Текст книги "Ты не опоздал (СИ)"

Автор книги: Дарья Волкова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

Глава 3.

Я не верю. В первые секунды и даже минуты не верю. Свадьба и Богдан? Нет, зачем?! Он же… Он такой молодой, зачем ему жениться, он же даже еще университет не закончил! Женятся всякие взрослые, а не Богдан! Он взрослый, но не настолько! Не для того, чтобы жениться!

Зачем?!

Судя по тому, как папа хмыкает в усы, я задаю этот вопрос вслух.

– Всю жизнь задаю себе этот вопрос – зачем? – он со смехом уворачивается от замахнувшейся полотенцем мамы. – Ну что ты, матушка, шучу я, шучу!

Может, и это тоже какая-то шутка?!

– Зачем-зачем… – ворчит Сашка. – Есть такая старинная народная забава – по залету.

– Саша! – брату все-таки прилетает полотенцем по плечу. – Думай, что говоришь!

– Думаешь, Аришкин не знает, откуда дети берутся, и верит в аиста и капусту?

Нет, в капусту и аиста я не верю. И что такое «по залету» – знаю. И вообще откуда дети берутся, представляю. Теоретически. Но особо не задумывалась о деталях.

А Богдан…

Боже… Медленно оседаю на табурет.

У него будет ребенок. От крысы. И он на ней женится именно поэтому.

– На Тане? – словно со стороны слышу свой сиплый голос.

– Да, – мне отвечает мама. – Такая симпатичная девушка, сразу было видно, что у них все серьезно.

Серьезно? Мама, ты это сейчас серьезно?! Крыса – симпатичная?! Да она… она…

– Симпатичная и шустрая, – хмыкает отец. – Вон какого парня окрутила.

– Что значит – окрутила?! – мама не пойми с чего встает на сторону крысы. – Ей, между прочим, придется в академ уходить, еще неизвестно, восстановится ли потом. Так что нечего тут!

– А чего ж не восстановится-то?

– Да мало ли. Она же на хореографическом учится. А беременность – это вам не шутки. Сможет ли вернуть себе форму? Ох… – мама вешает полотенце на крючок. – Отчаянная Татьяна, конечно. С другой стороны, может, и лучше вот так, рано. А потом уже не отвлекаться ни на что. И карьеру спокойно делать.

– Скажешь тоже – карьера. Разве танцульки – это карьера? Ладно-ладно, – отец усмехается на сердитый мамин взгляд. – Дети – это в любом случае хорошо. А Богдан справится, он парень крепкий, башковитый. Что, заявление-то уже подали? Когда свадьба?

Они начинают обсуждать какие-то детали, даты. Я пытаюсь вслушиваться, но не получается. В ушах нарастает какой-то гул.

Богдан женится. У него будет ребенок. У него будет жена.

А я? А как же я?!

– Аришкин, – мама чмокает меня в макушку. – Ты чего-то бледная. И голос сипит. Не простыла там? Как у тебя вообще все прошло? А то мы с этой свадьбой, будто дела важнее нет.

Смеется, гладит меня по голове.

Да, мама, для меня важнее дела нет! У меня тут вот только что жизнь опрокинулась. Только вам это не объяснить.

– У меня все нормально… – говорить получается медленно. – Спать просто хочу. Отвыкла вставать так рано.

– Разбаловалась за лето.

– Ага, – не спорю. – Я пойду, посплю. Потом все расскажу, хорошо?

– Конечно, иди.

Да какое там спать. Я лежу, уткнувшись носом в стену. Глаза закрыты. Но я вижу. Вижу их вдвоем. И то, что они делали, чтобы получился этот ребенок.

Ребенок, которого я ненавижу. Ненавижу так, как можно ненавидеть только в шестнадцать. Он для меня не маленький человек – ну, пусть даже в перспективе. Нет, он для меня препятствие! Нечто, что навсегда, я уверена в этом остро, навсегда забирает у меня Богдана. Если бы не ребенок, то все было бы иначе. Не было бы свадьбы. Богдан не стал бы мужем этой танцующей крысы.

