно, существа тоже не могут справиться с силой преграды, и, так же, как и мы, не видят ее.

– Значит, это не было подарком от курсантов, – заметил карла. – Те, верно, позаботились бы открыть дверь перед своим отрядом. Просто водные духи, потревоженные действием заклинания.

Могло показаться, что доклад окончен, однако Терранд все еще держал свиток раскрытым.

– Две черепахи хотели выбраться на другой берег, – молвил полудракон, чуть понизив голос.

– Да? – Ортегиан напрягся. Единственный во всей комнате, он понял, что сейчас последует самое важное.

– Они не смогли, господин. Барьер удержал их на середине реки.

Трибун поднялся с кресла и заскользил вдоль залы.

– Значит, существуют две стены, – пробормотал он. – Они образуют невидимый коридор вдоль реки. Хотел бы я знать, для чего курсантам это понадобилось…

– Я рад, что ты согласился сопровождать меня, Конан, – молвил Трибун. – Это древняя традиция Валлардии. Перед великой войной правитель должен предстать перед людьми вместе со знаменитым героем или святым… Ты станешь талисманом, символом удачи, которого ждет народ.

Высокая лестница вела их к вершине дворцовой башни.

Черные ступени вздрагивали под ногами идущих, вспыхивали раскаленным всполохом света, и волна алого сияния уходила в стороны, тая в высоких стенах.

– Еще раз хочу извиниться перед тобой за то, что не смог предложить пост военного советника, который ты, без всякого сомнения, заслуживаешь. Но Терранд не простил бы этого ни мне, ни тебе…

Почетный караул, обычно сопровождавший Трибуна, остался внизу. Даже самым доверенным воинам было запрещено приближаться к Цестерце. Честно говоря, Ортегиан был бы рад и вовсе избавиться от эскорта. Тогда, на приеме в честь иноземных гостей, он лишний раз доказал всем, что в состоянии владеть мечом не хуже, а то и лучше других воинов.

Но и здесь новый правитель срывал сладкие плоды с горького древа ошибок своего предшественника. Отшельник слишком приблизился к народу. Он выходил к людям, словно простой смертный, а не как наместник Радгуля-Йоро на земле, – и, как обычно бывает в жизни, получил именно то, чего хотел добиться. Это и стало причиной его падения.

Постепенно народ переставал испытывать к нему тот благоговейный трепет, который вызывали у простых людей короли Валлардии. Да, многие мечтали о свободе, но никто, положа руку на сердце, не знал, что это такое. Людям хотелось, чтобы кто-то по-прежнему руководил ими, решал за них, отвечал за несчастья и неудачи, которых не избежать.

Фогаррид не мог, да и не хотел исполнять эту роль. День за днем он терял ту невидимую ауру, которая окружает лидера и делает его таковым.

Ортегиан понимал, что не может позволить себе допустить такую ошибку, – поэтому окружал себя внешними призраками величия, которые презирал сам и считал ничтожными.

Одним из них была Цестерца – летающая платформа, ждавшая их в дворцовой башне.

– Люди до сих пор верят, что только потомок Оззрика может коснуться ее и не умереть, – заметил правитель. – И подчинится она не всем из них. Лишь тому, в ком ощутит силу и величие древнего короля.

Он посмотрел на свои руки.

– Стоило мне дотронуться, как она взмыла в воздух. Стоит ли говорить, после этого народ полюбил меня еще больше… Для них это было знаком, что я достоин сесть на трон валлардийских монархов. Бедные глупцы, они не подозревают – каждый из них способен оседлать Цестерцу. Она готова служить тем, кто достаточно храбр или безумен. Ко мне, скорее, относится последнее…

Холодный ветер ударил в лицо Конана, заставив прищурить глаза.

Они оказались на вершине одной из башен.

– Время от времени, я летаю над городом, – пояснил Трибун. – Сомнительное удовольствие, признаюсь, – постоянно боюсь упасть.

Ортегиан усмехнулся.

– Не самые подходящие мысли для человека, который парит над людьми, словно бог? Иногда я спрашиваю себя – боится ли Радгуль-Йоро… И если да, то чего.

Ноги Конана скрипнули на обломках камня.

– Вот, рассуждаю тут о богах, а сам стану сейчас метельщиком, – заметил Трибун.

В первый момент киммериец подумал, что собеседник шутит.

Ортегиан сложил руки на груди, медленно воспарив над каменным полом. Его глаза наполовину закрылись и приобрели далекое, отсутствующее выражение, – как в те моменты, когда он фехтовал с новобранцами.

Маленькие вихри взметнулись на серых плитах. Они подхватывали лежавшую на полу пыль, играли с маленькими каменными осколками, поднимали ввысь и, смешивая, превращали в темное облако. Копан видел такие в Челпашской пустыне – но те, в сотни раз больше, были созданы природой или капризом богов, а не волей человека.

