Текст книги "Чужие свадьбы, я и Кирилл (СИ)"
Автор книги: Даяна Брук
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)
– Так, вот здесь убрать нытьё, – сказала она, постукивая по экрану. – Здесь добавить сарказм, иначе читатель заснет. Тут подчеркнуть женскую силу, но не переборщи, ты же не манифест пишешь. А вот это оставить. Хорошо звучит.
Она кивнула сама себе, как будто вручала литературную премию.
– Я вообще талантливая редактор, – добавила Вера с таким видом, будто ждет аплодисментов стоя.
Я кивнула. Потому что спорить с Верой – это занятие, от которого никто ещё не выигрывал. Да и правда: в ее хаотичных указаниях был свой порядок. Талантливый. И совершенно непредсказуемый. и мне это все равно не нравилось.
* * *
Дома я открыла заметки. За день я написала так много, но всё чужое: чужие свадьбы, эмоции, костюмы, попытки быть счастливыми. Хотела добавить что-то своё, финальную мысль, вывод, хотя бы шутку. Но внутри было удивительно пусто. Пауза, как между тостом и звуком разбившейся тарелки.
Я закрыла телефон, оставив страницу пустой. И впервые за долгое время просто легла и уснула. Без вопросов, без попыток всё разложить по полкам. Без Кирилла в голове.
Ну… почти.
Хотя одна мысль все такие совершенно не давала мне спать. Я что писатель? Блин, это же круто!
Глава 23. Редактура правды
Вечеринка проходила в лофте, который обычно арендуют под женский стендап или корпоративы уровня «нас наградили кружками». Место с кирпичными стенами, лампочками на чёрном проводе и вечным ощущением, что вот-вот выйдет ведущий и скажет: «Ну что, девочки, обнуляемся?» Но сегодня был другой жанр, праздник развода.
На стене висел огромный баннер, который будто написала судьба после двух бокалов просекко: «Денис + Инга = 22 года опыта»
И ниже, аккуратным фирменным шрифтом какого-нибудь коучинга: «Теперь – два филиала счастья».
Гости фотографировались на этом фоне, как на выпускном. Некоторые делали жест сердечка, некоторые большой палец вверх, особенно те, кто давно ждал, когда эта пара наконец официально признает, что соленый огурец и шоколад не обязаны жить в одной банке.
Инга выглядела свежей, как женщина, которая впервые за много лет сняла с шеи тяжёлую шаль под названием «семейные компромиссы». Платье простое, белое, почти свадебное, только без намека на иллюзию. Рядом с ней стоял новый мужчина высокий, спокойный, аккуратно сложенный, как человек, который хранит носки по цветам и знает свои чувства по именам. Он держал Ингу под руку так деликатно, будто встречал делегацию из её будущего.
Денис, наоборот, сиял так, будто его наконец выпустили из учебного лагеря «будь надежным мужчиной, не выдумывай». Он рассказывал всем подряд, что теперь будет учиться танго, наконец-то выспится и откроет барбершоп «на полставки». Мечту, которую он держал в столе с 2009 года.
В центре стоял торт, половина розовая, половина голубая, посередине аккуратный разрез, как демонстрация здоровой сепарации. На верхушке фигурки: женщина, идущая в одну сторону с чемоданом, мужчина в другую, оба улыбаются.
Когда Инга поднялась на импровизированную сцену, люди даже притихли.
– Мы не расстаёмся, – сказала она. – Мы просто переводим отношения в другой формат. Как два ресторана одной сети: теперь у каждого своё меню.
Зал взорвался аплодисментами.
Какая-то тётя с короткой стрижкой закричала:
– Так и надо!
Кто-то вытирал глаза. Кто-то выглядел так, будто внутри него уже оформляется заявление на развод со словами: «тоже хочу филиал».
Кирилл стоял рядом со мной, снимая происходящее. Камера у него в руках всегда выглядела, как продолжение честности.
– Новая эпоха, – пробормотал он.
– Какая? – спросила я.
Он чуть наклонил голову:
– Когда развод, это не поражение. А апгрейд. Обновление системы без потери данных.