А теперь… Зачем, зачем этот ребенок появился?! Откуда взялся?! Зачем?!

Я резко сажусь на кровати. Хлопает входная дверь, слышатся голоса. Родители собираются на дачу, они планировали. Но там еще один голос.

Богдан!

Я вскакиваю и замираю. Так, мне надо собраться. Ничем себя не выдать. На столе стоит зеркало с подсветкой и трехкратным увеличением, в него придирчиво себя разглядываю. И не прыщи выглядываю, как обычно – их как-то почти не стало. Нет, смотрю, насколько я выгляжу адекватной.

Глаза покрасневшие, хотя я не плакала. Но почему-то покрасневшие. Лохматая. Так, надо пойти умыться. Приглаживаю волосы, стягиваю в хвост резинкой. Сначала в ванную, а потом…

***

Родители почему-то никак не могут уехать, все топчутся в прихожей.

– Молодцы, что заявление подали. Ну, ты, Богдан, и снайпер, – слышу папин голос. И смех.

– Игорь! – одергивает его мама.

Что-то говорит вполголоса Богдан, но мне не слышно. Одергиваю футболку и выхожу из-за угла. Они все вчетвером топчутся у двери, плюс какие-то ящики для дачи. Тесно.

– Привет, Ариш, – я только слышу голос Богдана. Но мне почему-то страшно на него смотреть. – Как твое первое сентября?

– Да вон, не выспалась для начала, – отвечает за меня папа. И, уже маме: – Ладно, Лен, поехали.

Они о чем-то еще разговаривают, а я решаюсь. Поднимаю взгляд. Молча смотрю на Богдана.

Как ты мог?! Зачем?! Неужели ты… Вот этого… Вот так… хотел?!

Он тоже молча смотрит на меня. Все вокруг что-то говорят, а мы молчим. И смотрим друг на друга. Мне кажется, что у него виноватый взгляд. И вид в целом… не очень счастливый.

– Все, поехали мы! – родители по очереди обнимают нас, папа жмет руку Богдану. – Аришка, привезем помидоры, придумай, что с ними делать.

– Помидорный торт! – ржет Сашка.

– Я придумаю, – обещаю. Лишь бы уехали поскорее.

Наконец, мы остаемся втроем.

– Ну, чем будешь нас кормить? – Сашка, сложив руки на груди, приваливается плечом к стене.

– Обойдешься!

– А молодой отец? – мотает головой в сторону Богдана. – Ему теперь полагается усиленное питание, как будущему мужу и отцу. И вообще, у нас праздник сегодня. Начало учебного года. А у кого-то еще и начало нового этапа в жизни. Я хочу блинов!

Богдан недобро косится на Сашку, но молчит.

Блины, Сашенька, еще и на поминках едят. У меня сегодня как раз они. Отвожу взгляд от серых глаз.

– Ну, пошли тогда на кухню. Печь блины.

Когда можно чем-то занять руки – это благо. Я никогда так тщательно не готовила тесто на блины, обычно все на скорую руку. А сегодня – сосредоточенно. И молча.

Молчание вообще осязаемо. Как будто произошло что-то страшное, и каждый не знает, что сказать. Но ведь страшное произошло только у меня! Вы-то чего молчите? Сашка, хоть ты скажи что-нибудь! И брат мне помогает.

– Что, Ариныч, есть у вас парни в вашей группе?

– Двое.

– Да ты что?! Даже среди кулинаров люди есть?

Отработанным движением шлепаю Сашку полотенцем по плечу, он так же отработанно уворачивается.

– Норм пацаны?

– Странные. Один с мамой пришел.

Сашка ржет, пытается сунуть палец в тесто, получает по рукам. А Богдан молчит.

– Значит, найти там себе парня – не вариант.

– И не собиралась! – включаю плиту.

