Текст книги "Чужие свадьбы, я и Кирилл (СИ)"

Автор книги: Даяна Брук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

Глава 17. Ругань на свадьбе

Степан подвёз меня к «Софии» на своей идеальной машине. Такой гладкой, что даже дождь, кажется, просил разрешения упасть. Он поцеловал в щёку. Коротко и точно, как подпись под документом: без эмоций, но с юридической силой.

Когда я вышла, Вера уже стояла на пороге и светилась, как гирлянда, подключается к чужому счастью.

– Ну наконец-то! – сказала она с восторгом начальницы отдела личной жизни. – У тебя появился мужчина, а не сюжет!

– Вера…

– Так, без «Вера». Как оно?

Я покраснела не от скромности, а от понимания, что врать ей бесполезно.

– Хорошо. Очень.

– Прекрасно, – кивнула она с довольным видом. – Значит, ты ещё живая.

Я усмехнулась. Вера всегда измеряла любовь не по количеству чувств, а по признакам жизни. Если глаза блестят, значит, всё в порядке с кровообращением. Если не блестят, значит, пора менять мужчину или лампочку

* * *

Через десять минут после того, как я успела сделать вид, будто работаю, в дверь «Софии» вошел курьер с лицом человека, которому поручили доставить счастье наложенным платежом. В руках два огромных букета. Один белый, почти светящийся, другой густой, как поздний вечер после признаний.

– Это вы? Виктори? Вера? – сказал он, глядя на нас по очереди, будто не решался определить, кто из нас больше заслужил цветы.

– От Степана, – добавил он и исчез, оставив после себя аромат сюжета, который я не заказывала.

Вера прижала свой букет к груди с видом женщины, которой наконец выдали визу в страну личного счастья.

– Девочка моя, – сказала она торжественно, – такого не бросают.

– А с чего я должна его бросать? – удивилась я.

– Сердцу не прикажешь, – произнесла она с загадочностью, достойной гадалки с телевизора.

– А можно конкретнее?

– Нельзя, – усмехнулась она. – У сердца, Вика, древняя лицензия на туман. Оно работает без гарантий, но с сюрпризами.

* * *

В метро я смотрела на своё отражение в запотевшем окне и пыталась не придумывать будущее. Но мозг, как всегда, включил сценариста без запроса. «Если вдруг ребёнок… как будет отчество? Степановна? Звучит, как бухгалтер из отдела кадров. Кирилловна? Еще хуже, будто девочка, которая читает стихи на родительском собрании, а мама плачет от неловкости».

Я фыркнула, поймав себя за руку, буквально. «Стоп. Какой ребёнок? Мы сходили на три свидания и один раз остались. Это даже не сериал, это пилотный выпуск без бюджета».

В соседнем вагоне мальчик ел мороженое и читал инструкцию к игрушке, так же серьезно, как я анализировала свою жизнь. Хотелось тоже вернуться в тот возраст, когда всё просто: если вкусно, значит, правильно.

Поезд дернулся, и я мысленно приказала себе: «Мозг, вернись на станцию “сегодня”. Без пересадок на “воображение”. Без детей и отчеств…. пока что».

* * *

Я забежала домой переодеться к банкету, привычный ритуал: черные брюки, белая рубашка, хвост, немного тонального крема, чтобы лицо не выдало бессонницу. Но с порога ощутила, воздух другой. Не просто тишина, а какая-то стерильность.

В прихожей странно пусто. Там, где раньше стояли Лерины коробки с надписями «летнее», «зимнее», «не выбрасывать», теперь только следы на пыли. Ни следов, ни запаха духов, ни того легкого хаоса, который создавал ощущение, будто в квартире живёт жизнь.

Я заглянула на кухню. Кирилл сидел за столом, опершись о ладони. Смотрел в одну точку, как будто надеялся, что она моргнет и даст объяснение.

– Лера?.. – спросила я тихо, почти виновато.

Он не сразу отреагировал. Только моргнул, как человек, которого вернули издалека.

