Текст книги "Чужие свадьбы, я и Кирилл (СИ)"
Автор книги: Даяна Брук
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)
Глава 11. Треугольник в дождь
Дождь начал еще ночью тонкий и вязкий, как спешка, от которой не убежишь. К утру двор превратился в серую акварель, где всё течёт и ничего тебе не принадлежит. Я стояла босыми пятками на плитке, слушала, как капли лупят по подоконнику, будто проверяют на прочность наш коммунальный мир.
– Я не понимаю, Кирилл, – Лера появилась в дверях в белой футболке и с идеальными кругами под глазами, – как так можно планировать? Мы же договорились! В июле Португалия. Потом Барселона. Ты сам говорил.
Кирилл наливал кофе в мою кружку с жирафом, опасный манёвр для человека, который спорит с женщиной. Поставил на стол, не глядя:
– Говорил. Но мне предложили проект на весь июль. Хорошие деньги. За один проект можно закрыть долги по технике. Европа подождёт.
– Европа не ждёт, – отрезала Лера. – Европа случается с теми, кто с ней синхронизирован. Ты снова выбираешь работу вместо нас.
«Нас» ударило в солнечное сплетение. Я сделала вид, что сортирую сушеные апельсины. Они пахли летом, которое нам никто не обещал. За окном дождь перешел в сплошной шум, как будто город потянул плед на голову.
– Я выбираю реальность, – тихо сказал он. – У меня нет волшебной карты, где отпуск в евро падает с неба. Можно вместо отпуска купить объектив.
– Вот! – Лера ткнула пальцем в воздух. – Всё про тебя: твой объектив, твой график, твои планы. А мне? Мы неделю толком не виделись! Ты приходишь, как курьер: «здравствуйте, ваша усталость, куда положить?».
Она была красива в своей злости. А у меня в голове бесстыдно перескочило: Португалия – это океан, серф и вино на крышах; моё море – в его тембре, в этом «я выбираю реальность». Мне в Европу не надо. Мне нужен Кирилл. Стыдно, но правда.
– Лер, я не против поездки. Я против минуса на карте. Перенесем. На сентябрь. На октябрь.
– А смысл? – усмехнулась она, но глаза блестели мокрым стеклом. – Ты всё переносишь. Любовь нельзя переносить. Её либо проживают, либо экономят на ней, как на билетах.
Да, Лера на эконом не похожы, скорее комфорт +.
Он поймал мой взгляд – уставший, виноватый. Хотелось подойти, положить ладонь на плечо и сказать «давай я понесу твой август». Но моё место – у полки со специями, где чужие ароматы.
– Сегодня точно без Европы, – он опустил глаза. – У нас «Война и мир». Я после обеда уйду.
– Конечно, – Лера провела пальцем по стеклу. – У тебя «Война и мир». А у меня только «война».
Дверь её комнаты закрылась с тем звуком, после которого в квартире становится холоднее. Кирилл сделал глоток из жирафа и подвинул кружку ко мне, как будто возвращал границы.
– Прости. Потом объясню нормально.
– Не надо. Всё очевидно.
Мы оба тихо засмеялись. Смех, как зонтик: не спасает, но придаёт вид.
* * *
В «Софии» дождь звучит особенно музыкально: стучит по широким подоконникам, и внутри всё становится камерным кино. Я пришла на десять минут раньше, заварила чай, мед и горечь. Вера раскладывала книги и напевала «На заре ты её не буди», хотя будить сегодня нужно было нас всех.
Игорь стоял у кассы, держал телефон, как диагноз.
– Вика, можно быстро, пока пусто?
– Конечно. Ты же про общение.
– Я ухожу.
Слова упали ровно и тяжело, как монеты в ящик для чаевых.
– Куда?
– В корпорацию, – криво улыбнулся. – Родители дожали. «Нормальная работа», «стабильность», «ты же мужчина». Оклад… триста. В месяц.
– Триста? Я даже шутить не хочу – у меня взлетели брови. – Из редких книг в редкие отчёты?
– Видимо. Не хочу. Но спорить бесполезно. Они уже всем родственникам сказали. А я устал быть «не таким». И да, сумма… впечатляет. Кажется, за такие деньги можно полюбить даже кофе из автомата.