– Ну, правильно. Одного кулинара в семье хватит. Да же, Бо? – он толкает плечом в плечо Богдана. И я решаюсь снова на него посмотреть. Мне не показалось там, в прихожей. Богдан хмурый. Даже мрачный. – Да не кисни ты так!

Кисни?! То есть, мне не кажется? И Богдан не слишком рад своей скоропалительной женитьбе и грядущему отцовству? Ну да, теперь мне это очевидно. Вряд ли парни хотят в двадцать все это вот – семью, жену, ребенка, ответственность. Это для взрослых. Ну да, Сашка ж и сказал нужное слово – залет.

Но почему?! Я знаю про контрацепцию. Даже я, в свои шестнадцать, без практического опыта, знаю, что нужно делать, чтобы не было детей! Богдан, тебе минимум двадцать, и ты не знаешь, как сделать так, чтобы не получился ребенок? Как так-то?!

Мне очень хочется вот прямо в лоб спросить Богдана, как он это допустил? Как это так вышло?! Но понимаю, что спрашивать о таком нельзя. А молчать уже невыносимо.

Сосредоточенно выливаю первый блин. Сковородка у меня шикарная, у папы в подарок на Новый год выпросила.

– А когда… – у меня не получается закончить вопрос.

– Через месяц, – хрипло отвечает Богдан.

Кто бы мне сказал еще вчера, что я буду обсуждать с Богданом дату его свадьбы!

– А… – приходится прокашляться. – А… этот… в смысле… ребенок…

– В апреле.

В апреле. Что за ужасный месяц – апрель, оказывается. У меня день рождения в мае. К тому моменту, когда я буду праздновать свой день рождения, у Богдана уже будет ребенок. Ребенок от крысы, который полностью перечеркивает все, что может быть между нами. Богдан будет совсем уже не мой, вообще без шансов. Он будет принадлежать ей. Ей и ее ребенку.

Как же я их ненавижу!

– Малая, блин горит.

Тьфу, черт!

Спасаю. Не сгорел. Чуть-чуть негритенок получился.

– Ладно, это мне бракованный.

– А можно мне первый блин? – это Богдан. Тихо.

– Первый блин комом, – хмыкает Сашка.

– Только не у Арины.

Богдан таки съедает этот первый блин-негритенок. Все остальные блины удаются. Я пеку блины, Сашка с Богданом их уничтожают. И разговор возвращается на их обычные студенческие темы. Как будто не было вот этого известия про свадьбу Богдана. Как будто нет где-то там крысы с крысенышем внутри – я именно так его и воспринимаю, не как человеческого ребенка, а как крысеныша. Если бы она не залетела, Богдан бы на ней никогда не женился! А теперь…

Гора блинов на столе растет.

– Горшочек, не вари! – стонет Сашка. – Мы сейчас лопнем.

– Никогда таких вкусных блинов не ел, Ариша. Они такие красивые. Ажурные, – Богдан по-прежнему говорит почему-то негромко.

– Хочешь, дам твоей Тане рецепт? Будет тебя блинами кормить?

У него как-то странно перекашивается лицо. Как будто я сделала ему больно. А я сейчас чувствую себя способной сделать больно! Я будто повзрослела сразу. От того, что Богдан оказался чрезмерно взрослым. Или, наоборот, он дурак – если не смог воспользоваться средствами контрацепции. Или как там у них это получилось! И я зла на него, очень зла!

– Ну дай… – он почему-то отворачивается.

– А торт ты им испечешь? – вклинивается Сашка.

– Думаю, это не обязательно, – голос Богдана звучит с нажимом.

– Обязательно, – припечатываю я. Ни за что не покажу, как мне больно. Даже Богдану.

***

Богдан и Саша ушли. Я убралась на кухне, села за стол. И вся ситуация навалилась вдруг. Когда уже нечем занять руки.

Он женится. У него будет ребенок.

И от этого выть хочется.