– Уехала, – сказал он. Голос глухой, будто прошел через фильтр апатии.

– Куда?

– Не знаю. Всё забрала.

– Почему?

Он пожал плечами.

– Просто уехала.

Мы замолчали. Его молчание было не о гордости, не о холоде. Я стояла у дверного проёма, держась за косяк, будто за поручень на ходу. Хотелось спросить: «Из-за меня?», но язык не повернулся. Эти слова звучали бы как провокация, а не сочувствие.

Я выбрала другое – просто остаться рядом.

– Хочешь кофе?

– Не хочу ничего.

Сегодня он не Кирилл, а тень человека, который ещё не понял, что остался один.

Я молча взяла сумку.

– Мне на банкет, – сказала, и в этом было всё: попытка уйти, чтобы не быть свидетелем чужого разбора полётов.

– Иди, – ответил он, глядя мимо. – Тебе идет, когда ты куда-то идёшь. Я позже буду.

Я кивнула и вышла. Дверь закрылась тихо, но внутри звенело, как после хлопка.

* * *

Свадьбу сегодня оживляла гадалка. Хрупкая женщина в ярком шелковом платке, с глазами цвета старого янтаря и голосом, в котором всё время звучало «еще один секрет». Пока жених с невестой задерживались на фотосессии, она обходила столы, раздавая судьбу, как визитки.

– Удача ждёт у порога, – говорила она одному. – Дорога зовёт. И небо по подписке, если успеете до конца банкета.

Гости смеялись, подставляли ладони, фотографировали её для сторис. Казалось, ей и правда верили, хотя бы на один вечер.

Перед уходом гадалка остановилась у нас с Кириллом.

– У вас линия сердца смелая, – сказала она мне, глядя прямо в глаза. – Вы встретите решение, которого сами от себя не ждёте.

Потом взяла ладонь Кирилла, скользнула пальцем по его линии жизни и усмехнулась:

– А у вас любовь уже случилась. Просто вы делаете вид, что это простуда.

Мы замерли. Хотелось отдернуть руку, но она уже успела сказать то, что нельзя опровергнуть шуткой.

* * *

Торжество шло по всем правилам свадебного жанра. Белый шатёр, фотозона с золотыми буквами, тосты «за родителей», за «взаимопонимание», за «чтобы как у всех, но чуть лучше». Воздух густел от шампанского и чужих обещаний. Салфетки в форме лебедей, конфетти в форме сердец, ведущий с микрофоном, который знал, как говорить одновременно громко и бессмысленно.

– А теперь конкурс! – объявил он с тем восторгом, которым обычно начинается катастрофа.

Гости оживились, невеста поправила фату, жених уже слегка сиял от тостов.

Тамада вытащил из пакета пачку бумажных следов, вырезанных из белого картона.

– Вот, друзья! Дорога любви! Жених идет к своей невесте, но на каждом шаге, говорит комплимент! – торжественно пояснил он.

Музыка сменилась на что-то из эпохи «Свадебного марша в стиле диско». Жених выпрямился, шагнул на первый след и уверенно произнес:

– Любимая!

Аплодисменты. Второй шаг:

– Красавица!

Третий:

– Хорошая моя!

Все умиляются, снимают на телефоны.

И вот, четвертый шаг. Пол слегка скользкий, каблук предательски уходит в сторону. Жених теряет равновесие, машет руками, как птица, у которой отменили взлет, и, падая на бок, выдыхает громко, от души, с интонацией, которую не спутать ни с чем:

– Бл***!

Пауза. Даже саксофонист замер, не решаясь взять следующую ноту. Невеста закрыла лицо букетом. Мама невесты покраснела за всех. Кто-то прыснул, кто-то хихикнул, потом смех стал лавиной.

Ведущий сработал как профессионал, взял микрофон, улыбнулся и объявил:

– Ну вот и первое честное слово в семейной жизни!