Я посмотрела на Ингу и Дениса. И правда, здесь не было трагедии. Никакой сцены, никаких обвинений, никаких драм в три акта. Просто люди, которые честно признают: мы сделали всё, что могли. Мы были семьёй. А теперь будем двумя семьями. Или двумя одиночками с правом на радость.
Атмосфера была не про «мы не смогли», а про «мы больше не обязаны». Не про боль, а про облегчение. Не про страх, а про честность.
Удивительно честный вечер. И немного пугающий. Потому что честность – это всегда чуть страшно.
* * *
Поздно вечером мы с Кириллом сидели на кухне. Уставшие, немного расхлябанные, но странно бодрые, как люди, которые посмотрели на чужую жизнь под микроскопом и теперь не знают, что с этим знанием делать. Марина ещё не вернулась от Игоря, поэтому пространство было не только кухонным, но и редким эмоциональным убежищем, где можно говорить честно, не отводя глаз в сторону.
– Ну и как тебе вечеринка? – спросил он, открывая минералку торжественно, будто это шампанское победителей.
– Нормально… по-своему, – сказала я. – Если брак был мучением, праздник логичный финал.
– Но всё равно жёстко, да? – он сделал глоток и поморщился, как будто в бутылке был не газ, а правда.
– Жёстко было двадцать два года до этого, – ответила я. – Праздник уже реабилитация.
Кирилл усмехнулся, но не полностью, так улыбаются люди, которым нужно время, чтобы уложить эмоции на полочки.
– Мне показалось странным, что дети дарили им открытки: «Спасибо, что перестали ругаться», – сказал он.
– Детям можно верить, – сказала я. – Они не пытаются выглядеть благородно. Они говорят, как есть.
Он покрутил крышку и задумался.
– А ты бы смогла так? Праздник развода?
– Вряд ли, – честно сказала я. – Я не умею красиво расставаться. У меня всё либо тихо, либо в блок-лист. В промежутках я не живу.
Он кивнул, слишком узнающе, чтобы это был просто жест вежливости. Кажется, мы оба были в чьих-то блок-листах, и не только из-за ошибок.
Я вдохнула:
– Но одно я точно поняла. Если людям было плохо, а теперь хорошо значит, это правильно. Даже если выглядит… экстравагантно, громко или странно.
Кирилл посмотрел на меня так, будто хотел спросить о самом важном про нас, про почти-нас, про то, что застряло между «было больно» и «может стать хорошо».
Но он не спросил. И, как ни странно, это тоже было правильным.
* * *
Утро в «Софии» началось с того самого крика Веры, который способен оживить даже инвентаризацию и напугать человека, одетого в три слоя профессиональной усталости.
– Девочки! И мальчики! Это что за издевательство?! – Вера влетела в зал, размахивая распечатками так, будто собиралась ими экзорцистски изгнать зло. – ОНИ ПРИСЛАЛИ …. ПРАВКИ!
Марина осторожно выглянула из-за монитора ровно в той манере, в которой животные выглядывают из нор, проверяя, ушёл ли хищник. Игорь уже читал документы, деловито, ровно, как будто смотрел рентген сложного перелома и искал, с какого конца начать лечение.
Я взяла одну страницу. Одной хватило.
«Убрать бедность. Убрать разводы. Убрать одиночество. Добавить больше счастливых финалов. Добавить гламур. Убрать авторку (слишком субъективно)»
Я моргнула.
– Они что, издеваются? – спросила я. – Это не правки. Это попытка сделать пластическую операцию на тексте.
– Они хотят сделать глянцевый буклет, – сказала Вера, театрально падая на стул. – Буклет! По мотивам нашего пота, крови и моих личных вдохновений!
Марина робко подняла руку, как будто находилась на собрании анонимных редакторов:
– Это всего лишь пожелания…
– Это не пожелания, – отрезала я. – Это «подрисуйте невестам талию и не болтайте о фактах».
Вера закивала так энергично, что серьги затряслись, как миниатюрные метрономы гнева.
Игорь откашлялся, готовясь сказать что-то «объективное»:
– Книга должна быть дружелюбной. Легкой. Без… – он задумался, двигая пальцем по строчке.
– Жизни? – подсказала я.
Он поморщился, но не опроверг. Это была победа, но такая, после которой хочется лечь на пол и не вставать.
Марина снова посмотрела на меня не обвиняюще, но растерянно, как человек, который застрял между Excel и совестью.
