Текст книги "Разрушенное святилище"

Автор книги: Дэн Ченслор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)

Конан много раз говорил девушке, что нападать со спины нечестно, а она всегда отвечала:

– Кто ж ему виноват, если он так растопырился.

Клинок аквилонки когда-то был прозрачным, словно слеза ребенка. Его изготовили из большого куска алмаза, а рукоять создали из волшебного льда.

Впрочем, это оказалось ошибкой.

Мощное заклинание Пламени разрушило чары, наложенные на меч. Лед растаял, опаляя руку воина, и оружие выпало из обугленных пальцев. После гибели хозяина, оно несколько веков хранилось в лавке торговца.

Никто не решался приобрести клинок, который в первом же бою подвел своего владельца.

Корделия купила его, не задумываясь.

За несколько дней перед этим, она убила трехглавого минодрака, и заказала рукоять из одного из черепов твари. Ненависть, которая бурлила в сердце чудовища при жизни, наполнила прозрачный клинок, сделав его иссиня-черным. Кузнец пришел в ужас, справедливо решив, что испортил древнее оружие, и уже собрался бежать из города вместе со всей семьей – к брату, в Аргос.

Его спасло лишь то, что Корделия, будучи столь же аккуратной, сколь и воспитанной, по ошибке пришла к нему на день раньше, чем было условлено. Стоит ли говорить, что в новом обличье меч понравился ей еще больше, и девушка щедро отблагодарила оружейника, – который чуть не сошел с ума от радости и облегчения.

Заговоренный клинок рассек полухортара надвое, превратив его в два окровавленных куска плоти. Почти в то же мгновение, девушка нанесла второй удар, лишив головы другое чудовище.

Конан взмахнул булавой, но на этот раз монстр оказался быстрее. Острые зубы твари вцепились в руку киммерийца. Ощущение было таким, словно к запястью поднесли факел. Еще один монстр спикировал на него сверху, нацелившись в шею.

Киммериец пнул первого тяжелым ботинком, отбросив его далеко в сторону. Затем вонзил обгрызенную рукоять топора в распахнутую пасть второго.

Простой деревянный штырь не мог причинить твари особого вреда, но на мгновение отвлек ее внимание. Конан с размаху ударил чудовище палицей, и услышал, как трещат переломанные кости.

Мертвое тело упало на тропу.

Когда Конан обернулся, полухортары исчезли.

В нескольких местах земля обуглилась и дымила. Корделия замерла с окровавленным мечом, – видно, стоявший перед ней противник внезапно исчез.

Твари отступили так же быстро, как и появились.

Глава 6
За Невесомыми Водами

Сагурн только закончил плавать в чистом бассейне. Им могли пользоваться только те, кто достиг чина сержанта и выше. Офицер сидел возле стены, отгораживающей казармы ополченцев от остального уровня.

После лепешки, съеденной у разгневанной торговки, есть не хотелось, и он наслаждался отдыхом, из-под приспущенных век наблюдая за толкотней селян возле огромных дубовых бочек с водой.

Они оскальзывались на мокрых камнях, вырывая друг у друга деревянные черпаки, мальчишки и юноши, не видевшие ничего, кроме своего жалкого села.

«Такого же, как мое, – лениво подумал Сагурн, вдавливая обнаженную спину в ноздреватый и легкий камень, что добывали в нижнем городе. – Хотя нет, мое было еще более убогим».

Промелькнувшая мысль вдруг нежданно и не желаемо воскресила вид Тухлых Болот, на которых он вырос. Ржаво-оранжевая бескрайняя поверхность, затопившая площадь перед последним на востоке хребтом Языков Пламени.

Она была гибельна для людей и зверей, не давая подступиться к горам, наполненным благоуханием пронзительно чистого и здорового воздуха. Рожденная болотами, у подножия гор текла широкая и светлая река – Невесомые Воды. Ее невозможно было переплыть, так легка была странная вода, в которой тонула даже пушинка.