Подошла Вера с подносом закладок, вид судьи по семейным делам:
– Деньги портят людей. С ними человек хочет большего. И забывает, что малое, единственное, что спасает.
– Это как? – Игорь попытался улыбнуться.
– В восемьдесят четвёртом мне привезли видик. Глухой звук, усы у всех мужчин, одна кассета – какая-то пошлая эротика. Сюжета нет, только намеки. Мы смотрели её раз сорок. Все, кто заходил, просили «кино». Не потому что искусство, а потому что другого не было. Дети дефицита умеют любить малое до коленопреклонения. Возле единственной радости вырастают ритуалы. А у кого всего много, тот переключает и остаётся без вкуса.
– Вы предлагаете мне смотреть один фильм сорок лет?
– Я предлагаю не рассыпать жизнь на каналы. Но уходи, если надо. Заработай свой телевизор. Только возвращайся к книгам, пока зарплата не развратила.
Игорь кивнул. На шее вздрогнули тонкие жилки. Человек, который априори извиняется перед миром. Стало страшно, как мир с такими обходится.
– Вечером зайду. Отдам ключ.
Он ушёл в подсобку за курткой. Вера посмотрела на меня:
– Плачешь?
– Нет. Нормально.
Она сжала мою ладонь – коротко, как выключатель света:
– Запомни: деньги не зло. Деньги – это лупа. Через неё виднее, кто перед тобой.
* * *
Днем было тихо: пара туристов, шальная студентка, дама «за книгой о том, как не быть дурой, но легкой, чтобы в трамвае читать». Мы с Верой посмеялись, Игорь вынул из запасников тонкого Маркеса и толстого Свифта на выбор.
Ключ «Софии» он отдал медленно, будто в нём часть позвоночника.
– Спасибо за всё. Если что, буду рядом.
– У нас не уходят, у нас возвращаются, – сказала я.
– Иногда, – уточнила Вера. – Когда деньги перестают хрустеть в голове. И не драматизируй. Ты не викинг.
Он вышел под дождь. Как точка, после которой долго не хочется писать.
* * *
«Свобода» сегодня играла в «Войну и мир». На входе – вензеля, кокарды, мундиры. На заднике проекция салона, свечи, колонны. Гости «аристократы 1812». Обслуживание «гусары». Нам выдали шнуры, эполет, узкие брюки, которые тянут не хуже совести. Я снова стала тем, кем была во сне: гусар, у которого дрожат руки от бокалов и от одного взгляда.
Кирилл в мундире выглядел как человек, у которого наконец-то есть роль, подходящая плечам. Мы встретились глазами в зеркале щелкнуло что-то неисправимое.
– Готова, поручик? – усмехнулся он.
– Рождена служить, – примерила чужое звание.
Гости стекались как шпильки на магнит: жемчуг, кружево, надменные подбородки. В одних глазах «подавайте быстрее», в других скука с нулевой ценой. Дождь барабанил по лакированной вывеске, и весь Петербург становился мокрым театром.
Первый танец начался красиво. Невеста точёная, корсет держит мечты. Мы с Кириллом расходили бокалы по проходам и вдруг ткань на её платье дрогнула, как море перед бурей. Треск короткий, страшный. Корсет сдался. Юбка поехала вниз, будто поезд, не дождавшийся платформы.
Зал сделал один длинный вдох. Я бросила поднос Кириллу, шагнула как на пожар: подхватила полотно и прижала к талии, закрывая. Кирилл с другой стороны, загородил плечи. Стена из двух гусаров. Невеста прижалась лбом к моему виску, прошептала влажно:
– Господи, спасибо.
– В гримёрку, быстро, – Кирилл кивнул. Мы практически вынесли её, как фарфор. Скрипки смолкли.
В гримёрке стилистки уже стояли с иголками. Невеста дрожала, как трамвай на повороте.
– Современное, – сказала я. – Быстро.
Через семь минут она вышла в белом простом с открытыми плечами, без исторических страданий. В залеаплодисменты. Жених смотрел лучше, чем до катастрофы. Иногда счастье случается, когда ломается декорация.
Гусары в очередной раз спасли честь женщине. Ура!
* * *
Потом всё вернулось к богатому порядку. Богатые обычно побеждают неловкость деньгами. Победа пахнет шампанским.