– Может, они просто хотят уйти от тяжёлых тем… – попыталась она.
– Свадьба сама по себе тяжёлая тема, – сказала я. – Там всегда есть то, что не помещается в хэппи-энд.
Вера закатила глаза:
– Они хотят, чтобы книга выглядела как реклама дейтинга. Чтобы на каждой странице мелькали счастливые пары, тонкие тали, приличные мужчины и вообще впечатление, что мир – это витрина.
И вдруг меня накрыло так резко, что я даже опустилась на корточки, будто искала упавшую ручку, а нашла новую правду.
Если вырезать правду свадьбы станут рекламой. А реклама последнее место, куда я готова отнести свои истории.
Я встала. Скомкала листок. И впервые в жизни почувствовала: моя злость не каприз. Это профессиональная защита. То самое чувство, когда понимаешь: если уступишь сейчас, потом будешь жалеть на каждой странице.
Вера посмотрела на меня внимательно, даже чуть мягко:
– Ну что, автор? Что делаем?
Я вдохнула. И впервые за долгое время знала ответ.
* * *
– Я вспомнила одну свадьбу, – сказала я, чувствуя, как внутри поднимается знакомая смесь иронии и тоски. – Блогеры.
Марина подняла глаза так, будто я произнесла слово «дельфины». Блогеры были её любимой исследовательской фауной: яркие, прогнозируемые и всегда немножко в браке с рекламными интеграциями.
– У них всё было забрендировано под банк, – начала я. – Всё. Всё. Даже корсет невесты был в цветах корпоративной палитры. На столах промокоды на ипотеку. Ведущий называл свидетелей «амбассадорами семейных ценностей и кэшбеком жизни». А на торте был логотип, который светился так, будто получал проценты с брачного договора.
Марина закрыла рот рукой.
– Это ужас, – прошептала она.
– Это рекламная кампания, – уточнила я, – и даже не самая плохая. Было чувство, что, если бы они могли, они бы проспонсировали поцелуй и вывесили QR-код «Сканируй любовь».
– Это успешный кейс! – вставил Игорь, вскинув брови. – Большой банк, высокий ER, вирусность, сотни публикаций…
Мы посмотрели на него так синхронно, что он замолчал и будто уменьшился в размере.
– Там не было любви, – сказала я тихо, но отчётливо. – Там была выгода. Пара взяла спонсора себе в свидетели. И клятвы звучали как рекламные слоганы. «Мы выбираем счастье, потому что оно всегда рядом, когда проценты ниже».
Кирилл тихо фыркнул.
– Это не свадьба, – сказала Марина, выпрямляясь. – Это контракт. Причём с опцией продления при достижении KPI.
И вот корпорация хочет от нас книгу именно в таком духе. Про красивые лица. Про правильные советы, которые никто никогда не использует. Про идеальные пары, которые идеально подходят… только под протокол бренда.
Но мы же видели своими глазами, своими руками, своими камерами и блокнотами, что свадьбы бывают другими. Бедными, шумными, нелепыми, трогательными, странными, поломанными, блестящими. Настоящими. И если всё это вырезать, останется оболочка.
А оболочка это не любовь. Это упаковка. Я вздохнула и добавила почти шёпотом:
– И, кстати, блогерская пара… они развелись через семь месяцев. Ну ладно – восемь. Спонсор не продлил контракт.
* * *
Когда пришло время обсуждать правки всерьёз, атмосфера в «Софии» стала такой густой, что ею можно было шпаклевать стены. Марина расположилась ровно посередине длинного стола и это было символично: между двумя мирами. Миром ценностей нашим, хаотичных, честных, живых. И миром KPI, корпоративным, гладким, оптимизированным и чуть пластиковым.
Она держала в руках распечатки, будто это не правки, а результаты теста на будущую судьбу.
– Мы… должны учитывать требования партнёров, – сказала она осторожно, будто каждое слово боялось быть истолкованным неправильно. – Это большой контракт. Масштаб. Ресурсы. Ответственность…
– Мы должны учитывать реальность, – перебила я. – Свадьбы не все проходят в зале «Для важных переговоров». Иногда они проходят в ДК «Нива» или в стриптиз-клубе. Иногда заканчиваются дракой, иногда речью тёти Тамары, которая любит жениха слишком искренне.
