Текст книги "Дело о Невесте Снежного Беса (СИ)"

Автор книги: Дарья Гусина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)

…– Чего вы лезете ко мне? В мою личную жизнь? Гудков вам чем помешал? Наш спор – не ваше дело. Вы не мой куратор, я не в вашей семерке! Вы перподаватель – и все! Хороший Алешенька там или нет, я сама разберусь! – сказала она, пылая малиновыми щеками.

Тони еще раз поглядел вниз. На романтически настроенную девушку Лучезара похожа не была. Наоборот. Плелась, склонив голову. Гудков останавливался и смотрел на нее с легким недовольством. Вот она оглянулась и посмотрела наверх. На Антона.

Под ноги Тони ткнулась сухая швабра.

– Наплюхал, – проворчала невесть откуда взявшаяся Малиольда Таманиэлевна. – Всюду наплюхал своей… фурстрацией. В кабинете да сих пор стату́я нимфы рыдает … за тебя, стылого, переживает.

Антон вежливо отодвинулся. Что за день сегодня? Что за безумие? Техничка оперлась на ручку швабры и задумчиво проговорила, тоже глядя вниз:

– Велела я тебе глупости забыть. А ты меня не слушай. Ты сердце свое слушай. Чуткое оно у тебя. Недаром его тебе боги сохранили.

Антон повернулся и посмотрел техничке в глаза.

– Токмо молчи пока. Доучиться девочке дай. Вам, соколикам, любовь – в развлечение, а нам страдай потом без высшего образования. Иди, что стоишь? – Малиольда Таманиэлевна принялась тереть шваброй пол. – Уведут ведь.

Глава 28

– Ты меня поддержать пришла или жаловаться?

Вележ поднял брови. Без корректирующего геля они у него были ершистые, недовольные. Ленни еще больше похудел, а глаза были грустными.

– Я жалуюсь? Кто? Я? Я вообще молчу!

– Жалуешься. Жалость к себе прет из тебя, как тесто из кадушки. Оттого, что это происходит невербально, не легче. Это мне… мне сейчас нужно хныкать и проклинать судьбу!

К слову, Ленни занимался этим с того момента, как я зашла. Сочувствие я выразила всеми возможными способами, даже поцеловала его в небритую щеку, на которую он требовательно указал пальцем с облупленным маникюром. Я знала, что отрыв фантома от ауры происходит очень болезненно, в несколько этапов. Однако меня терзало подозрение, что мучает Вележа не физическая боль – ее должны были облегчать розетки болеутоляющих кристаллов над больничной койкой – а чувство вины. С одной стороны, мы знали, кто убил Мадлену, и даже подозревали, почему, с другой стороны, Антон Макарович утверждал, что главный злодей вовсе не Козински, потому что…

Господи, чего я-то напрягаюсь?! Мое дело сторона. Я уже не имею никакого отношения к расследованию и о последних прорывах агентства узнаю из уст Ленни. Он послужил некоторым громоотводом, утверждая, что сам настоял на моей работе «под прикрытием» из собственных, корыстных побуждений, но вешать на него все свои грехи не собираюсь. Да, я понимаю, что в некотором роде чуть не подставила Олевского. И призрака выпустила, и за палочку схватилась и вообще, повела себя как человек. Приди «ССЗПВ» в голову чуть активнее поинтересоваться составом оперативной группы агентства, они бы очень удивились и вряд ли оставили это без последствий. Но что мне было делать? Ситуация особо к сохранению инкогнито не располагала.

Наверное, я действительно громко (хоть и невербально) выражала свое уныние. Вележ тяжело вздохнул и спросил:

– Что с твоим призраком?

– Олевский хочет его допросить.

… Он собирался забрать у меня колбу в день, когда мы расторгли договор на услуги Черри. Официальной причиной было «истощение резервов голема и дальнейшая его непригодность». Да, Олевский меня в некотором роде пощадил, не став никому жаловаться, хотя и того, что я теряла шанс войти в его семерку, мне было достаточно. К счастью, увольнение Черри не предполагало каких-то особых комиссий и в Управлении Магбезопасности о творении Ксени никто особо не вспоминал – там массово увольняли сотрудников. Новая метла мела по-новому, анимированные заголовки газет восторженно орали о сокращении бюрократической нагрузки на страну и рачительном использовании ресурсов в целом.

Я поставила свою подпись под соглашением о расторжении договора, достала колбу из сумки и под взглядом стремительно расширившихся глаз Олевского откинула серебряную крышку. Просили пообщаться? Нате вам, общайтесь! Колбу я водрузила на стол под самый нос Антона Макаровича. Тот замер. Потом медленно начал обходить стол, доставая палочку из петли на поясе.