– Девушка, – бархатный бас, от которого по протоколу положено улыбаться. Мужчина лет пятьдесят пять: ухоженная седина, идеальный фрак, на руке часы стоимостью маленькой кафешки. – Выпьем со мной. За смелость. За вашу.
Он протянул мне бокал. Второй держал сам. Взглядом уже отодвинул свидетелей.
– Я работаю, – сказала я. – Инструкция запрещает.
– А я умею менять инструкции, – сложенная купюра мягко легла в ладонь. Толстенько. – Пятнадцать. Просто шампанское.
Пятнадцать – кусок аренды, стоматолог без боли, билет на «никуда, но с кондиционером». Я на секунду закрыла глаза.
– Ок, – сказала и выпила. Шампанское холодное, руки горячие, совесть тоже где-то есть, но ее сейчас неслышно и невидно.
– Какая вы… правильная. И неправильная, – он подбирал слово. – Мне это нравится.
Я поставила бокал и почти побежала. В метре от меня – Кирилл. Смотрел так, будто в глазах только что выключили свет.
– Что? – старалась звучать просто.
– Ты взяла деньги, – сухо. – За… это.
– За время. Мы все здесь – за время.
– Это разные вещи, – он отвел взгляд. – Ты ненавидишь, когда тебя покупают.
– Меня не покупали, – почувствовала, как поднимается волна. – Я пью шампанское каждый день. Сегодня – с корректировкой бюджета.
– Все женщины помешаны на деньгах, – сорвалось у него. Не крик, а констатация.
Внутри треснуло. До этого было просто мокро, теперь – больно.
– Правда? – сказала я. – Тогда я верну.
Подошла к «бархатному басу», положила свёрток в ладонь:
– Спасибо. Но я перешла на воду.
Он удивился, ухмыльнулся:
– Ах, гордость. Гордость не оплачивается.
– Зато спится легче, – я развернулась. В спину прилетело: «бедная гордость – самое дорогое хобби». Обожгло.
Кирилл стоял у колонны. Я показала пустые руки:
– Доволен? – голос мне не понравился.
– Нет. Я злюсь. На себя.
– За что?
– Мне страшно, как тебе тут. И за то, что не умею вовремя говорить.
Мы помолчали. Сквозняк сдул пафос. Хотела сказать «я тоже была неправа», но администратор разрезала воздух:
– Третий стол, немедленно!
Иногда спасение – это поднос.
Дальше пошло по графику: «сфоткайте нас», «переобуться», «а девушка у вас одинока?». Один просил поменять кусочек рыбы на кусочек молодости, другой интересовался, умею ли я «улыбаться без зубов». Я улыбалась по инструкции, то есть с зубами, и считала минуты до конца.
* * *
Ночь была густой, как итальянский кофе. Мы вышли под дождь, он не собирался заканчивать день без фанфар. У дверей стояли машины как в автосалоне кошмаров: чёрные, блестящие, длинные. Один «Бентли» с хищными фарами ждал внимания.
Я решила не переодеваться. Мой такси-конь задерживался.
– Девушка-гусар, – мягкий бархат другого кроя. Мужчина во фраке эпохи, но носил его так, будто родился в нём. – Позвольте довезти. Гусары не обязаны промокать.
Кирилл говорил с администратором в двух шагах. Встретил мой взгляд, едва кивнул: «как хочешь».
– Вынуждена согласиться, – сказала я. – Мой конь по имени Таймураз застрял в пробке.
Дверь «Бентли» закрылась со звуком «здесь вас не бросят». Машина поплыла по лужам, как корабль по зеркалу.
– Я – Степан, – он улыбнулся. – Сегодня играю аристократа, в жизни юриста. К сожалению, совпадение.
– Вика. Сегодня – гусар. В жизни – книготорговец и официантка. К счастью, тоже совпадение.
– Вы спасли невесту. Благородно. Этого мало.
– Благородство – это вернуть чужие деньги, даже если пригодятся, – сказала я и уставилась в окно. Петербург в мае лучше всего выглядит мокрым, как человек после правды.
– Иногда деньги – просто признание, – мягко возразил он. – Не злитесь на тех, кто плохо ими владеет. Они больше о себе рассказывают, чем о вас.
– Я учусь не злиться, – сказала слишком быстро.