Марина опустила взгляд. Она была не на стороне заказчика, она застряла между «хочу, чтобы проект не умер» и «хочу, чтобы проект не стал фантиком». И это было видно.
И вдруг Игорь человек-таблица, человек-логика, человек-«надо обсуждать эффективность», сказал абсолютно не по-табличному:
– Вика права.
Мы оба подняли головы. Он продолжил, уже уверенно:
– Читатель поверит только в живые истории. Если мы сделаем пластмассу, это будет провал. Дейтинг-сервису нужна эмоция, а не рекламный буклет. И если заказчик этого не понимает, мы должны объяснить. Бренду нужны не глянцевые счастливчики, а люди, которые настоящие.
Марина удивилась так, будто Игорь только что станцевал тверк на столе в такт корпоративным целям.
– Но… заказчик… – попыталась она вставить.
– Заказчик хочет вдохновляющий бренд, – сказал Игорь. – А вдохновляет всегда честность. Даже если она с царапинами. Мы не можем полировать жизнь до блеска, она тогда перестает быть жизнью.
И тут меня накрыло странное чувство. Игорь любит Марину – это было видно по тому, как он смотрел на неё, пока говорил о принципах. Но уважает меня. Как автора. Как человека, который видит свадьбы не снаружи, а изнутри.
И это, честно говоря, тронуло. Сильно.
* * *
Вечером мы остались втроём: я, Кирилл и моя нервная система, которая ходила по кухне взад-вперёд, как инспектор по качеству решений. Я сказала тихо, но чётко так, будто репетировала эту фразу весь день:
– Я не подпишу правки. Пусть сокращают тираж, пусть урежут бюджет, пусть назовут меня «трудной авторкой». Но я не превращу книгу в рекламный буклет. Не могу.
Кирилл вздохнул. Длинно, будто в нём сидел маленький бухгалтер, который считал все возможные последствия моего заявления.
Он сел напротив и потер лоб:
– Вика… это хороший заказ. Реально хороший. Он может стать важным шагом. Переломным. Не руби так резко.
– Я не рублю, – сказала я. – Я защищаю. Есть разница.
Он поднял взгляд. И впервые за долгое время смотрел не поверх меня, не сквозь меня, не будто мы оба прячем что-то между строк. А прямо. В самую суть. И я увидела, как что-то переключилось у него в голове.
Не «о, она опять упрямится». Не «сложно быть с человеком, который всё анализирует». А: «Это другой человек. Более взрослый. Более собранный. Более настоящий».
– Ты изменилась, – сказал он. Неспешно. Почти бережно.
– Я выросла, – ответила я. – Хватаю за горло свой собственный голос и не отдаю никому. Даже если это невыгодно.
Мы замолчали. В кухне щёлкнул холодильник. Марина всё ещё не вернулась. Город гудел за окном.
А внутри меня стояло новое ощущение. Плотное, как хорошая ткань, которую не мнёт ни дождь, ни чужие ожидания: быть удобной это дешёвый костюм. Он быстро рвётся, всем подходит и никого не греет.
Честность сидит лучше. Иногда даже идеально.
* * *
Запись № 199.
Правду нельзя редактировать под бренд-гайд. Если история не помещается в красивый макет значит, макет маленький. А я нет.
Сегодня я впервые сказала «нет» не мужчине, не любви, не драме, а системе, которая любит гладкие углы.
Свадьбы острые. Люди тоже. И книга будет об этом. Быть удобной дешёвый сервис. Быть честной работа. Кажется, я наконец нашла свою должность.
Глава 24. Китай, который мы не берём
Конец лета в Питере всегда приходит по-воровски: ещё вчера был июль, а сегодня уже тянет надеть носки, купить плед и пересчитать все свои решения за год, будто это отчёт перед самой собой.
Я лежу на кровати, смотрю в потолок и думаю: это лето пролетело как свадебный банкет в три смены. Только вместо тортов рукопись, вместо тамадыВера, вместо букета флешка с макетом книги, которую мы кормили нервами, чаем и внезапными озарениями.