– Слуг сюда не пускают, – пояснил Ортегиан. – Считается, будто они недостойны даже взглянуть на Цестерцу. На самом деле, настоящая причина в другом, – кому-нибудь непременно захочется дотронуться до летающей плиты, несмотря на зловещее предание. Или же это произойдет случайно. Тогда легенде конец, а вместе с ней и мифу об избранности короля.

Кружащиеся потоки воздуха поднимались все выше, унося с собой пыль и обломки камня. Добравшись до края башни, темное облако начало снижаться, пока не скрылось из глаз.

– Там, чуть ниже, небольшой балкон, куда никто не выходит.

Трибун отряхнул руки, словно выносил мусор именно ими, а не усилием разума.

– Неприятно, конечно. Все это придется заметать одной из горничных. Не люблю оставлять начатое на полдороги, но другого выхода нет…

Они зашагали дальше, по небольшому каменному мостику, соединявшему две башни.

– Раньше здесь убирались рабы, – пояснил Ортегиан. – Потом их убивали. К счастью, Фогаррид успел отменить рабство. Оно и так стоило Валлардии слишком дорого. Наши угодья заброшены, горожане нищают. Невольники трудились плохо, да у них и не было причин стараться. А мой любимый народ вообще разучился брать в руки что-нибудь, кроме куска хлеба да кубка вина…

Конан понял, о чем умолчал его собеседник. Если бы отшельник не издал такого указа, это пришлось бы сделать его преемнику. А такой шаг, без сомнения, сильно разочаровал многих землевладельцев и других богачей.

Трибун разгадал мысли Конана.

– Самим рабам, впрочем, тоже пришлось несладко, – произнес он, словно в ответ на невысказанные слова киммерийца. – Как ни парадоксально, но они тоже разучились работать. Одно дело, трудиться из-под палки, и совсем иное – найти в себе силы, чтобы терпеть те же лишения, но уже по доброй воле. Свобода – великое испытание, друг мой, и мало кто способен его пройти.

На их пути попалось несколько камешков, и Трибун отправил их вниз.

– Когда ни поднимусь, такое впечатление, словно и не убирал в прошлый раз, – пробормотал он. – О чем мы говорили? Ах да. Знаешь, я не раз слышал о том, что освобожденные сами приходили к своим прежним хозяевам и просили снова забрать их в рабство.

Тяжелая бронзовая дверь закрывала вход во вторую башню. Попасть сюда можно было только через узкий каменный мостик, по которому только что проследовали Конан и его спутник. Птица Харгред, выкованная кузнецом на широких створках, щерила клыкастый клюв и распахивала крылья, похожие на листья проклятого черного луба.

Широкая площадка открывалась перед порогом, и Трибун, прежде чем подойти к замку, привычным движением смахнул с нее пыль и обломки камня.

– Дворец крошится, – деловито сообщил он, словно они пришли осмотреть, амбар с квашеной капустой, а не собирались взойти на летающую Цестерцу. – Я сотни раз говорил Гроциусу, что это от защитных заклинаний. Кой прок в магической броне, если из-за нее на нас однажды потолок свалится? Но он не желает слушать…

Ортегиан подлетел к дверям и приложил ладонь к лицу птицы Харгред.

– Знаю, в Офире давно уже разработана магия, которая не разрушает стены. Очень дорогая, а, главное, надо долго упрашивать местных чернокнижников.

Замок щелкнул, и створка начала открываться.

– Ее и правда могу открыть только я, – пояснил Трибун. – Конечно, не потому, что я избран… Вернее, я избрал сам себя, когда поручил Гроциусу наложить на дверь новое заклятье…

Правитель на мгновение задумался, и Конан понял, о чем размышлял Ортегиан. Стал бы чародей помогать ему, имей тот сам хоть малейший шанс завладеть троном Валлардии? К несчастью для колдуна, люди не смогли бы принять в качестве своего короля живую голову. Трибун хоть и был безногим карлой, но все же почти походил на человека.

– И давно надо съездить в Офир, и понимаю, что пора, да все времени нет, – рассказывал Ортегиан, зажигая шандалы на стенах. – Так всегда бывает – навалятся срочные дела, а ты думаешь – ну потом, потом, а так и выходит, что до главного никак руки не дойдут.

Летающая Цестерца оказалась весьма неказиста.

Конан повидал много, и уже, казалось бы, не должен был ничему удивляться – а все же платформа не оправдала его ожиданий. На память пришли слова, которые любит повторять Корделия – сильный человек ничего не ждет, поэтому не бывает разочарован.

– Угу, – совсем по-простонародному подтвердил Трибун. – Снизу-то она кажется красивой. А здесь…

Цестерца представляла собой толстую гранитную плиту – грубо отшлифованную, и почти без отделки.

Сверху на ней угадывался герб Валлардии, и то, лишь если присмотреться как следует. То ли мастер решил, что негоже топтать патриотический символ, пусть и монаршими ногами, – то ли просто лень стало изображать то, чего и так почти никто не увидит.

– Про ее облик тоже есть легенда? – предположил Конан.