Больше всего меня бесит именно этот ребенок. Он ломает и рушит все. Если бы не этот ребенок, Богдана бы ни за что не женился на крысе. А теперь – все.

Ах, если бы его никогда не было! Ах, если бы он куда-то делся!

***

– А у меня бабушка такое делает…

Лениво оборачиваюсь в сторону шушукающихся одногруппниц. Скорее реагирую на слово «бабушка». У меня есть бабушка, а я ее любимая внучка – из нескольких. Это мама моего отца, и считается, что свои кулинарные таланты я унаследовала от нее. Про себя бабушка говорит, что была первой стряпухой на улице в той деревне, где она выросла. И что на все поминки она всегда все стряпала. А ей говорили: «Алексевна, вот когда тебя хоронить будут – кто будет стряпать?».

Фу, дуры эти бабки деревенские. А бабушка уже лет пять живет недалеко от нас. Дом деревенский продали, потому что бабушке стало совсем тяжело там одной, всей родней скинулись по чуть-чуть, добавили и купили ей однокомнатную квартиру. А бабуля эту квартиру мне завещала. Родственники чуть повозмущались, но смирились – у нас с бабулиными решениями не спорят.

А у меня руки бабушки – вот и весь ее аргумент. Впрочем, я о своем наследстве не думаю. Пусть бабуля живет долго-долго. Кто мне еще планетарный комбайн подарит на день рождения? А рядом, в шушуканье, слышится еще одно слово, вот вообще странное – «приворот».

– Чего? Приворот? Реально?

Ко мне оборачивается Снежана, наша староста.

– А чего ты? Это, правда, работает!

Снежана тоже из деревенских, как и моя бабушка. Поэтому, наверное, верит в приворот и всякую подобную чушь.

– Снежан, – толкает ее в бок другая одногруппница, Ева. – А твоя бабушка может сделать приворот по фотографии? Ну, на экране смартфона, в смысле, – Ева слегка краснеет.

– Может! – авторитетно заявляет Снежана. – Она тут вообще… одной женщине… – Снежана понижает голос… – По фото в телефоне… Сделала так, что у нее… Ну, это… – староста наша тоже чуть краснеет. – Чтобы у нее ребеночка не стало. В смысле, чтобы скинула. Ну, вы понимаете?

Девчонки, принизив головы, кивают, шепчутся. А я отворачиваюсь, отодвигаюсь.

Понимаю они, как же. Ни хрена они не понимают!

Смотрю в окно.

А там уже октябрь. Скоро день рождения папы. Я обещала ему торт, его любимый, с маком. «Мудрый еврей» называется. Папа смеется: «Я не еврей, но очень мудрый!».

Мне бы папину мудрость…

***

Не помню, как пережила свадьбу Богдана. Как пекла ему торт. Как танцевала с Сашкой. Помню только, как наступала ему на ноги. И отворачивалась, когда они целовались.

Было ощущение, что я сплю. Что вот-вот проснусь. И все исчезнет. И Богдан в темном костюме – а ему так идет, ужас какой красивый! И крыса вся в белом, тоже отвратительно красивая. А скоро будет некрасивая и с животом. И крики «Горько!». И мой торт – впервые формовала такой большой, накосячила с мастикой, мне он кажется уродским, но все хвалят.

Но все это по-настоящему. И я не просыпаюсь. А потом мы возвращаемся домой, и мама подшучивает над Сашкой: «Ну, все, друг твой женился. Теперь твоя очередь». И Сашка отвечает неожиданно зло: «Спасибо, я уже насмотрелся этого цирка, мне хватит. Богдан дурака свалял».

И эти слова брата окончательно разбивают иллюзию, что это все сон. Все по-настоящему. Богдан женился. И все.

Все.

Меня выворачивает, тут же, на кухне.

– Саша! Ты зачем позволил Арише пить! Она же еще маленькая, ей нельзя! – кричит на брата мама, поддерживая меня за плечи. – Пойдем, пойдем, моя хорошая, пойдем в ванную.