– Не бойтесь, – сказала я. – Без моей просьбы он не вылезет. Видите? Он все понимает. Он не опасен. Я не отдам вам Ждана…  на опыты, в вашу лабораторию или в какую-либо другую. Я уверена, что Ждан – «призрак вечной скорби», перпетум. Они редкие. Вы его… заизучаете до смерти, а у него месть… неощусествленная. Он тоже считает, что Козински – лишь исполнитель.

– Госпожа Огнецвет, настойчиво рекомендую вам сейчас несколько отодвинуться… лучше ко мне за спину.

– Нет, я лучше пойду. Я не трусиха, как вам… показалось… один раз. Я знаю, что для вашего расследования важны показания Ждана. Он тоже так считает. В оранжерее Академии есть несколько альвийских деревьев саматх. Если хотите поговорить с посмертием, сделайте это в Роще Альвов. В моем мире считается, что Рощи – врата для душ. Возможно, Ждану там понравится и после вашего разговора он захочет остаться, а может… уйти.

Я закрыла крышку. Господин Зануда занудливо нудел мне в спину о моем споре с Брониславом, о том, что подобные «забавы» в Академии не поощряются. Я ответила… что-то ответила, кажется, не очень вежливо, забрала колбу и ушла. Он, может, и хороший преподаватель… и теперь я понимаю, почему в него влюбляются студентки, но с меня хватит!

… – Жаль… – голос форензика слегка сорвался, – жаль, что Мадлена не дождалась окончательного торжества справедливости… и, наверное, уже ничего не поняла. Какая странная судьба. Знаешь, ведь ей было всего двадцать шесть. Она была еще большим гением, чем я. Быстрая, стремительная карьера. Лучший специалист по Древним и межрасовым коммуникациям.

– Она была фавнессой? – уточнила я.

– Да… – Ленни приподнялся, я помогла ему с подушкой, – фавны… им приписывается способность от природы чувствовать нечисть и нежить, разрушать чары. Мы полагаем, она встречалась с кем-то из Олевских восемь лет назад и стала жертвой мести Козински. Владими́р Олевский утверждает, что не помнит Мадлену. Макар Олевский?… Нет, это не он. Олевские – вендиго. Избранницы Снежных Воинов после брачного ритуала становятся еще и проводником их энергии. Вендиго очень трепетно относятся к браку. Выбирают долго и тщательно. Любят искренне, пока, как говорится, смерть не разлучит, но живут долго и долгожительством делятся с родными и близкими. У них очень сильная вторая ипостась. Мы столько всего выяснили, тыковка, а, оказалось, стоим в начале пути. Мне жаль, что ты не с нами. К сожалению, тайна следствия…

– Понимаю. Тебя скоро выпишут?

– Я собираюсь покинуть это гостеприимное место в самое ближайшее время. Процесс идет медленно, но верно. Я и дома могу дождаться… окончательного освобождения, как тут любят выражаться. Прости, что подвел вас в самый опасный момент.

– Ты же не виноват! Никто не виноват. Тебе нельзя домой. Ты еще слаб.

– Найму сестричку посимпатичнее, пусть водит меня в сортир под ручку.

– Хочешь, пришлю тебе Черри? Ей все равно нечем заняться. Бродит по блоку и вздыхает. За прошлую неделю освоила шахматы, го и чизкейки, – предложила я.

– Го? Чизкейки? – Вележ задумался. – Звучит заманчиво, и даже не знаю, что больше. Тыковка, а ты никогда не задумывалась, почему ваша Черри такая способная?

– Нет, – сказала я, поднимаясь. – Это все Ксеня. Она ведь нильвэ. И человечка, нарисованного мелом на асфальте, оживить сможет.

…  Пестрый кадавр с блюдце величиной бегал по стенам блока подобно пестрому крабу. За ним охотилась змея из моей полосатой гетры. В крабе я узнала букет из осенних листьев, который подарил Ксене Бронислав. Кудель изощрялся. От дорогих букетов перешел к милым поделкам.

Змея нагнала краба и кровожадно его «сожрала». Н-да, баронесса забавляется. Только где она сама? Где все? Занятия уже закончились.

– Готовятся к балу, – доложил восседающий на столе с журналом «Живая техника» Тупорыл.

– А Черри?

– Принимает ванну.

– Понятно, – сказала я.

– Хозяйка, может, чаю? Рекомендую кексики с черникой, а вот вафельные трубочки пора бы… утилизировать.