Мы успели так много, что иногда кажется – это был не сезон, а марафон по человеческим жизням. Десятки интервью. Чужие клятвы, произнесённые так, будто их сушили на батарее. Драки из-за салфеток. Полуночные признания в уборных. Мамы, которые любят слишком громко. Папы, которые плачут тайком. И дети единственные честные люди на любой свадьбе.
Теперь я знаю, зачем свадьбы бывают им. Но мне всё ещё приходится чесать затылок, когда вопрос касается меня. Для других я могу объяснить всё: зачем кольца, зачем банкет, зачем фотограф, зачем тётя Тамара с тостом длиной в жизнь, зачем эти безумные конкурсы, которые пережили даже девяностые.
Но если спросить: «Вика, а твоя свадьба какая?» – внутри снова открывается пустой документ. Черновик без заголовка.
Текст книги готов. Почти. Марина-менеджер хранит макет как хрупкую икону. Вера спорит со шрифтом, как будто именно он удерживает мир от падения. Игорь спорит с бюджетом, будто цифры должны устыдиться и сами перестроиться в нужный порядок.
Я перечитываю главы и ловлю странное спокойствие: мы сделали честно. По-настоящему. Так, чтобы ни один герой не посмотрел на нас косо.
А про себя понимаю главное: свадьба – это не про «счастье навсегда», не про «взял и понёс». Это момент, когда люди вслух договариваются: что именно они будут друг другу ломать, чинить, переделывать, отдавать, нести, беречь, скрывать, открывать. Какой объем боли выдержат. Какой объём любви смогут построить. И что готовы делать, когда у одного из них закончится терпение.
Свадьба – это не ответ. Это честное начало. Или честная попытка.
* * *
«София» теперь живёт на повышенных оборотах, как маленькая литературная электростанция. Раньше это был просто книжный, тихий, домашний, с привычным скрипом двери и запахом новых страниц. Теперь, полупаломничество. Почти культ. Почти легенда, которую Вера рассказывала бы сама о себе, если бы кто-то опередил её.
Молодожёны приезжают сюда как в чек-поинт судьбы:
делают фотосессию между полками
дают короткое интервью Вике-авторке (то есть мне)
трогают витрину «Решения и перемены», как талисман на удачу
Некоторые даже закрывают глаза, будто витрина должна дать знак, стоит ли им жениться вообще.
Они рассказывают свои истории, иногда как анекдоты, иногда как исповеди:
– Мы расписались за сорок минут до родов…
– Мы помирились в очереди в МФЦ и решили, что раз уж мы там, почему бы и нет…
– Я сделал предложение по видеосвязи, потому что застрял в аэропорту Антальи…
Я записываю, ловлю фразы как рыбу: одна блестит, другая дергается, третья пытается уплыть. Кирилл снимает, будто делает документалку про вымирающий вид «честные чувства». Вера ходит по залу, как хозяйка не просто магазина, а целой новой религии.
– Это культовое место, – важно говорит она очередной паре, поправляя им позу так, будто это влияет на будущий брак. – Здесь концентрированная карма браков. Тут или сразу видно, или потом догонит.
Первые тестовые экземпляры книги уже ушли по знакомым: Вера раздаёт их, как в дефицитные времена колбасу. Только с припиской:
– И чтобы потом спасибо сказали честно, а не формально. Я отличаю.
И книга начинает жить своей отдельной жизнью, как ребенок, который внезапно научился ходить и уже не спрашивает разрешения.
Люди пишут мне в директ, как будто я диспетчер свадебной судьбы:
«У нас на свадьбе жених сбежал с барменом, можно вам историю?»
«Мы расписались, потому что отменили ипотеку. Это считается счастливым финалом?»
«А можно прочитать вашу книгу до развода, чтобы знать, к чему готовиться?»
Я читаю. Отвечаю. Иногда смеюсь вслух. Иногда закрываю глаза. Иногда молчу дольше, чем положено, потому что некоторые истории тяжелее, чем кажутся. И потому что впервые в жизни я вижу: книга – это не просто текст. Это зеркало. И люди в него смотрятся.
* * *
В один из дней в «Софию» заходят двое. Не молодожёны, не «предсвадебные», не инфлюенсеры, которые ищут правильный ракурс. Скорее люди, которые уже давно всё поняли про жизнь, любовь и зачем держать друг друга за руку в автобусе.