Сашка оправдывается, что он следил, и я не пила, только глоток шампанского за здоровье молодых, но один глоток можно же! Саша прав и не прав одновременно. Я и глотка не сделала, только нос в бокал сунула. Наверное, это нервное. Или я что-то не то съела там, в этом кафе, хотя вообще не помню, что ела. А, блины ж были, обносили гостей. Преследуют меня эти блины. Поминальные.

Меня тошнит до половины ночи, мама грозит вызвать скорую, папа гремит ведрами, Сашка просто трется рядом с виноватым видом и словами: «Ариныч, но что ты там такое умудрилась съесть? Меня ж не тошнит!».

Тебя, Саш, не тошнит, потому что не твоя любовь сегодня от тебя ушла навсегда.

Так и проходит эта ночь. У Богдана там первая брачная, а у меня – в обнимку с унитазом. Такой вот вышел итог у моей первой любви.

***

Только ни хрена это не итог получился. Ничего не ушло. Не добралась я до дна, видимо. И я по-прежнему сохну по Богдану. Выяснилось, что то, что он женат и у него будет ребенок – ничего во мне не поменяло. Только больнее стало.

Раздается звонок, в аудиторию входит преподаватель. Ко всем моим горестям добавилась еще одна. Оказывается, практически весь первый курс в техникуме – это школьная программа! Математика, физика, литература! Я не для этого не пошла в десятый класс, чтобы вот это все! Но деваться уже некуда, я же пообещала родителям, что окончу этот техникум. Вот и сейчас сижу, вожу ручкой по тетради, особо не вслушиваясь в слова преподавательницы. Я не за этим сюда пришла, чтобы снова историю учить!

Но слова учительницы истории поворачивают мои мысли в определенную сторону. В сторону слов, сказанных моими одногруппницами. Чушь все это – привороты и все такое подобное, я в это не верю. И все же… Все же, если бы кто-то дал мне стопроцентную гарантию, что это работает – что бы я сделала? Пошла бы на такое? Девчонки рядом все так же шушукаются, только совсем тихо. Видимо, Еве невтерпеж и надо. Какого-то Артема приворожить.

А мне привораживать уже поздно.

Или нет? Снежана говорила еще, что ее бабушка может заставить женщину… сбросить. Эта мысль впервые приходит мне в голову.

А вот если правда? Если правда у крысы случится этот… Выкидыш – вот как это правильно называется. И тогда все. У Богдана не будет от крысы ребенка. А без ребенка она ему не нужна. Он на ней женился из-за того, что у нее будет ребенок – в этом я уверена твердо. Сашка же сказал – залет. А залет – это значит, что специально никто этого не хотел, просто так получилось. Как-то.

А, значит… Значит, если этого ребенка не будет – то все изменится. Крыса исчезнет. Где-то мелькает по краю сознания слово «развод». Я думала раньше, что разводятся только взрослые, уставшие друг от друга люди. Ну, у меня в школе у пары одноклассниц такое случилось в семье. Будет ли Богдан разводиться со своей крысой – не знаю. Но знаю другое – пока есть этот ребенок, все вообще бессмысленно.

После пары ловлю Снежану. Одногруппницы смотрят на нас с любопытством, но оставляют вдвоем. Как будто догадываются, о чем я собираюсь говорить. Ну и в целом ко мне как-то в группе относятся… С уважением, что ли. Потому что такого практического опыта, как у меня, ни у кого в группе нет.

Стоим у окна холла. За окном в полный рост листопад. Как будто снег или дождь. Только листья.

– Слушай, про бабушку твою хотела спросить.

– Кого-то приворожить хочешь? – деловито спрашивает Снежана.

– Я про другое.

– О-о-о-о… – у нее круглеют глаза. И рот приоткрывается. – Слушай… – заправляет волосы за ухо. Нервничает. Что, соврала? Не умеет твоя бабушка это? К чувству внезапного облегчения я оказываюсь не готова. – Мне надо у бабушки спросить. Я вот домой на выходные поеду и спрошу, ладно? Время же еще есть?