– Они же свежие? Или нет? Там на коробке дата…

Тупорыл хмыкнул, мол, ты сомневаешься в моем даре определять срок годности продуктов?

– Спасибо, все равно что-то ничего не хочется, – я плюхнулась на диван.

Гоблин виновато вздохнул и ввинтился в холодильник. В дверь постучали. В коридоре стояли Бронислав и Лексей.

– Вот, – Кудель отвел взгляд. – Как договаривались. Три дня. Любые желания.

– Не любые, – резко сказала я. – Поумерьте аппетит. Иначе… помнишь ведь, что случается, когда ты распускаешь руки, Лексей?

– Да уж, – Гудков ухмыльнулся. – Не парься, принцесса, все будет хорошо. Я себе не враг. Не люблю ушибы, они некрасивые и долго заживают. А ну-ка, дай руку.

Я закатила глаза и протянула ему свою усталую длань со следами от присосок эктоплазмы «злых костей». Гудков осторожно прикоснулся к руке, с удивлением покосился на темные точки-синяки, осмелел, пробежался пальцами, поглаживая линии по ладони. Радостно крикнул в спину удаляющемуся Куделю:

– А ведь Вектор пари действует, подавляет ее магию! Круто, Огнецвет! Сам не верю, что это говорю. С другими девчонками у меня ладится с первой но… с первого дня. А с тобой рад-радешенек, что за ручку могу подержаться.

– Вот на этом и остановимся, – хмуро сказала я, забирая ладонь из цепких пальцев саламандра. – Давай… приказывай. Время пошло.

– Так, – Лексей, прищурившись, оглядел меня с ног до головы. – Это что за прикид?

– Нормальный прикид, – буркнула я. – Нарядный. В соответствии с моментом.

На мне был джинсовый комбинезон поверх футболки. Ансамбль довершали веселые желтые носочки и синие кеды. Антиэротично, я бы сказала, и руки особо не распустишь.

– Не замерзнешь? – вкрадчиво поинтересовался Гудков.

– В Академии тепло. А гулять… за угол… до мотеля я с тобой не пойду. У меня вот, – я показала на браслет. Специально надела, хотя Милли уже давно взломал шпионскую магию барона фон Райндорфа.

– Меня твой нарядный прикид не устраивает, – категорично заявил саламандр. – Тебе очень идут мини-юбки.

– Октябрь вообще-то! – взвыла я.

– В Академии тепло, – Гудков ласково улыбнулся, сверкнув огоньками в глазах. – А для дополнительного тепла надень… чулки. У тебя ведь есть чулочки… соответствующие моменту?

– Нету! – рявкнула я. И ойкнула. Потянулась к горлу, почувствовав нехватку воздуха.

– Вектор, – кратко объяснил Лексей. – Не пытайся обманывать, принцесса. Эти три дня ты должна исполнять все мои желания… за исключением, скажем, совсем… плохих. Но мы и с ними разберемся… позже. Вектор не даст тебе перехитрить пари. С жизнью не расстанешься, но… можешь слегка пострадать.

Да чтоб тебя! Кипя и булькая коловратом, я пошла в блок. Чулки у меня были. После выпускных экзаменов мне, Ксене и Марьяше стукнуло в голову нечто… легкомысленное, весеннее – мы совершили набег на магазин дамских кружавчиков «Магия интима». Зачем, если у нас парней не было, даже в планах? Просто захотели почувствовать себя взрослыми. Надоели толстые колготки, входившие в комплект школьной формы, и практичное спортивное белье.

Ругаясь и костеря Лексея, я переоделась. Из холодильника высунулся Тупорыл.

– Хозяйка, а давай я его, стервеца… – гоблин покрутил в воздухе кончиком ледяной нити.

– Через три дня – непременно и с особой жестокостью, – хищно пообещала я Холодильному. – Проявлю хоть каплю жалости – напомни мне об этом, – я показала на коленки, прикрытые ажурным шелком. – А сейчас… увы… я жертва собственной глупости и должна платить по долгам. Тупорыл, ты ведь видишь магию. Посмотри, на мне точно Вектор «рабства»?

– Имеется, – смущенно проговорил гоблин.

– Из-за проигранного пари?

– Вестимо.

– А-а-а! Ну почему? Олевский ведь ничего не сказал… Он мне не отказал… напрямую! Джилине отказал, мне – нет!

– Не отказал, – гоблин вздохнул. – Однако думаешь, есть он, шанс, что возьмет еще?

– Нет, – мрачно признала я, вспомнив все, что было мной сказано и сделано в агентстве.