Зал захлопал. Жених встал, обнял невесту, все облегченно выдохнули. Я стояла с подносом, ловя бокал, который чуть не упал от вибрации общего веселья, и подумала:

«Вот она, семейная жизнь в миниатюре. Шёл по любви, споткнулся, выругался, все посмеялись, а потом сделали вид, что ничего страшного».

* * *

Пока официанты выносили горячее, зал гудел, как улей на шампанском. Мы с Кириллом нашли укрытие у стойки бармена, между ведром с льдом и стопкой бокалов. Место было нейтральное: ни война, ни перемирие.

Я повернулась к нему.

– Что случилось с Лерой? – спросила тихо, почти шёпотом, чтобы не расплескать чужой праздник.

Он не ответил сразу. Смотрел в сторону, будто ждал, что бармен подскажет правильные слова.

– Ничего, – сказал наконец.

– «Ничего» не собирает вещи ночью и не исчезает без записки, – напомнила я.

Он сжал пальцы на стакане.

– Иногда просто надо уйти, – сказал он, не поднимая глаз. – Даже если никто не выгоняет.

Его голос был ровным, но в этой ровности звучала усталость, как эхо слишком долгих объяснений, которые всё равно ни к чему не привели.

– Как Степан?

– Мы провели вместе ночь, – сказала я ровно, глядя прямо.

Кирилл напрягся, будто эта фраза прошла по коже током.

– Ты его любишь?

– Я не знаю, – ответила слишком быстро.

Он усмехнулся – сухо, без радости.

– Удобно, да? Любить «потом». Когда всё уже безопасно.

– А ты – не любить «никогда»? – парировала я.

Он вздрогнул, как от пощёчины.

– Я хотя бы не покупаю чувства, – сказал жестко.

– Зато ты их дешевишь, – ответила я. – Скидки на эмоции, как на кофе по утрам.

Мы смотрели друг на друга, как двое, которые стояли слишком близко у края сцены и не знали, кто из нас должен сделать шаг первым, чтобы сорваться или спастись. Смех, тосты и музыка гремели где-то позади, но весь мир сузился до этого взгляда.

Он выдохнул первым.

– Пора к столам, – сказал, беря поднос. – У нас работа.

И пошёл вперёд, будто разговор был просто лишним шумом.

А я осталась на секунду стоять у стойки, глядя на бокалы и понимая, что хрупкость не в стекле. Хрупкость в людях, которые всё ещё делают вид, что не чувствуют.

* * *

После полуночи я поехала домой одна. Кирилл остался, «дела», сказал, не глядя. В его голосе было что-то от осени: вроде спокойно, но всё умирает. Дом встретил тишиной и собственным отражением в окне лицо, как после длинного дня и коротких иллюзий. Я упала на кровать, даже не сняв обувь. Город шумел где-то далеко, будто чужая вечеринка, на которую меня не позвали.

Телефон вспыхнул. Лера. «Извини, что пишу. Мы поссорились. Он во время… назвал меня тобой. Я не хочу мешать вам. Уехала, потому что так честнее».

Я перечитала сообщение трижды. Каждое слово било в грудь отдельно.

«Он назвал меня?» – думала я. – «Меня?»

Ком в горле был не от боли, а от странного осознания: кто-то наконец сказал вслух то, чего я боялась подумать. Хотеть оказалось слишком просто. А вот что делать с этим, никто не учил.

* * *

Я перевела дыхание, убрала телефон под подушку и легла на бок, глядя в пустоту. Мысли носились, как чемоданы в сортировочном центре после отмены рейса: «Кирилл хочет меня? Любит? А Степан? Или я просто станция пересадки между их историями?» Наверху мозга мигал один ярлык, «поздно думать».

Я уже почти проваливалась в сон, когда в замке тихо провернулся ключ. Звук, будто выстрел в тишине. Я подскочила. Майка, трусы, голые колени, босые ступни на тёплом полу, весь мой «вечерний образ» неожиданно стал слишком честным.

Вышла в коридор. Свет из окна падал полосой, как сцена, и я на ней без сценария.