Мне не нравится блеск ее глаз, любопытство в голосе и то, как Снежана облизывает губы. Но я киваю.

– Есть.

До апреля еще очень-очень далеко.

***

На выходных я пеку «Мудрого еврея», и мы отмечаем папин день рождения. Торт этот несложный, но папе очень нравится, и он меня нахваливает. И хвастается подаренной мамой новой рубашкой в клетку. Сашка подарил отцу какой-то навороченный набор инструментов – с заработанных летом денег и вскладчину с мамой. А я думаю о том, что, может, пора и мне тоже зарабатывать. Навык у меня уже прокачан, можно пробовать размещать заказы. Правда, учебы в колледже наваливают, будь здоров. Будто надо будущим кулинарам непременно этого «Обломова» читать!

Я стараюсь занять голову чем угодно, чтобы не думать о Снежане. И о ее бабушке. И обо всем этом.

***

В понедельник Снежана первым делом бросается ко мне.

– Бабушка сказала, что тебе надо к ней приехать! – шепчет конспиративно.

– Она сделает?

– Ну да, – звучит как-то неуверенно. – Вот приедешь – и она тебе сама все скажет. Это недалеко. Минут сорок на автобусе всего. Поедешь?

Киваю неопределенно. Я никогда одна никуда не ездила. Не в том дело, что чего-то боюсь или не знаю, как сделать. В конце концов, Снежана мне все объяснит – куда ехать, как билеты покупать и все такое. Может, с ней и поеду. А там? А надолго? Успею я за один день туда и обратно? А если нет? И как это вообще все объяснить родителям? Или как сделать так, чтобы они ничего не узнали?

А деньги? Про деньги я не подумала! Ведь, скорее всего, бабушка Снежаны за это все деньги берет? Да как я вообще дошла до таких мыслей?!

– Я подумаю.

– Мне бабушке надо ответить, – вдруг упрямится Снежана. – Ей же тоже надо… Ну, это… Подготовиться!

Внутри какой-то холодок вдруг появляется. Мне это все не нравится.

– Я завтра скажу.

Снежана кивает.

После занятий иду домой пешком. От техникума до дома можно на автобусе, так быстрее. А можно и пешком, если хочется прогуляться. Минут сорок.

Сорок минут. Как до деревни, где живет бабушка Снежаны.

Я иду дольше. Кружным маршрутом. Захожу в продуктовые магазины и пекарни. Смотрю на продукты для выпечки, отмечаю цены, будто собираюсь что-то печь. В пекарнях смотрю на продукцию.

Ничего не покупаю. И все равно не могу не думать.

Ну, ведь съездить мне ничего не мешает. Завтра расспрошу у Снежаны, что и как по дороге и времени. Скажу родителям, что одногуппница пригласила в гости. Они отпустят, я уверена. Мама с папой считают, что я мало общаюсь со сверстниками. Вот, пожалуйста, Снежана вам!

Денег… Смотря сколько. У меня немного есть своих, я коплю. С подарков деньгами, а теперь вот у меня еще и стипендия. Надо выяснить, сколько, тогда можно думать дальше.

Я замираю возле очередной витрины с выпечкой. Смотрю на нее бездумно. И вздрагиваю от вопля.

Это в пекарню зашли мама с ребенком. И он орет – или это она, вообще непонятно – «Купи пирожное! Хочу пирожное! Купи пирожное!». А мама ему пытается объяснить – «Котик, ну тебе же нельзя сладкое». А котик уже валяется по полу и все требует купить пирожное.

Спешно выхожу из пекарни. Интересно, я себя так вела в детстве? Не помню.

А будет ли себя так вести ребенок Богдана?

Если он, конечно, будет.

Пиликает телефон. Это сообщение от Снежаны. Там сумма.

Как будто она узнала, о чем я думаю. Или…

Встряхиваю головой.