– Все ж и обратного слова молвлено пока не было. Посему можно и увильнуть маленько, от пари, вектор-то слабенький.

– С этим увильнуть не получилось! – сердито сказала я, ткнув в свое изображение в зеркале.

– Ну тут… да. Сильные они, – неохотно признал Тупорыл, – племя саламандрово. Особливо когда их желаний дело касается. Отчего к доброму молодцу своему не обратишься за помощью? Поклонись в ножки, повинись. Поговорила бы с ним по душам, призналась бы. Что вы как неродные? Вы ведь и в дружбу друг другу даны, и в помощь, и в…

– К Милли? Нет, – я покачала головой. – Он и так себя выдал. Сама лоханулась – сама и справляться буду.

… – Куда мы идем? – буркнула я, с тоской поглядывая на Источник.

Хоть бы на пару минут к фонтану подойти. Я упустила момент, когда можно было бы спокойно слить коловрат. Что будет, если в какой-нибудь особенно… критичный момент, от злости на Гудкова, произойдет неконтролируемый выброс? Такого со мной давно не случалось, но ведь и в рабстве у саламандр я еще не бывала.

– В библиотеку, хочу подтянуть твою эрудицию, – мягко сообщил Гудков. Его голос вдруг стал неприязненным. – Шевели своими чудными ножками, принцесса. На нас уже обращают внимание.

Я оглянулась. Олевский стоял на нижнем балконе атриума холла, а рядом с ним оперлась на перила наша техничка Малиольда Таманиэлевна. Я не могла разглядеть лица вендиго, но подозревала, что оно имеет крайне неодобрительное выражение. Ну кто меня за язык тянул… неоднократно? И с пари этим… и нагрубила еще Антону Макаровичу. Теперь он думает, что я с Гудковым. Что это все… флирт, студенческие развлечения типа игры в бутылочку. Кто ж согласится сыграть на поцелуй, если сам этого не хочет? Как же мне тоскливо и холодно! Только снеговик и согревает. Почему он так сильно греется? Магия Вектора Подчинения его не нейтрализует? Наверное, вектор действительно действует не в полную силу.

– Ближе, – сухо велел Лексей. – Руку дай.

А что если выпустить на него призрака? Картина, представшая перед внутренним взором, была исключительно заманчивой. Да уж, тогда меня точно исключат.

В библиотек было пусто. Гудков развалился в кресле и приказал:

– Становись на лестницу и поднимайся на четвертый уровень. Найдешь там книгу о саламандрах. Не ошибешься, она светится. И не бойся, лестницы двигаются так, как ты того пожелаешь… или я.

Я осторожно шагнула на левитационную стремянку, вцепилась в верхнюю ступеньку, когда оторвалась от пола. И поняла: сейчас я предстану перед Лексеем «во всей красе». Он сидит под самой лестницей и смотрит вверх, а передо мной сложный выбор: придерживать подол или держаться самой. Откуда-то подуло горячим – разумеется, мне под юбку. Я охнула и застыла на полпути.

– Выше, – велел Гудков.

Сбоку от меня из воздуха соткался Генрих.

– Я помогу, – негромко предложило посмертие.

– Спасибо, – с облегчением выдохнула я.

Генрих словно случайно выпустил несколько протуберанцев непрозрачной эктоплазмы. Они плыли немного сбоку и снизу, прикрывая меня от взгляда саламандра. Мне очень хотелось бы увидеть лицо Гудкова, но наклоняться было страшно.

– Вот нужная вам книга, – вежливо сказал Генрих.

Волюм действительно светился. Я опустилась с ним к креслу Лексея.

– Читай, – раздраженно бросил он мне. И велел Генриху: – Развейся!

Посмертие поклонилось и исчезло. Но перед этим в глазах Генриха мелькнуло что-то… крайне недружелюбное.

– Энциклопедия Выдающихся Магических Существ. Том первый. Саламандры, – прочитала я.

– Погромче.

Я начала читать вслух. Громко. Кажется, чуть-чуть игнорируя правильную интонацию на знаках препинания. Описания величия саламандр, их триумфального шествия сквозь века, милостей, время от времени раздаваемых простым людям, и великих побед в грандиозных магических битвах меня не впечатлили. В конце концов, я совсем потеряла нить событий и не реагировала на многозначительные примечания Гудкова: «мой прадед», «один из моих предков». Когда некая саламандра Юсташия Ло’Элей Маот одарила своим вниманием принца Беломорья и разродилась двойней, «будущими повелителями Перкских Степей», я зевнула и устало вздохнула.