Подъехали к моему дому. Под козырьком одинокий петербуржец с пакетом «Продукты». Смотрел на «Бентли», как на дельфина в канаве.
Я открыла дверь. Он присвистнул:
– Ох ты ж… гусар!
– Спокойной ночи, – кивнула ему и Степану.
– Можно пригласить вас на ужин? Без реконструкций. В любой одежде, – спросил Степан.
Я подумала две секунды – самые длинные за день. Не из-за машины. Из-за усталости ждать знаков, кроме тех, что липнут к пальцам.
– Можно. Напишите завтра. Если не передумаете.
– Не передумаю. И вы тоже, – он улыбнулся так, как умеют люди с давним романом с грандиозностью.
Я вышла. Дождь шел как шел. Пьяный мужчина проводил взглядом:
– Красиво жить не запретишь… особенно если на тебе мундир.
* * *
Дома было темно. Лера спала. Я сняла мокрые перчатки, провела пальцами по щекам выскочили две капли дождя, наверное.
Мундир повесила на спинку стула мой двойник. Телефон мигнул. Кирилл: «Ты как?». Две короткие капли – вопрос не про здоровье, а про «держишься ли ты в мире, который всё время норовит тебя обменять».
«Нормально», – набрала и стерла. «Мокро», – набрала и стерла.
Положила телефон экраном вниз и уставилась в потолок. Дождь барабанил, как неисправный метроном. В голове блуждали странные мысли: корсет, который ломается в самый торжественный момент; деньги, которые жгут ладонь как лёд; чужие машины и собственные лестницы.
А в деньгах ли счастье?
Деньги не счастье и не зло. Деньги – это право не объяснять, почему выбрал такси вместо автобуса, белую простыню вместо двуспального компромисса, врача, который спрашивает «где болит», а не «кто вы по полису». Деньги тишина между тобой и чужими претензиями. Но тишина – не всегда любовь. Любовь – это когда кто-то становится стеной в твой позорный момент и несет тебя в гримерку без вопросов. Любовь – это когда «все женщины помешаны на деньгах» превращается в «я был неправ» раньше, чем ты научился это произносить.
Я перевернулась на бок, достала телефон. Пальцы сами нашли «Заметки».
Запись № 189.
Деньгине счастье и не зло. Это подсветка. С ними видно, кто ты: покупатель, продавец или тот, кто остается с пустыми рукамии не боится.
Сохранить. Экран погас. Капли стучали, как буквы по стеклу. Где-то за стеной Кирилл тихо кашлянул, скрипнул стулом. Я представила его в темноте: слушает дождь и считает, на что хватит реальности на объектив, Европу, честность.
Я улыбнулась в подушку. Внутри поднимался шторм, после которого города выглядят чище. «Вика, ты не Европа, – подумала. – Может быть, ты его дождь». И если да, то это и есть мой способ быть счастьем – не купюрами, а моментами, когда двое гусаров становятся ширмой для чьей-то испуганной жизни.
Если вам понравилось – добавьте книгу в библиотеку
Это очень помогает истории расти.
И пишите, что чувствуете – я читаю всё.
Глава 12. Ключи от мудрости
Вера пришла в «Софию» в панаме цвета выцветшего лимона и с чемоданом, который выглядел так, будто собирался путешествовать сам, без хозяйки. Она была в белых кедах и настроении женщины, которая уже простила себя, и кассу, и мир.
– Я уезжаю на море, – сказала она, ставя чемодан посреди прохода, как манифест. – Не по любви, а по предписанию здравого смысла. Когда женщина перестаёт смеяться, ей нужен витамин D и мужики в шортах.
– А магазин? – спросила я, хотя знала ответ.
– Магазин тебе, – просто сказала Вера. Достала связку ключей и положила на кассу, как реликвию. – Береги книги и здравомыслие. Обе штуки редкие и обе требуют полива.
Я рассмеялась, но в горле защипало. С Веры всегда слетали советы, как со специями, чуть больше нормы, но интересно.
– А если кто-то спросит, где хозяйка?
– Скажи, что пошла искать смысл жизни и билет обратно не брала, – пожала плечами. – В крайнем случае, что её смыло приливом страсти.
Я усмехнулась. Вера, как всегда, превращала прощание в жанр стендапа.