В каждом поколении появлялись храбрецы, стремившиеся преодолеть преграду, по они исчезали, опускаясь на неизмеримую глубину, выхода из которой не было. Плавать в реке было все равно, что попытаться плыть по воздуху, бросившись со скалы.

Болотные люди не поддерживали связи с внешним миром, только староста, провожаемый до границы топи, посещал раз в зиму село, находившееся на суше в десяти днях пути. Жители Тухлых Болот соединялись на короткое время парами между собой, нередко порождая отталкивающих, отвратительных уродцев. Как почти все дети, Сагурн не знал отца.

Мать, похожая на остальных женщин – сухих, высоких, с продолговатыми глазами и длинными густыми волосами, кишащими насекомыми, была с ним до того дня, как мальчик стал на ноги. После этого ребенок считался общим достоянием, которым никто особенно не дорожил.

Постепенно он научился драться с другими, такими же одинокими созданиями, из-за куска лепешки и огрызка болотной тыквы, найденной в топи тушки погибшего или умершего от старости варса, толстого безобидного зверька.

Соперники, старшие мальчишки и девчонки, бывшие нередко сильнее парней, сперва просто отталкивали его с дороги ногами, однако невесть откуда появившаяся в нем сила и особое, изощренное умение найти слабое место противника, поставили его впереди ватаги.

Повзрослев, вместе с мужчинами он добывал среди ядовитых испарений болотные бриллианты, особо ценимые во Внешнем Мире.

Староста оставлял добычу в ближнем селе и возвращался, ожидая вместе с остальными на границе болот носильщиков, которые приносили на спинах мешки с провизией, дешевыми тканями, металлическими ножами и другими необходимыми вещами.

Довольные, они расходились, при этом болотные люди оставались в неведении относительно того, что за свой опасный промысел получали тысячную часть стоимость камня.

Жаркий ветер качнул цветущее дерево над ним, осыпая коричневую блестящую пыльцу на короткие белые штаны и карие огромные глаза, которые он не хотел видеть, пряча на дне памяти, вновь смеялись перед ним.

Сердце его, ударив сильно о ребра, на миг остановилось, и воспоминания, двадцать зим назад приносившие острую, нестерпимую боль, постепенно заглаженную временем, но не ушедшую, вырвались из-под замка его воли.

В горах, за Невесомыми Водами, жило племя отщепенцев, не только презираемых болотным обществом, но и возбуждающих в нем страх, граничащий с ужасом перед подземными демонами тьмы. Когда великий бог солнца – Грос заселил землю людьми, он запретил им совокупляться с другими существами, уже живущими там.

Но люди ослушались бога, преступив запрет и уже сами породили племя арков, соединяющих в себе черты человека и демона, а иногда зверя. Они потеряли не только облик, но и сущность тех, от кого произошли, многие были безобразны и бессловесны, искра разума не светилась в мутных глазах, они бродили в горах, поедая траву и грибы.

Но были среди них те, кто одним из родителей имел речного, горного или подземного демона, не только похожие на людей, но прекраснее их. Они обладали многими магическими свойствами, что приводило человека в ужас.

Только порождения демонов могли перейти Невесомые Воды, а потому на берегу всегда дежурили болотные часовые, опасаясь того неведомого зла, что способны принести с собой ослушники Гроса.

Однако арки никогда не пытались пробраться в становище, лишь изредка мелькая среди стволов деревьев и кустов, растущих на склонах гор.

Сагурн вспоминал, как впервые увидел ее, такую прекрасную, каким никогда не мог быть человек. Светлые волосы развевал ветер, и они поднимались легким облаком над ее головой, не то что грязные, слипшиеся волосы болотных женщин, висящие неподвижными прядями.

Глубокие карие глаза сначала были испуганы и серьезны, а потом смеялись, так искренне и доверчиво, что исчез и его страх перед созданием, считавшимся зловредным и смертельно опасным.

Она переходила через реку, и всю ночь влюбленные, скрываясь от часовых, прятались на болотах, которые в ее присутствии становились прекрасными. Почему, почему не решился он бежать вместе с нею, так легко и просто – она могла перевести через Невесомые Воды любого, достаточно было держаться за руку девушки.