На пороге стоял Кирилл. Уставший, мокрые волосы, куртка в каплях дождя. Взгляд, в котором не было защиты, только что-то оголенное, почти опасное.

Он посмотрел на меня и сказал тихо, будто боялся спугнуть воздух:

– Ты не спишь.

– Нет, – ответила я.

Мы стояли напротив, разделённые двумя шагами, расстояние между «уйти» и «остаться». Снаружи шумел дождь, внутри молчала совесть. И вдруг я поняла: никакая гадалка не предскажет, чем закончится момент, когда один просто вошёл, а другой не смог отступить.

* * *

– Лера… написала, – произнесла я, чувствуя, как пересыхает горло. – Сказала правду?

Кирилл закрыл глаза на секунду – будто собирался с силами признаться не мне, а себе.

– Да.

– Почему? – спросила я тише, чем планировала.

– Потому что я идиот, – сказал он с горькой усмешкой. – И потому что… – он замолчал, слова будто застряли где-то между ребер. – Потому что это случилось с тобой.

Воздух стал густым, как перед грозой. Сердце билось, как сигнал тревоги, а мозг шептал: «Осторожно. Это снова тот же круг». Внутри начался тендер, кто получит право решать мою жизнь: чувство или инстинкт самосохранения.

– Уходи, – сказала я наконец, и мой голос звучал спокойнее, чем я ожидала. – Мне нужно понять, где я. Не между – а где.

Он стоял секунду, словно хотел запомнить всё: коридор, свет, мои босые ступни на полу. Потом кивнул.

– Я рядом.

Дверь закрылась мягко, почти бережно. Я стояла в коридоре, слушая, как стихает его шаг. И впервые за долгое время выбрала не драму, а паузу, короткую, честную, без обещаний.

* * *

Я вернулась в комнату, села на край кровати и открыла заметки – мой единственный способ не сойти с ума от чувств.

Запись № 194. Никаких конкурсов с риском упасть. Ни на свадьбе, ни в жизни. Комплименты только на твёрдом полу, решения тоже.

Иногда ругань, это не злость, а отчаянная попытка достучаться до правды без нежности. А иногдапросто страх произнести её вслух.

Я натянула одеяло до подбородка, вдохнула темноту и позволила себе редкую роскошь, уснуть до ответа.

Глава 18. Три угла и одна прямая

«София» будто дразнилась, каждая полка подсовывала мне подсказки: «Страсть и разум», «Тихая жизнь», «Любовные треугольники». Я переставляла книги, как будто могла поставить собственные чувства. Страсть налево, разум направо, а спокойствие в центр, на отдельную полку с пометкой “временно недоступно”. Все выглядело аккуратно, кроме меня.

– Извините, – появился мужчина в очках, интеллигентный, с тем самым выражением, которое выдают только гуманитарии с кризисом среднего возраста. – Мне бы… что-то про любовный треугольник.

– Вас интересует теория или практика? – спросила я автоматически, устало, но с улыбкой. Он смутился, как будто я застала его за чем-то личным.

– Надеюсь, теория. Пока ещё.

Я вытащила с полки три книги.

– Вот: классика, психология и, если захотите страдать, современная проза.

Он взял их осторожно, как будто каждая страница могла укусить.

Когда дверь за ним закрылась, я поймала себя на мысли, что дрожу не от холода. Любовные треугольники в книгах всегда выглядят симпатичнее, там герои делают выбор за тебя. В жизни всё сложнее: углы живые, острые, и ты сама вершина, у которой кончается воздух.

* * *

Вера впорхнула в «Софию» с той уверенностью, с какой другие входят в телестудию и сразу заняла центр кадра.

– Ну все, новости века, – объявила она. – У меня теперь свой любовный треугольник.

– Опять? – уточнила я, убирая книги в стопку.

– Не «опять», а наконец-то устойчивый, – гордо пояснила она. – Я, отпускной любитель и мой старый знакомый. И, представляешь, все довольны.

– Поздравляю, – сказала я. – Геометрия счастья, фигура со стабильной ревностью.