– Если станет скучно, флиртуй, – добавила она, проверяя телефон и панаму. – Если больно, перечитай Чехова. Он всё понял раньше нас и, главное, без Интернета.
Она окинула взглядом полки, погладила корешок какого-то Толстого, словно прощалась с другом, и вздохнула:
– Книги как мужчины. Пока рядом раздражают. Когда уходят пусто.
– А если вернутся?
– Значит, не читали инструкцию, – улыбнулась она. – Я же тебе говорила: любовь и литература должны вызывать хотя бы легкую зависимость, иначе зачем?
Она сняла очки, сунула в сумку, поправила панаму. В проеме пахнуло морем и прощением.
– И ещё, Вика, – сказала она, обернувшись. – Не бойся быть одна. Иногда одиночество, просто черновик перед отношениями.
Я кивнула, хотя внутри всё кольнуло. Черновик – это ведь тоже текст. Просто ещё не отредактированный.
Дверь за ней закрылась, и «София» на секунду будто выдохнула. Стало пусто и светло. Пахло пылью, бумагой и чужими планами на счастье. Я осталась стоять у кассы, держа ключитяжёлые, как новая ответственность. За окном шёл мелкий питерский дождь. Похоже, теперь он мой напарник.
* * *
Вечером дома тянуло грозой. Воздух был тяжёлый, липкий, будто сама погода ждала, кто первый сорвется. Лера стояла у чемодана с тем выражением, с каким уходят не на сутки, а из жизни без истерики, но с обидой, которая давно созрела и теперь пахла спокойствием.
– Я к Кати, – сказала она, застегивая молнию. – На пару дней. Надо подумать.
Голос ровный, будто объявляла прогноз погоды: осадки, переменная нежность, ветер из чувства вины.
Кирилл молча стоял рядом. Хотел что-то сказать, но не нашёл слов, которые не прозвучали бы глупо. Он просто взял чемодан и донес до двери. Джентельмен. Никаких «останься» или «давай поговорим», только тихий, уставший звук колес по коридору. Когда лифт закрылся, он остался стоять в проеме, держась за перила, будто за поручни в шторм.
Я наблюдала со своей привычной точки, то есть с кухни. Вода в чайнике закипала, как всегда вовремя. В жизни хоть что-то работает по инструкции.
Он вернулся медленно, как человек, который случайно нашел себя в чужой квартире и не знает, имеет ли право тут остаться.
– Не хочу туда, – сказал он. – Там всё про неё. Даже тишина говорит её голосом.
Я поставила перед ним чайник и кружку с жирафом. В таких ситуациях слова бессмысленны, но жесты всё еще имеют значение.
– Можешь остаться, – сказала я. – Кровать не кусается. Только чайник шипит.
Он усмехнулся.
– Ты всегда так спокойно всё принимаешь?
– Нет. Просто зачем кричать в закрытые двери, – ответила я, глядя в окно.
За стеклом отражался город, уставший, как будто он тоже участвовал в чьём-то расставании и теперь не знал, на чьей он стороне.
– Знаешь, – тихо сказал он, – она ведь не плохая. Просто мы разные фильмы смотрим. Я документалку, она мелодраму.
– А я, кино без финала, – ответила я. – Зато с хорошим саундтреком.
Он усмехнулся, но не поднял глаз. Мы оба молчали, слушая, как дождь нарастает. Иногда в таких вечерах есть странное спокойствие: никто не победил, никто не виноват. Просто гром где-то далеко, чемодан в лифте и чай, который стынет быстрее, чем чувство, что всё могло быть иначе.
* * *
Если бы жизнь была как кино, я бы давно понимала жанр. С человеком, который любит документалки, отношения были бы честные, но скучные. Разговоры про факты, графики чувств, кадры без фильтров. Он бы снимал, как я режу хлеб, и говорил: “Это реальность”.
С фанатом «Терминатора» всё иначе. Страсть, драйв, немного дыма и вечная готовность спасать человечество, даже если я просто попросила открыть банку.
А я в детстве обожала «Джуманджи». Поэтому мои отношения – это крики, смех, разбросанные кости и ощущение, что сейчас кто-то выскочит из шкафа с новым испытанием. Ни стабильности, ни правил, зато каждый деньприключение. И пусть иногда страшно, зато живо. Ну и у меня было бы нашествие обезьянок, чем не бонус?