Он проснулся ранним утром после бессонной ночи счастливым, не сразу поняв, что бьет барабан жреца. Это случалось нечасто, только в случаях крайней опасности или торжественные дни принесения жертвы богу. Он вышел из плетеной хижины еще улыбаясь, и некоторое время улыбка, застыв, не покидала лица несмотря на ужас увиденного.

Она билась, обнаженная, среди молчавшей толпы, удерживаемая четырьмя мужчинами. Обрывки легкого зеленого платья валялись рядом, пропитанные болотной жижей, а прекрасное тело стало достоянием любопытства, источаемого обступившим стадом. Так позже, заходясь криком, обзывал своих соплеменников Сагурн.

Он бросился вперед, сминая стоявших позади, но врагов было слишком много. Он выл и кусался, чувствуя горячую кровь, стекающую по лицу, страшную боль от ударов, удушье от наброшенной на горло веревки. Даже связанный, удерживаемый пятеркой мужчин, зажавших в руках концы веревок, позволяющих держать его на расстоянии, он бился, изрыгая хулу на бога, его служителя и своего народа.

Разъяренный шаман, захватив горсть мха вместе с болотной грязью, вбил ее в рот Сатурна, превратив его крики в беспомощное хрипение.

Черный камень, похожий на гигантский фаллос, устремленный к небу, веками изображавший бога, обагрился алой кровью, и последние слова, повторяемые возлюбленной до тех пор, пока сознание не оставило ее, были словами любви, на которые он не мог ответить.

Это воспоминание стало одним из горчайших в жизни юноши. Огромные карие глаза возлюбленной, остановившиеся на его искаженном лице, не с просьбой о помощи – она понимала, что он бессилен, ее нежный голос, звучавший почти спокойно, и его сдавленное сипение в ответ. Поняв, что конец неизбежен, она перестала сопротивляться, невзирая на свою наготу, все пыталась выпрямиться с достоинством, несмотря на удары плетью, которыми осыпал ее впавший в неистовство жрец.

Пленница видела, что Сагурн не мог ответить, и потому старалась лишь, чтобы он услышал ее последние слова. Неразумное, нелепое чувство вины за свое молчание терзали его душу на протяжении всех прошедших зим. Ему казалось, что девушка умерла одинокой, а он предал ее в смертный миг.

Лелия была еще жива, топор шамана взлетел и отрубил пленнице голову. Рука Кродана запуталась в золотистых волнах волос, и старец судорожно дергался, пытаясь освободиться. На лице его появился страх.

Ужас охватил собравшихся – демоница не желала отпускать служителя бога. Вырвавшись наконец из шелкового плена, тот осыпал девичью голову черным магическим порошком. Колдовство не позволит нечисти возродиться. Потом с видом торжества мерными ударами ритуального топора отрубил жертве ноги и руки.

Сагурну хотелось упасть на землю, вжаться в пружинистый мох, превратиться в него, исчезнув навеки из мира людей, но натянутые веревки удерживали на месте. Подручные жреца, сжимая одной рукой амулеты, другой сложили части тела в плетеную корзину, и толпа потянулась за Кроданом, выкрикивающим заклинания, отводящие беду.

Голову Лелии бросили в Бездонное Око, как называлась круглая, никогда не зарастающая тиной водная прогалина среди ржавой болотной поверхности. Даже старожилы, для которых не было тайн на болотах, редко отваживались подходить к нему близко – Око могло неожиданно вытянуть длинный отросток, выдернуть опору из-под ног неосторожного и увлечь его в бездонную пропасть, откуда не было спасения.

Некоторое время светлые волны волос плавали на поверхности, по затем топь ухнула, втягивая их в себя и вновь замерла. Тело и конечности разбросали но периметру селения, чтобы подобные демонице не явились к людям.