Что ж, столько денег у меня есть. Точнее, это почти все мои накопленные деньги.

Стоит ли эта история всех моих сбережений? Я деньги на доску копила. Дорогущую, но классную, для темперирования шоколада.

Шоколад против Богдана. Да вообще, неизвестно, получится ли все. Может, бабка эта… Как ее… мошенница. Деньги возьмет и ничего не сделает. Или ничего не получится.

А если получится? Нафиг мне шоколад без Богдана?!

Снова какой-то противный холодок внутри. Из пекарни выходят женщина с ребенком. Тот самый «котик». В руках у него пирожное. Добился-таки своего.

А вот если бы кто-то года три назад заплатил, то что – этого перемазанного пирожным «котика» в комбинезоне сейчас не было бы? Холодок расползается сильнее. Я понимаю, что вот этот перемазанный и недавно орущий пожирает мою решимость точно так же, как пирожное. Жадно. И лыбится чему-то довольно.

Я достаю телефон и пишу Снежане: «Я согласна».

В конце концов… Можно подумать… Я же ничего такого не делаю…

Я решительно возвращаюсь в пекарню и покупаю такое же пирожное, как у безымянного котика. И пофиг, что от сладкого у меня могут снова высыпать прыщи.

***

Мы со Снежаной договорились, что поедем вместе. В субботу, у нас всего две пары, одна из них – физра. Я предупредила родителей, они обрадовались, папа даже предложил нас со Снежаной отвезти на машине. Вот этого только не хватало! Мне и так тошно невозможно. Но я повторяю про себя: «Я ничего такого не делаю». Ну в самом деле! Кто в наше время верит во все эти привороты, отвороты, прочие бабкины сказки? Это я просто… Ну, просто… Нет там дальше ничего в меня в голове, после этого «Ну просто». Но я не останавливаюсь.

***

– Да блин!

– Ты чего? – Снежана останавливается, оборачивается. Я перетряхиваю рюкзак. У меня паника. Денег нет!

Бабушка Снежаны сказал, что возьмет только наличными. А у меня они и были. Я свою кубышку собираю наличкой, в красивой фарфоровой банке с бамбуковой крышкой. Раньше там была гречка.

Спустя несколько секунд дикой паники и воспоминаний – что делала, как могли пропасть деньги – вспоминаю. Так я их из дома не взяла!

Опустошительное облегчение. Не украли! Просто забыла дома взять, башка дырявая.

– Снежан, я деньги дома забыла.

– Ну, ты и… – староста осекается. – Что делать будем?

– Ну, я сейчас быстро домой вернусь, заберу и поедем.

– Не, я домой поеду. А ты давай, подтягивайся! Я тебе расписание автобуса скину.

– Хорошо.

Я тороплюсь. Бегом на остановку, мой автобус приходит тут же. Словно все подталкивает к тому, что надо поехать. Надо это сделать. А ведь я в первую секунду, когда поняла, что забыла деньги – обрадовалась. Что не надо будет ехать.

Да как не надо-то? Надо.

Вспоминаю орущего и валяющегося на полу «котика», потом его же, кусающего пирожное. И не по себе от этого. Даже подташнивает.

Пытаюсь отвлечься от этого в телефоне, почти получается. Так и захожу в квартиру, с телефоном в руке. Бросаю взгляд на стоящую в прихожей обувь. Как назло, все дома! И…

И у нас гости. Смотрю на коричнево-серые кроссовки. Кажется, это Богдана.

Замираю. После свадьбы я его ни разу не видела. И вот теперь, именно сегодня, он пришел.

Именно сегодня.

Я разуваюсь и почти бегом на кухню.

Они все там. Папа, мама, Сашка, Богдан.

А еще там, на кухне, что-то тяжелое, сгустившее, душное. Словно чад, только страшнее.

Что-то случилось. Я чувствую это отчетливо. Я считываю это. По выражениям лиц, по напряженным позам.