– Не саркастничай, – щелкнула она пальцем. – Это современный формат. Никто никого не спасает, никто не врёт про «единственного». Каждый живёт, как хочет, но вместе. тем более в нашем то возрасте. Все уже все поняли.

Она говорила легко, будто речь шла не о чувствах, а о новой подписке на комфорт.

Я посмотрела на неё внимательнее. Волосы идеально уложены, губыярко, глаза ярко. Вера всегда выглядела так, будто знает рецепт жизни, который нам не выдают.

– Ты не уходишь? – вдруг насторожилась. – Только не говори, что тебе срочно нужно куда-то. Ты всегда сбегаешь, когда разговор пахнет личным.

– Я на месте, – сказала я спокойно.

– Вот и славно, – довольно кивнула она. – Потому что ты сейчас в идеальной фазе: между хаосом и осознанием. Это как шампанское, шипит, пока не выдохнется. Самое вкусное состояние.

Я кивнула, но внутри подумала, что её «вкусное состояние» похоже на чай с перцем: вроде бодрит, а потом обжигает изнутри. И не для всех.

Я молчала, потому что знала – Вера не поймёт.

А я хочу не вместе “как-нибудь”, а вместе “как-правда”.

Но если сказать это вслух, она только усмехнется и ответит:

– Правда, Вика, – это скука с расписанием.

И, возможно, будет по-своему права.

* * *

Зазвенел дверной колокольчик. Тонко, как нерв. Вера, не поднимая головы от записей, кивнула:

– Я отскочу на пять минут. Дыши. И, пожалуйста, не пиши никому «срочно поговорим». Это всегда плохое начало.

– Даже если хочется?

– Особенно тогда, – сказала она, уже исчезая за дверью.

Я осталась одна, мирно переставляла книги с «Как отпустить прошлое» на «Как не влюбиться в коллегу», когда дверь распахнулась с таким драматизмом, будто в магазин ворвался финал сериала.

– Вика! – сказал Игорь. Нет, воскликнул.

На нём было всё то же пальто, что и год назад, но взгляд другой. Как у человека, который наконец-то решился на подвиг, а потом не знает, куда деть руки. В руках цветы и маленькая коробочка. На лице уверенность в том, что сейчас всё станет правильно, как в инструкциях к бытовой технике.

– Я всё понял, – начал он с пафосом. – Хватит играть в независимость. Я готов.

– К чему именно? – осторожно уточнила я.

– Ко всему! – ответил он, будто делал предложение не мне, а мировой гармонии. – Переезжай ко мне. Ты не будешь больше работать, я обеспечу. С родителями жить не будем, куплю квартиру. Хочу семью, сына, назовём Никитой, в честь деда.

Он говорил быстро, словно боялся, что реальность не успеет за его скоростью.

Потом достал из кармана коробочку. Щёлк. Кольцо блеснуло, нарочито, как рекламный щит с лозунгом «Живи, как в кино».

Я вдохнула. Хотелось как-то мягко, но получилось просто:

– Игорь… нет.

Он моргнул, как человек, который случайно нажал не ту кнопку в презентации.

– В смысле «нет»? Я всё продумал! Всё идеально.

– Вот в этом и проблема, – сказала я тихо. – Всё идеально, кроме меня в этой схеме.

Он растерянно засмеялся, потом нахмурился.

– Ты опять боишься стабильности. Я знаю таких. Им подавай страсть, нервы, неопределённость! А потом плачут под сериал.

– Возможно, – согласилась я. – Но мне хотя бы не скучно с собой.

Он шагнул ближе, поставил цветы на прилавок.

– Ты даже не посмотрела кольцо. Оно дорогое, не просто так.

– Я верю. Просто я не ношу чужие сценарии. Даже с бриллиантами.

Он выдохнул, будто я выбила из него весь воздух.

– Я… не готов к такому.

– Я тоже, – ответила я. – К жизни без себя внутри.