Сагурн передернул плечами – кожа вдруг вспомнила боль, испытанную тогда, во время последовавшего за казнью наказания. Его пороли той же плеткой, пропитанной кровью девушки. Он не сопротивлялся, находя в этой обжигающей боли некоторое утешение, как будто, смешивая кровь свою и Лелии, он разделял, почти облегчал ее страдания.

Он ощутил прикосновение толстых ветвей колючего дерева, из которого соорудили для ослушника клетку. Там невозможно было ни лечь, ни выпрямиться. Дети, впрочем, от них не отставали и взрослые, толкали его заостренными палками, плевали, обливая нечистотами.

Шаман требовал покаяния и через месяц добился смирения ослушника. Когда клетку открыли, он не мог двигаться, и несколько мужчин отволокли юношу к подножию черного камня, на котором еще виднелись следы ее крови. Он ничком пролежал перед алтарем целый день, и болотные люди одобрительно кивали головами, видя, как усердно ослушник замаливает свой грех перед богом.

Той же ночью он обошел село, собирая останки Лелии и заворачивая их в свою единственную ценность – кусок тонкого расписного холста, полученный от старосты за особо красивый найденный им алмаз. Безбоязненно он подошел к самому краю Бездонного Ока и опустил в него свою ношу, сопроводив погребение словами любви, которые Лелия так и не услышала в страшный миг.

В хижине своей он взял лишь тонкий нож, которым, предварительно разбудив, перерезал горло жрецу и его помощникам. Трупы их он сволок к подножию камня. За ними последовали мертвые тела тех, кто держал его и выкрикивал проклятия умирающей девушке. Стоя перед камнем, в уверенности, что разговаривает с богом, Сатурн произнес.

– Напейся крови, ты, кровожадная тварь. А если ты так силен, как о тебе болтают, то порази меня за хулу.

Весь в крови, зажав в руке нож и раскинув руки, он постоял немного, запрокинув лицо к черному небу, и вдруг громко и презрительно захохотал скрипучим, страшным смехом, не опасаясь, что кто-то может услышать его.

Перед рассветом он навсегда покинул селение болотных людей. Никто не посмел остановить его, когда он шел единственной дорогой, соединяющей мир болотников с внешним миром.

Сила и безудержная смелость позволили ему стать наемником, потом задержаться в столичном войске. Он ничем и никем не дорожил, не почитал в душе ни благодетельных, ни зловредных богов, приравнивая всех к демонам и монстрам, которые существовали на земле и с кем при случае можно было не только сразиться, но и победить. Да и вообще втайне считал, что сердце его мертво, душа давно покинула этот земной дом, соединившись с духом Лелии где-то в просторах неба, где нет пи богов, ни людей.

«Да это и не может быть иначе, – подумал он, упруго поднимаясь с обрубка дерева, на котором сидел, – имея душу, нельзя было бы делать то, что я совершал все эти зимы, жестоко и безразлично».

Глава 7
Столица

Киммериец дотронулся до наруча на своем запястье.

Толстая кожа почти полностью приняла на себя укус полухортара. Наверное, яд действительно был очень сильным, если даже простая царапина отозвалась в теле такой болью.

Несколько недрагоценных камней украшали защитный браслет. Когда-то их благословили жрецы Митры, и теперь сила амулета вытягивала отраву из пореза на руке Конана. Через несколько колоколов рапа полностью затянется.

– Думаешь, они ждали нас? – спросила Корделия.

– Возможно, – ответил Конан.

Он хотел сначала переговорить с Фогарридом, и лишь потом делать предположения.

Узкая тропа, ведшая от Портала, незаметно подкралась к широкой шумной дороге, по которой ехали всадники, арбы и подводы.

Высокий шемит вел на поводу крошечного дракона, – по всей видимости, собирался продать богатому купцу. В последнее время, среди торговцев стало модно держать у себя этих крылатых тварей – говорили, что они охраняют дом лучше, чем трехголовые псы и даже медузы. Впрочем, знатоки поговаривали, что это поветрие скоро пройдет – ни один крылатый змей не может сравниться с хорошо обученным цербером.