Что-то страшное. И первая мысль, почему-то, про бабушку. Неужели…

Нет-нет. Моргаю часто-часто. Вопрос хрипит в горле.

– Что случилось?

Папа подходит ко мне, обнимает, привычно прижимает.

– У нас ничего, ничего, – хлопает по спине, словно успокаивает. – У Богдана… неприятности.

Неприятности?! У вас такое лица, будто кто-то умер! Выныриваю из-под папиной руки, впиваюсь взглядом в лицо Богдана. Оно у него… Это не лицо человека, у которого неприятности. Неприятности – это когда ты двойку по физике схватила. Или как я, сегодня, норматив по бегу не сдала на физре. А у Богдана такое лицо…

Мама вдруг обнимает его за плечи, почти как Сашку. И целует в макушку – почти как меня.

– Ничего, Богдан, ничего, – гладит его по плечу. – Все образуется. Ты когда в больницу?

– Завтра, – хрипло отзывается он.

– Да что случилось?! – голос у меня срывается на крик.

Богдан смотрит в стол. Папа по-прежнему обнимает меня и молчит. И отвечает мама.

– Танечка потеряла ребенка.

Танечка потеряла ребенка. Перед глазами внезапно появляется «котик». В пестром комбинезоне, щеки перемазаны пирожным. Там, кажется, была «картошка». И щеки перемазаны коричневым. Или это был шоколад? Но в моих мыслях все это коричневое превращается в красное. Красные щеки, красные губы, все красное, все красное, все красное…

Я скрючиваюсь пополам от приступа острой боли, папа ловит меня за плечи в последний момент.

– Аришкин, ты что?..

Что… Что?.. Что же я наделала?!

***

Я лежу под двумя теплыми одеялами. После приступы рвоты до сих пор знобит. В комнату заглядывает мама с кружкой.

– Вот. Держи. Еще горячий, но минут через пять можно будет пить.

Садится рядом, поправляет одеяло.

– Где Богдан? – вырывается у меня.

– Ушел.

Со стоном отворачиваюсь к стене. Что же я наделала…

– Не переживай, моя хорошая, – мама глядит сквозь одеяло. – Он взрослый, он все понимает. Но, Ариш, что-то тебя стало часто тошнить.

Я замираю, уткнувшись носом в стену. А потом резко оборачиваюсь. Я вдруг стала очень многое понимать.

– Не бойся, мам. Я не как Таня. В смысле, не беременна, если ты на это намекаешь.

– Да что ты такое говоришь! – мама наклоняется, осторожно обнимает меня. – Но, может, стоит показаться врачу? Желудок проверить. Что ты сегодня ела? Может, в техникуме, в столовой отравилась?

– Я не ела. Я норматив по физкультуре сдать пыталась. Не сдала.

– Вот! Пойдем к врачу, пусть тебе справку дадут. У тебя вечно с физкультурой все не слава богу! В школе вон тогда на лыжах ногу подвернула, теперь вот тоже. Все, пойдем к врачу, он даст тебе справку. И все будет хорошо.

Все будет хорошо. Все никогда не будет хорошо. Мама укачивает меня, как маленькую. Как в детстве. Как укачивает та женщина своего перемазанного котика. Как никогда не будет укачивать Таня своего малыша.

Что же я наделала…

Отчаянными, рвущими горло слезами я давлюсь. И когда, наконец, успокаиваюсь, чай уже совсем остыл. Пью его под встревоженным взглядом мамы, на ее осторожные вопросы отвечаю: «Все в порядке, просто стыдно, что наблевала при всех».

Я не могу тебе рассказать об этом, мама. Об этом вообще никому нельзя рассказать. Как я хотела смерти маленькому существу. И она пришла за ним. И его больше нет.

В комнате задернуты шторы, выключен свет. Тихо. В этой тишине отчетливо слышен писк телефона. Это Снежана: «Ты выехала?». Отвечаю: «Я передумала», перевожу телефон на беззвук и прячусь с головой под одеяло.

Я передумала. Только уже поздно.