Ему под семьдесят. Ей тоже. Оба аккуратные, собранные, в движениях, то спокойное достоинство, которое появляется, когда уже ничего никому не доказываешь, а просто живёшь, как умеешь.
– Мы по записи, – говорит женщина. – Нас Вера сама звала.
И тут Вера вылетает так, как не вылетала ни к одному инфлюенсеру, ни к одной стеснительной невесте, ни даже к журналистам.
– Мои любимые! – она распахивает руки. – Это они! Те самые!
Мы садимся за стол, и время слегка делает паузу.
– Мы вместе… – мужчина бросает на женщину тёплый взгляд. – Пятьдесят лет.
– Скоро пятьдесят один, – уточняет она без пафоса, как будто поправляет рецепт пирога. – Пожениться всё руки не доходили. Работали. Ремонт делали. Двое детей, потом родители… Потом снова ремонт…
– Мы даже кольца не носим, – признаётся он, показывая ладони. – Но все всё понимали. Оно как бы и так было.
Женщина кивает:
– А потом прочитали в газете про вашу книгу. Про свадьбы. И подумали: ну сколько можно тянуть резину? Надо уже как люди.
– Внуки смеются, – добавляет он. – Говорят: «Вы что, сожительствуете?» Нам стыдно стало. Решили реабилитировать репутацию.
Вера сияет так, будто только что доказала существование кармы лично.
– Вы хотите… свадьбу? – спрашиваю я, почти шёпотом.
– Хотим ЗАГС, – спокойно отвечает женщина. – Без платья. Без цирка. По-честному. Но вы… – она кладёт руку на мой блокнот, – запишите нас. В вашу книгу.
«Свадьба через пятьдесят один год». Чтобы дети знали: поздно – это миф. Если вместе, то вовремя.
Я записываю. Пальцы дрожат так, будто это не интервью, а что-то вроде благословения. Вера наклоняется ко мне и шепчет в ухо, не скрывая восторга:
– Ты понимаешь? Это всё мы устроили. Мы! Магазин и книга. Мы дали людям идею – и они дошли до ЗАГСа!
И впервые за долгое время я с ней полностью согласна. Иногда книга – это не про прошлое. Иногда книга – это про то, что ещё только решится случиться.
* * *
Проект начинает пахнуть деньгами так очевидно, что это чувствуют даже стеллажи, они будто начинают стоять ровнее, как люди на собеседовании. Игорь почти переселился в «Софию»: ходит с ноутбуком, отвечает на звонки, переговаривается с какими-то «потенциальными партнёрами», иногда даже забывает пить воду.
Марина ночами шлифует презентации для инвесторов:
– Уникальный проект. Петербург, свадьбы, честные истории. Живой бренд-контент, который сам себя несёт…
Говорит так уверенно, будто вот-вот продаст концепцию Минкульту, а потом ещё и соседнему дому.
И вот в один из таких «деловых» дней дверь звякает, и входит Кирилл. И сразу понятно: что-то не так.
Не растрёпанный. Не в свитере «я художник, я так вижу». Не с камерой, болтающейся на ремне. А собранный: выглаженная рубашка, аккуратный рюкзак, на лице выражение человека, который наконец нашёл момент «надо поговорить» и теперь сам этого боится.
– Нам надо поговорить, – говорит он.
И я внутренне добавляю ещё один пункт в свою коллекцию тревожных предчувствий.
Мы садимся за маленький столик между «Психологией» и «Юмор». Ирония судьбы: где ещё обсуждать решения, которые могут изменить жизнь.
– Ко мне пришли ребята с платформы, – начинает он. – Делают документалки, сериалы, большие проекты про людей. Про настоящих. Они видели наши материалы. Им понравилось всё: свадьбы, стиль, наша подача. И… как мы работаем вместе.
– Звучит хорошо, – осторожно отвечаю я, потому что знаю: хорошие новости он приносит не в глаженной рубашке.
– Им нужен фотограф. И автор. – Он смотрит прямо, не отводя взгляда. – Но проект – в Китае. На год.
Китай падает, между нами, с таким звуком, будто кто-то уронил чемодан без колёс.
И без ручки.
– Год? – уточняю я, хотя слово уже никуда не денется.