В старой, поскрипывающей телеге ехали деревенские красавицы, а с ними их заботливые мамаши. Последние то поправят дочурке платок, прикрывающий точеную шейку, то еще раз расчешут волосы, то украсят прическу булавкой с фальшивым изумрудом. Глядя на них, нельзя было не восхититься силе родительской любви, если не знать, конечно, что девушек везли в городской бордель, где их продадут за весьма скромную цену.

На обочине ссутулился бард, перебиравший струны старенькой лютни. Его голос, наверное, в прошлом ублажал слух императоров и эмиров, – но теперь, надтреснутый и печальный, мог сгодиться разве что для толпы, что собиралась возле городских ворот в ожидании, пока их пропустят.

Сказитель вел нехитрую, но весьма поучительную историю о добром купце, по соседству с которым жил землепашец. Копан и Корделия оказались в самом конце толпы, собравшейся возле городских ворот, поэтому не могли его слышать.

Бард весьма потешно изображал пахаря, который довольствовался кусочком хлеба и глотком воды из ручья, – а зрители покатывались со смеху, ибо каждый из них прекрасно знал одного, а то и двух подобных героев в своей деревне.

Нехитрая баллада понравилась слушателям, многие хлопали и хвалили, да вот, к несчастью, почти ни у кого не оказалось с собою денег, – Причину, странное стечение обстоятельств, если учесть, что все они ехали в столицу! – поэтому лишь два или три динара упали в глиняную плошку барда.

В это время как раз клацнули зубами городские ворота, и люди поспешно двинулись в их сторону, позволив певцу вдосталь налюбоваться своими спинами.

Раздались крики боли и страха – а вслед за ними радостный смех, ибо ничто не радует человека больше, чем несчастье, случившееся с кем-то другим.

Несмотря на то, что городские ворота стояли здесь вот уже шесть веков, и исправно распахивались каждое утро, чтобы столь же гостеприимно затвориться вечером, – всегда находилось несколько приезжих, которые становились к ним слишком близко. Бедняги думали, что так получат возможность быстрее оказаться в городе, и им не хватало сообразительности спросить себя – почему же все остальные не спешат оттеснить их, а, напротив, держатся в отдалении.

Тяжелые створки, распахиваясь, могли сбить с ног, а то и покалечить. Вот и сейчас, один человек лежал на земле, держась за ногу, по всей видимости, сломанную, другой же согнулся, обхватив руками окровавленное лицо.

– Больно? – издевательски хохотали в толпе. – И будет больно, если не смотреть!

Однако смельчаки тут же поджали хвост и поспешили спрятаться за спинами других, поскольку над толпой ястребом пронесся голос стражников:

– Назад, назад! Именем Трибуна!

Сложно было судить, что именно вершилось в сей момент этим славным именем, – возможно, его молитвами лилась кровь из покалеченного лица бедняги, или грозно топорщились усы гвардейца.

Как бы то ни было, толпа поспешила сделать еще пару шагов назад, – и хотя при этом кое-кому наступили на ногу, нового смеха не последовало – как известно, стражи порядка чувством юмора не обладают, ибо иначе не стали бы этот порядок стеречь.

– По одному! В линию! – рычал стражник, словно обращался к невольникам, а не к гостям славного города, приехавшим сюда подчас издалека, чтобы оставить здесь много денег, а у себя – приятные воспоминания о путешествии.

Впрочем, для слуг народа нет большего врага, чем народ, ибо он самым своим присутствием напоминает им, что они – слуги.

Большинство людей уже не раз были здесь и знали порядок. Гости города выстраивались в ряд, оттесняя друг друга, и вот теперь становилось ясно, что самые хитрые как раз и оказались впереди очереди.

Люди могли позволить парочке бедолаг лишиться ноги или носа, на потеху собравшимся, – но теперь, когда надо было попасть внутрь как можно скорее, привычно помогали новичкам занять места.

Такова толпа – обучи ее пару раз, и она сама станет для себя и надсмотрщиком, и экзекутором.