– А как же, – карла, кряхтя, взгромоздился на плиту.

Киммериец понял, что могущественная магия, окружавшая Цестерцу, частично лишала Ортегиана сил, поэтому, находясь рядом, тот не мог летать так же быстро и легко.

– Создайте правителя, а уж мифы вокруг нарастут сами, как грязь в купальне… Но чего же ты стоишь, Конан? Лезь сюда. Перила не предусмотрены, как и лестница.

Северянин взобрался наверх, а Трибун пояснил:

– Королей, конечно же, рабы поднимали на паланкине.

Киммериец выбрал место так, чтобы оказаться позади Ортегиана, и теперь ждал, что тот поднимет Цестерцу в воздух. Но правитель с мягкой улыбкой покачал головой.

– Попробуй ты, – молвил он.

Конан не имел ни малейшего представления о том, как управлять летающей платформой. Однако он почувствовал, что не время задавать вопросы. Северянин расслабился, ощутив, как все его тело открывается мирозданию. Его разум стал чист и прозрачен, и в нем осталось только одно слово:

– Небо!

Киммериец не мог сказать, как все произошло.

Тяжелая плита дрогнула, и внезапно воспарила под ними, так легко и свободно, словно совсем ничего не весила. Массивная створка затворилась сама собой, пропустив их, замок щелкнул, и птица Харгред провожала Цестерцу немигающим взглядом.

– Что в этом сосуде? – спросила Корделия.

По взгляду, которым угостил ее чародей, можно было прочитать ответ:

Ничего такого, что ты бы смогла понять.

Над низким алхимическим столом, черным от капель пролитой кислоты и изгрызенным повсюду осколками заклинаний, которые порой вырываются из сосуда даже у самого опытного чародея, – поднималась узкая прозрачная колба, наполненная густым туманом.

– Все же удалось отколоть кусочек барьера? – спросил Конан.

Гроциус улыбнулся, как специалист, получивший похвалу от такого же знатока.

– Уверяю, это было совсем непросто, – отвечал он. – Будь у меня руки, я наверняка лишился бы их – возможно даже, вместе с плечами и кусками торса. Как видишь, дорогая Корделия, в том, что у тебя нет тела, есть и свои преимущества – ты не можешь потерять его снова…

Ни Конан, ни аквилонка – к радости для себя – не могли похвастать таким преимуществом, поэтому колба с клубящимся туманом не вызывала у них такого же восторга, как у чародея.

– Я принес в жертву четырех грифонов, – продолжал Гроциус. – Каждый из них перед этим сожрал трех девственниц. Возможно, с девицами-то и вышел перебор, – взрыв был таким сильным, что сжег всех моих учеников, которые сопровождали меня… Жаль, я потратил много времени, пытаясь научить их основам магии. К счастью, остались другие.

Туман в колбе начал темнеть, как предгрозовое небо.

Чародей пояснил:

– Некоторые верят, что могущественные чары раскрывают свои тайны лишь тем, кто готов пожертвовать ради этого чем-то важным… Или кем-то. Поэтому, дорогая Корделия, пожалуйста, держитесь подальше.

Конану он этого не предложил, как и дорогим не назвал.

Облачка тумана сгустились в хрустальных объятиях колбы, вспыхнули и превратились в оскаленный белый череп, который, сверкнув обсидиановыми глазницами, оскалился в зловещей гримасе.

Корделия испуганно вскрикнула, – поскольку именно этого от нее ждал Гроциус, что же до киммерийца, то он знал, – зловещее изображение появилось не внутри колбы, а на ее стенках. Этот нехитрый фокус сотворил сам, колдун, чтобы произвести впечатление на зрителей.

– Ты когда-нибудь пытался изучать магию, Конан? – спросил Гроциус, поднимая со стола большую реторту, наполненную темной бурлящей жидкостью. Она кипела, хотя все горелки оставались потушенными, и Конан понял – перед ними кровь алой вивверны, которая начинает бурлить, только соприкоснувшись со стеклом.

– Нет, – отвечал киммериец. – И сомневаюсь, что у меня есть к этому задатки.

– Напрасно, – заметил Гроциус, и северянин к своему удивлению понял, что чародей сказал это не из желания польстить своему собеседнику (а царедворцы делают это, как известно, почти по привычке, вряд ли осознавая, кому и какие делают комплименты). – Я чувствую в тебе большую жизненную энергию…

Кровь вивверны вскипела, и колба начало плавиться. Прежде, чем магическая жидкость пролилась, Гроциус поднес ее к большой чаше, в которой уже лежали череп балакра и три пера феникса. Крупная капля расплавленного стекла упала на них, заставив сразу же почернеть, а затем и вся жидкость обрушилась в широкий сосуд сверкающим водопадом.

– Эта черта столь редко встречается в людях, – продолжал чародей, – что при обучении колдовству ей почти не уделяют внимание. И правда, нет смысла требовать у ученика качеств, которых нет почти ни у кого. Однако такой подход приводит к…