Игорь опустил взгляд. Цветы в его руке померкли, как кадр без света. Он кивнул, поставил коробочку на прилавок – аккуратно, почти с уважением.

– Всё равно позвоню, – сказал он. – Просто… не могу иначе.

– А я могу, – ответила я.

Дверь хлопнула тихо, но эхом отозвалась в груди. Я стояла посреди «Софии», окруженная книгами про любовь, и вдруг поняла, что ни одна из них не предупреждает, что иногда самое трудное «нет» – это честное «да» себе.

* * *

Я вышла на Невский, как на длинную, нескончаемую мысль. Люди текли в обе стороны, кто-то с кофе, кто-то с усталостью, кто-то с делами и мечтами, и город принимал всех одинаково спокойно, как старый музей, привыкший к посетителям с разбитыми сердцами.

«Степан и я через сорок лет, – представила я. – Тишина, два кресла у окна, шахматы, чай в одно и то же время. Спокойно. Но без света. Мы, как хорошо вымытые чашки: чисто, но пусто».

«Я и Кирилл? Картинка не собирается. Много искр, но дом от этого не зажечь. Тепло на секунду, потом снова холодно».

«Я и Игорь? Это стабильность с функцией “контроль”. Я управляю им, его мама мной. Вечный корпоратив под лозунгом “всё под надзором”».

Я свернула во двор-колодец, где стены слушали лучше, чем люди, и рассмеялась вслух.

– Вика, – сказала я себе, – ты опять путаешь любовь с режиссурой. Влюбляешься не в людей, а в сценарии. А потом репетируешь боль по тексту, который сама написала.

* * *

Кафе на углу встретило меня зеркалами и одиночеством на всех столиках. Я заказала американо без молока, без сахара, без оправданий. Горький, честный, как утро после важного решения. Сделала первый глоток и телефон ожил, будто знал, когда ударить по равновесию.

Степан: «Как день? Когда увидимся?»

Кирилл: «Можно поговорить?»

Игорь: «Прости. Я перегнул. Но предложение в силе».

Три окна. Один экран. И я между ними, как пунктир между адресатами.

Я поставила чашку, наблюдая, как по стенкам медленно стекает след кофе. «Мужчин в стране меньше, чем женщин, – вспомнила я из какого-то интервью. – А у меня трое на линии. Это не статистика. Это гарем с переработками».

Представила: личный гарем имени Вики. Один варит пасту, другой спорит с миром, третий пишет финансовый план моего будущего. Все заняты мной, но ни один не знает, кто я на самом деле. В финале я, уставшая султанша с синдромом менеджера по чувствам.

Смешно. И немного страшно. От мысли, что, возможно, любовь теперь всегда будет выглядеть как переписка с тремя чатами.

Все решено… Ну, скорее всего, да.

* * *

Вернулась в «Софию», как домой, где всё на своих местах, кроме меня. Игорь всё ещё сидел у прилавка, с тем лицом, что бывает у людей после несостоявшегося чуда.

Вера, как хозяйка эмоционального кризиса, разливала чай по кружкам. Её голос звучал мягко, но с железом под бархатом:

– Мы ценим ваши чувства, молодой человек. Но чувства – это глагол, не существительное. Их нужно делать, а не объявлять.

Игорь встал, осторожно, будто из стекла. Поставил чашку, посмотрел на меня.

– Прости. Я, кажется, слишком всё упростил. Мы ведь друзья и коллеги, верно?

Я кивнула.

– Верно. И давай так и оставим. Без побочных эффектов.

Он сжал губы, хотел что-то добавить, но передумал. Просто развернулся и ушёл. Дверной колокольчик звякнул тихо, как точка в переписке.

Вера сделала глоток чая и посмотрела на меня поверх чашки:

– Если что, он не пропадёт. Мужчины с иллюзиями всегда всплывают. Главное, ты сама не утони в их попытках тебя спасти.

Я усмехнулась, чувствуя, как под смехом шевелится усталость.

– Пытаясь не утонуть, – сказала я. – Как умею.