Ворота в город были широко распахнуты – но это гостеприимство было всего лишь ложью, давно привычной для тех, кто часто общается со слугами парода. За тяжелыми створками оказалась прочная толстая решетка, которая преграждала путь не менее надежно, чем металлические пластины, – однако давала гостям возможность полюбоваться на узкие улочки столицы и возносящийся к небу храм Радгуль-Йоро.

Это была достойная награда за их долгое путешествие. Однако чтобы войти внутрь, им предстояло еще и заплатить пошлину.

Шестеро стражников расположились по другую сторону решетки. Каждый держал в руках острую пику, на случай, если кто-то из гостей забудет о правилах приличия или попросит почесать ему пузо. За их спинами расположилось еще столько же солдат, с заговоренными арбалетами. Эти бойцы прошли особую тренировку, и теперь могли стрелять сквозь отверстия в решетке столь же легко, как если бы ее вовсе не было.

По толпе собравшихся пробежал легкий ветерок ропота. Стало ясно, что те, кто не приезжал в столицу несколько месяцев, видят такие приготовления впервые. Однако даже местные были удивлены, когда за поворотом кривой улочки появилось шестеро человек в синих мантиях магов. Каждый из них держал в руке толстую цепь, крепившуюся к металлическому ошейнику.

– Кофские мантикоры! – пронеслись среди людей пугающие слова.

Огромные львы, с черно-золотой гривой, и широкими драконьими крыльями настороженно поводили носом и фыркали, недовольные людским гомоном и запахом сотен тел. Чародеи негромко говорили что-то, – возможно, читали заклинания, или же обращались к тварям на понятном только им языке.

Голос десятника вновь прорезал нестройный гул.

– Выложить талисманы и другие магические предметы!

Одна из мантикор рванулась на своей цепи, встав на дыбы и оскалив пасть.

Люди переглядывались. Кто-то потянулся за пазуху, чтобы вытащить талисман, который носил на шее. Другие, напротив, лихорадочно думали – как спрятать запрещенные к ввозу колдовские товары.

– Боюсь, нас не впустят в город, – пробормотал Конан. – По крайней мере, с нашим оружием. А расставаться с мечом я не собираюсь…

Корделия хмыкнула.

– Есть много способов отрезать дракону хвост, – сказала она.

Сложно было судить, что именно собирается предложить девушка, а Конан подозревал, что и вовсе не хочет этого знать. Однако решение, как часто бывает, пришло столь же внезапно, сколь неожиданным оказалось вставшее перед ними препятствие.

Высокий молодой человек ехал через толпу на белом коне.

У него было тонкое, слегка изнеженное лицо аристократа, черные курчавые волосы и проницательные глаза. Последние, впрочем, казались немного выпученными, и это портило общее впечатление, которое производил его облик.

Подбородок всадника одни могли бы назвать безвольным, другие решительным. И эта двойственность как нельзя лучше характеризовала самого молодого человека – чувствовалось, что в каких-то вопросах он готов стоять до конца, а в других сразу смирится с поражением, и сложно было определить, где он проводит черту между ними.

– Немедий, – процедила Корделия. – Вот кто нас проводит.

Казалось, что молодой человек полностью погружен в себя, как жареные цуккини в тесто, однако его темные внимательные глаза сразу же выхватили из толпы киммерийца и его спутницу, и аристократ направил своего коня к ним.

– Конан, – произнес он. – Корделия. Рад, что вы все же смогли приехать. Я слышал, гонцы так и не смогли вас найти и потому не передали приглашение. Хорошо, раз это не так.

Ни северянин, ни девушка не получали никаких писем, однако объяснять это вряд ли стоило, да и Немедий не был расположен слушать. Взглянув на небо, аристократ заметил:

– Мы и так опаздываем. И почему вы пешком? Не страшно, – продолжал он, не дав собеседникам ответить, – здесь же, на заставе, вам выделят лошадей.

И, обернувшись к толпе, властно воскликнул:

– Дорогу! Дорогу дворцовому советнику.