* * *
Я налила чай аккуратно, чтобы не расплескать, будто от этого зависел баланс вселенной. Телефон мигнул. На экране сообщение от Степана, того самого из «Бентли»:
«Сегодня ужин в Порту“. Обещаю без фрака.»
Я перечитала трижды. Буквы выглядели спокойно, но между ними звучало: «я умею выбирать женщин, не ждущих у чайника». На секунду захотелось ответить «да». Просто чтобы почувствовать, каково это не ждать, а быть выбранной?
В голове щелкнуло: можно уйти из этой влажной коммуналки чувств в ресторан, где тихо, сухо и подают жизнь с гарниром. За стол, где никто не спорит о Португалии, а просто наливает вино и говорит «ты красивая».
Пальцы набрали: «Не сегодня. Дождь. И гости»
Стерла «гости», поставила «друзья». Хотелось, чтобы не звучало как отказ, а как вежливое «я ещё не определилась, кто я? Гость или хозяйка».
Отправила. Телефон замолчал. Дождь нет. Он всё лупил по подоконнику, будто подшучивал: «Выбор сделан, детка. Без фанфар, без платьев. Просто между чайником и чужим сообщением»
* * *
Мы сидели на кухне, где время двигалось медленно, как желе. Воздух был густой от несказанного, словно в комнате кто-то третий, невидимый, держал нас за горло тишиной.
Кирилл сидел напротив, глядел в ладони, будто там спрятано объяснение, почему всё так.
– Иногда мне кажется, – сказал он наконец, – что я живу в режиме демо. Без сохранений. Всё время начинаю заново.
Я усмехнулась.
– А я живу в режиме наброска. Всё вроде есть, фон, линии, даже эмоции, но без финала.
Он кивнул, глядя в окно. Дождь разбивался о стекло, как мысли о стену.
– Когда я познакомился с Лерой, всё казалось простым. Она знала, чего хочет, ячего не могу дать. Казалось, что из этого можно построить компромисс.
– А потом стало слишком реально? – спросила я тихо.
– Да, – он усмехнулся, без радости. – Реальность всегда приходит без цветов и музыки.
Мы снова замолчали. Часы тикали, как метроном чужих решений.
– Ты из тех, кто всё видит, даже когда молчит, – сказал он, глядя на меня. – Это и бесит, и спасает одновременно.
– А ты из тех, кто всё чинит, – ответила я. – Даже то, что не просили.
Он коротко засмеялся, и в этом смехе было что-то опасно тёплое – как дыхание над кружкой в холодном помещении.
– Мы оба перегрели чувства на медленном огне, – сказал он.
– Зато кухня общая, – попыталась я пошутить, но получилось не смешно, а жалобно.
Он посмотрел на меня дольше, чем позволено соседству. Эта пауза тянулась, как нить, и я вдруг почувствовала: стоит пошевелиться и все оборвется.
Воздух между нами был не страстью, а напряжением, которое страшнее страсти. Оно дышит, но не трогает.
– Знаешь, Вик, – сказал он наконец, – мы друзья. Хорошо, что такие бывают.
Внутри что-то щелкнуло не громко, но с искрой. Как плохой контакт в лампе: свет есть, но мерцает.
– Да, друзья, – ответила я. Хотела добавить «к сожалению», но язык не повернулся.
Он поднялся, поставил чашку в мойку, посмотрел на чайник, словно тот мог что-то посоветовать.
– Пойду спать. К себе. Там пусто, но честнее.
Я кивнула. Он ушёл, дверь закрылась мягко, будто не дверь, а граница между “почти” и “никогда”. Я осталась одна на кухне, слушая, как за стеной он двигает стул и ложится на кровать. Дождь не прекращался. Он барабанил по подоконнику, будто пытался дописать за нас ту фразу, которую мы оба не решились произнести.
* * *
Слово «друзья», как жвачка со вкусом ментола: одному тепло, другомухолод. Для кого-то это спасение, для кого-то приговор. Никто не предупреждает, что френдзона – это не географическое место, а диагноз взаимности: один ждёт, другой благодарит. Странно, что в школе нас учат квадратным уравнениям, но не тому, как пережить, когда тебе улыбнулись и поставили точку.