– Главное – не ныряй обратно, – ответила Вера. – Спасай себя, а не сюжет.

* * *

Вечером я стояла у двери Степана, как школьница у кабинета директора, готовая к выговору, но без чувства вины. Он открыл сразу, будто ждал, хотя я не писала. Его квартира встретила тем же порядком: идеальные линии, ровный свет, ни одной эмоции не вне полок. Всё на своих местах, кроме меня.

– Заходи, – сказал он спокойно и отступил, уступая проход.

Я прошла, не снимая пальто. Воздух пах аккуратностью. Даже его молчание было вежливым.

– Я пришла сказать правду, – начала я, и голос дрогнул, как чайная ложка в пустой чашке. – Наши отношения ошибка. Не потому что ты плохой. Наоборот, ты слишком хороший. Просто я тебя не люблю. И если продолжу, начну использовать твою доброту как оправдание своей нерешительности.

Он слушал, не перебивая, только чуть сжал пальцы и снова отпустил.

– Спасибо, что честно, – произнес наконец. – Больно, но понятно.

Я кивнула.

– Прости.

– Не за что, – сказал он. – Не вышло – это тоже форма выхода.

Мы постояли напротив, в неловкой тишине, где даже слова боялись шуметь. И вдруг стало ясно: мы оба выросли за этот короткий роман. Не в любовь, а в ясность.

Он проводил меня до лифта, не касаясь, не удерживая взглядом. Просто стоял, пока двери не закрылись. Я видела его отражение в зеркале кабины, все спокойно.

И подумала: вот так, наверное, и выглядит финал взрослых отношений, без сцен, без громких фраз. Просто две честности, встретившиеся посреди вечера. Мелодрама без музыки. Но с уважением.

* * *

По дороге домой я зашла в цветочный киоск и купила букет, не себе, а кухне. Пусть тоже вспомнит, что такое жизнь. Иногда мебель нуждается в празднике больше, чем люди.

Когда открыла дверь, квартира встретила тишиной, в которой даже свет звучал осторожно. Всё на своих местах и никого. На столе лежала записка. Его почерк уверенный, без сомнений:

«Попробую наладить с Лерой. Она в Екатеринбурге. Поеду к ней. Не исчезаю. Просто должен попытаться».

Я перечитала дважды. Потом поставила цветы в вазу, медленно, будто этим могла заполнить пустоту. Вода зашумела в стекле, и это был единственный звук, который не лгал.

Села за стол. Стол, стул, я, простая геометрия одиночества. Тишина не давила, она просто была. Как вежливость после разрыва.

– Правильно, – сказала я вслух. – Каждый должен попробовать своё «да».

Пауза. Я усмехнулась.

– Иначе так и будем годами играть в крокодила, пытаясь угадать не жест, а совесть.

Кухня молчала, но, кажется, понимала. У кухни есть цветы в вазе, у меня никого.

* * *

Телефон дрогнул, аудио от Веры. Я включила. Ее голос звучал, как теплый компресс после нервного дня:

– Любовь – не музей, Вика. Экспонаты можно трогать. Но если не хочется, не трогай. И не извиняйся за это. Ты никому ничего не должна. Даже прошлому.

Я улыбнулась, глядя на экран, где бежала звуковая волна, её уверенность в звуке. Набрала ответ: «Сегодня я выбрала не человека. Я выбрала себя. Надеюсь, это не прозвучит как эгоизм».

Ответ пришел почти сразу, смайлик и короткое:

«Прозвучит как нормальная женщина. Растешь».

Я поставила чайник, достала из холодильника всё, что не успело испортиться, и соорудила салат. Без рецепта, но с философией выживания. Заварила чай, открыла заметки.

Запись № 195. Количество мужчин меняется непредсказуемо.

Я перечитала, кивнула и выключила свет. В квартире стало тихо и спокойно. Как будто внутри тоже кто-то наконец перестал спорить. Но все осталось непредсказуемо? Или предсказуемо? Непонятно.