– Минимум. Съёмки, монтаж, подготовка… Это огромный проект. Сильная команда. Хорошие деньги. И… да. Я сказал «да».
Он говорит спокойно, но я слышу под слоями уверенности его собственное биение: страх ошибиться и восторг, который он даже прятать не пытается.
– И они хотят… меня? – спрашиваю я.
– Они хотят нас, – поправляет он, слегка улыбается. – У них линейка проектов: про новые семьи, переезды, смешанные браки, дистанционную любовь… Всё то, что мы уже делаем, только в масштабе. Им нужен твой голос. Я сказал, что без автора, половина истории. Они готовы подождать твоё решение. Ну… пару дней.
Пара дней. Я человек, который две недели выбирает продвинутую зубную щётку, чтобы она была «и функциональной, и не давила на мой внутренний эстетизм». Но он смотрит, и я понимаю, ответ нужен быстрее, чем мой мозг умеет.
– Я… подумаю, – говорю я.
– Конечно, – кивает он. – Я не давлю. Но… Вика, это шанс. Не просто работа. Окно в мир.
Марина в углу уже строит таблицу:
«Китай – да/нет», «расходы – выгоды», «риски – возможности».
Она будет менять цвета ячеек до ночи.
Игорь шепчет кому-то в телефон:
– Да-да, международка, перспективы, глобальный рынок…
Вера ходит по магазину, как шаман у костра, и приговаривает:
– Континент! Новые свадьбы! Новые истории! Я всегда мечтала, чтобы наша книга уехала в большой мир. Пусть сначала уедете вы!
А внутри у меня тишина. Та самая. Перед решением, которое может ничего не изменить… или изменить всё.
* * *
Вечером мы сидим у меня на кухне. Лампа тусклая, чай остывает быстрее мыслей. За стенкой Марина и Игорь. Они шепчутся, смеются, спорят о процентах, KPI и планёрках. Их «мы» звучит уверенно, ровно, как новенький договор, где всё прописано мелким, но понятным шрифтом.
Наше «мы» не оформлено ни в одном ЗАГСе, ни в одной таблице, ни в одном пункте «ответственные лица». Наше «мы» существует где-то между строчками, как сноска, которую видят только двое.
– Я не знаю, – говорю я честно, честнее, чем хотела. – Лет пять назад я бы собрала чемодан за ночь. В Китай, в Перу, в Приморск… куда угодно. Лишь бы рядом был человек, под которого можно подстроиться.
Режим, биение сердца, расписание всё.
– А сейчас? – спрашивает Кирилл тихо, будто боится спугнуть мысль.
– А сейчас у меня… жизнь, – говорю я, и сама удивляюсь, насколько непривычно это звучит. Будто впервые заявляю права на собственную территорию. – Квартира, «София», книга, мама, Марина, Вера, лимон в чате.
Все эти маленькие несерьёзные вещи вдруг стали моими фундаментами. Я только этим летом начала её чувствовать, как свою, а не как черновик к чужой истории.
Он молчит. Не обижается. Не предлагает решения. Просто слушает.
– Я хочу, чтобы ты поехал, – говорю я. – Правда. Это твоё. Ты всегда мечтал о большом проекте. О незнакомых городах, о людях, о том свете, который у всех разный, но в объективе становится единым.
Это твоя мечта, не моя.
– Я хочу, чтобы ты была рядом, – спокойно отвечает он. Не драматично, не умоляюще, просто как факт. – Но если ради этого тебе придётся снова жить в чьём-то графике… я не уверен, что это правильно.
Раньше в наших диалогах такого не было. Раньше он хватался за идею «мы», я за идею «не потерять». А сейчас… он тоже учится отпускать. Не только меня. Свою картинку будущего тоже.
И в этот момент я понимаю: мы оба выросли. Разными траекториями, но в одном направлении, к честности.
* * *
Ночью мы лежим на моей кровати. Не как пара, не как бывшие, не как почти-любовники, а как два человека, которые наконец перестали играть в бесконечную партию «кто первый произнесёт серьёзное вслух и не убежит в ванну».
Комната полутёмная, за окном редкие машины, где-то вверх по трубам идёт тёплая вода, и всё это почему-то звучит как фон к нашему самому честному диалогу.