* * *
Проснулась я так рано, что утро еще сомневалось, вставать ли. Кухня пахла кофе и чем-то, похожим на тихое счастье, которое боится быть замеченным. Кирилл стоял у плиты.
Он посмотрел на меня – устало, но мягко.
– Спасибо за вчера. Без этого вечера я бы, наверное, сломался.
Я отпила кофе, обожглась, но виду не подала.
– У меня тариф на чужие нервы, – сказала я. – Оплата честностью.
Он кивнул, усмехнулся тем редким, тёплым смехом, где нет защиты.
– Тогда я твой постоянный клиент.
Мы оба посмеялись, неловко, но по-настоящему. На секунду показалось, что всё действительно стало легче, будто ночь выжгла то, что не нужно, и оставила только тепло и запах кофе.
Он собрался быстро: куртка, ключи, жест «не ищи тапки, я тихо». Перед уходом задержался у двери, будто хотел что-то сказать, но передумал.
– До вечера, – только бросил. – Если не затопит.
А на столе осталась его записка, вырванная из блокнота с чеком и следом от кружки.
«Спасибо. Было честно»
Я стояла с этой бумажкой в руках и думала, что иногда счастье и правда пахнет кофе, только остынет быстрее, чем успеваешь допить.
* * *
В «Софии» пахло пылью, старой бумагой и Вериным парфюмом, чем-то между ванилью, иронией и терпением. Магазин был тихий, как библиотека после откровений. Я открыла дверь, щелкнула замком, включила свет и привычно поставила чайник – мой способ сказать миру «ещё один день, попробуем снова».
Я даже тут одна. На кассе лежала записка аккуратная, как завещание. Почерк Веры: округлый, уверенный, без тени сомнений.
«Если вдруг любовь – не пугайся.
Она всё равно не слушает доводы.
Ключиот магазина.
Мудрость ищи сама.
P.S. Чай в шкафу, терпкий, как жизнь»
Я усмехнулась.
– Спасибо, Вера. Постараюсь не утонуть в мудрости, – сказала вслух, хотя в ответ отозвался только шорох книжных страниц.
Села за кассу, открыла ящик, там звякнули монеты, будто проверяя, не слишком ли я романтична для этой работы. За окном Петербург сушил свои крыши после вчерашней воды, медленно, неуверенно, как человек, переживший признание. Свет был влажный, отражённый, но уже без шторма, как утро после сложного сна.
Я достала из шкафа Верин чай, терпкий, с намеком на лекарство. Заварила, вдохнула аромат. Горечь, тепло и чуть-чуть воспоминаний.
Телефон завибрировал. Сообщение от Степана:
«А ужин еще в силе. Без фрака, но с вином»
Я долго смотрела на экран. Слова простые, а внутри, будто снова гроза собирается. Мысли ходили по кругу, как питерский трамвай по кольцу: Кирилл + дождь + кружка = «друзья».
Можно было не отвечать. Можно было подождать знака. Но жизнь не кино – дублей не будет. Я набрала коротко:
«Да»
Пальцы дрогнули, когда отправила. Телефон мигнул и успокоился.
Я сделала глоток чая. Горечь ударила в язык, как честность в сердце. Иногда нужно идти туда, где сухо. Даже если сердце навсегда прописано под дождём.
* * *
Вечером я шла по набережной без зонта, с волосами, впитывающими питерскую влагу. Каждый шаг отзывался внутри странной лёгкостью.
Впереди горели огни кафе, отражаясь в лужах, как приглашения, от которых невозможно отказаться. Петербург делал вид, что умеет быть тёплым, когда надо.
Я достала телефон и открыла заметки. Пальцы сами набрали:
Запись № 190.
«Временно не значит мимо. Иногда это форма ожидания, пока кто-то дорастет до навсегда. А иногда просто способ сказать себе: пора жить дальше.»
Я нажала «сохранить», спрятала телефон в карман и вдохнула воздух, пахнущий дождем и шансом.
И я пошла не в сказку, не в финал, а просто на свидание. В платье под пальто, с замиранием под рёбрами и странной верой, что, может быть, не все истории обязаны быть драмой. Может, некоторые просто ужин с вином и возможностью начать с чистого листа.
Если вам понравилось – добавьте книгу в библиотеку
Это очень помогает истории расти.
И пишите, что чувствуете – я читаю всё.