– Я не поеду, – говорю я в темноту. Не громко, но окончательно.
– Точно? – уточнять он не пытается – просто спрашивает, чтобы услышать мою уверенность.
– Точно.
Он кивает и я слышу это «окей» не ушами, а кожей. Спокойное, принимающее. Не сломанное.
– Я всё равно поеду, – добавляет он после паузы.
– Правильно, – вздыхаю я. – Хоть кто-то из нас должен осуществить мечту в этой истории. Вера же не справится.
Мы смеёмся тихо, как люди, которые наконец перестали путать юмор с самооборной.
Ни надрывов, ни недосказанностей, просто два голоса, которые больше не пытаются спорить с реальностью.
– Ты всё равно мне нравишься, ты в курсе? – говорит Кирилл.
– Я знаю, – отвечаю я.
Молчание.
– И я тебя люблю.
Слова выходят удивительно ровно. Не как признание «поймай меня, я лечу»,
а как констатация факта, который не требует ни доказательств, ни годовых отчётов.
Кирилл выдыхает – медленно, мягко.
– Но? – спрашивает он так, будто точно знает, что «но» будет не про него, а про меня.
– Но я больше не готова жить в чужом расписании, – говорю я. – Даже в самом прекрасном.
Я только этим летом начала жить в своём. Как в новой квартире, где наконец-то поставила мебель туда, куда хочу я. И, кажется, впервые не хочу с него съезжать.
Мы замолкаем. За стенкой Марина и Игорь закрывают ноутбук, шепчутся, смеются, у них всё по графику, даже поцелуи, наверное, по регламенту.
А у нас – наконец ни одного регламента.
– Я буду писать тебе, – говорит он.
– Пиши, – улыбаюсь. – Только давай без обещаний. Ни «подождём друг друга», ни «пусть всё решит судьба».
Судьба вообще слабый менеджер, если честно. Пусть решаем мы. По ходу.
Он тянется, целует меня в лоб, осторожно, как что-то важное.
– Ты стала жестокой, – шутит он.
– Я стала честной, – отвечаю. – Это разное.
И впервые за долгое время понимаю: честность может быть очень мягкой. Если её не бояться.
* * *
Аэропорт Пулково умеет притворяться местом надежды, но по факту это огромная, блестящая комната прощаний, куда люди приезжают не улетать, а проверять свою способность отпускать. Мы приезжаем всем составом. Наша мини-группа поддержки, редакции и семейной терапии.
Вера в своих боевых велосипедках, в которых она, кажется, родилась и будет хоронить все великие идеи. На плече у неё огромная сумка «на удачу», внутри которой наверняка половина «Софии» и три талисмана разных религий.
Марина и Игорь, как делегация «партнёры проекта», почти с табличкой встречающих, только без оркестра.
Я, как человек, который впервые никого никуда не удерживает. Даже себя.
– Ты там нам находи материал, – говорит Вера, обнимая Кирилла так, будто он едет не в Китай, а на войну за честность. – Китай страна с потенциалом. Там наверняка есть, кому развестись ярко и вдохновляюще.
– Буду, – смеётся он. – И вышлю вам истории. Настоящие. Не те, что корпорации хотят.
Марина протягивает ему распечатку, идеально отцентрированную, с закладками, цветовым кодом и графой «риски».
– Тут расписание созвонов, дедлайны по фотобазе, список идей для второй книги… Если что, корректировки можно вносить онлайн.
Она говорит спокойно, но по глазам видно: она бы упаковала его в чемодан, лишь бы он питался вовремя и не терял зарядку.
Игорь жмёт руку крепко, почти братски:
– Если что-то понадобится по контракту – пиши. И… спасибо. Мы сделали крутой проект. Честный. Это редкость.
Они отходят. И остаёмся только мы. В какой-то странной тишине, в которой гул аэропорта будто накрыл кто-то прозрачным пледом.
– Ну что, – говорит он. – Есть шанс передумать. Китай большой, чемодан вместительный. Могу даже взять ручную кладь побольше.
– У меня уже есть чемодан, – отвечаю. – И он стоит у меня дома. Полупустой. И впервые за много лет – это не признак одиночества. Это признак того, что я, кажется, нашла место, где хочу быть.