– Довольно! – глаза Гудкова пылали. – Убери!

Я пожала плечами и положила книгу на столик.

– Послушай, – глухо сказал Лексей, поднимаясь и подходя к камину. Он протянул к огню руку и пламя доверчиво ее лизнуло. Я тоже приблизилась, понимая, что настало время разговора посерьезнее. – Я не понимаю, что мне делать. Каждый раз, когда я думаю, что ты моя, ты ускользаешь из рук. Я все перепробовал. Все, что всегда действовало на других девушек, с тобой не работает. Я не понимаю… – повторил Гудков, покачав головой. – Я нехорош? Некрасив? Обижал тебя? Да, обижал. Прости. Это от беспомощности. Я злюсь, постоянно, потому что каждую секунду думаю о тебе. И днем… и ночью... особенно. Даже подозревал, – саламандр издал легкий смешок, – что ты меня зачаровала. Но в тебе почти нет магии. Понимаешь?

– Нет.

– Ты из немагической семьи. Плебейка. Тебя взяли из-за хорошего коловрата? Кроме магического «пояса верности» на тебе ничего нет, так?

– Ну... что-то вроде этого.

– Такие, как ты, таким, как я, не пара, – с горечью констатировал Гудков. – Игрушки на одну ночь, не больше. И они всегда соглашаются, эти игрушки. Некоторые не сразу. Но потом принимают все: цветы, подарки, деньги… мое пренебрежение. Они всегда влюбляются, даже если я не применяю магию. А ты…

– Мне тебя пожалеть? Дочитать про твоих предков, а потом пасть к ногам?

– Иногда этого бывает достаточно. Ты… ты смеешься надо мной. Это меня еще больше заводит, понимаешь?

– Нет, – повторила я.

– Я обещаю заботиться о тебе. Я даже готов представить тебя своему отцу! Это… это честь для тебя и позор для меня! Но я готов! Только давай встречаться. Я буду… терпелив. Не потребую… ничего, пока ты сама не захочешь.

– Я не захочу. Отпусти меня, Гудков, а? – попросила я. – У тебя все пройдет, вот увидишь, а я… мне, кажется, нравится другой… парень.

– Или мужчина? – зрачки саламандра превратились в две оранжевые точки.

– Или он, – согласилась я.

– Нет, – сказал Гудков, подумав. – Сегодня мой день, и я выжму из него все, что смогу. Прекрати сопротивляться и приструни свою магию. Я знаю, ты можешь.

Гудков шагнул ко мне. Меня обволокло светом, приятным, ласковым, расслабляющим. Ушли из головы тревожные мысли, стало спокойно и уютно. Моя магия не восстала против прикосновения саламандра. Снеговик был горячим, но не обжигающим.

Однако этот поцелуй… умом я понимала, что мои губы сейчас во власти чужих губ, настойчивых и при этом нежных, что наши языки касаются и мужские пальцы теребят волосы, вытягивая из них шпильки…. И я ничего при этом не чувствовала, словно глядя на все со стороны… равнодушно, хотя и с некоторым любопытством. Жар желания, например, томление, описываемые в любовных романах – где они? Тело отзывается острыми токами и пульсацией? Я прислушалась. Нет, не отзывается. Было мокро и тепло. Мягкие, согревающие волны саламандровой магии радовали меня больше, чем поцелуй.

– Вот, – тихо сказал Лексей, прерывисто дыша мне в лоб, – теперь понимаешь?

– Лёш, можно я пойду? – я сконфуженно поморщилась. – У меня дела.

– Какие еще дела в такой момент?! – взревел саламандр.

– Работа, – сказал кто-то за моей спиной.

Знакомый голос. Со знакомыми интонациями. Занудными.

– Антон Макарович! – хором воскликнули мы с саламандром, отпрыгивая друг от друга.

– Студентка Огнецвет, – проговорил вендиго. – Я повсюду вас ищу. Спасибо Генриху, он подсказал, где вас найти. Впрочем… если вы сейчас заняты…

– Нет!

– Да!

– Вы пропустили занятие по Боевой магии, – продолжил преподаватель, игнорируя Лексея.

– Я… не смогла. У меня были… обстоятельства.

– Понятно, – Антон Макарович задумчиво посмотрел на красного от недовольства Гудкова.

– Огнецвет не в вашей семерке! – яростно сверкая глазами, нагло заявил тот. – Она скорее всего попадет к Баллариэлю на Теоретическую магию. Что ей делать на вашем занятии?

Я поморгала: мне показалось, что от саламандра к вендиго двинулась волна жара и света. Докатилась до кончиков туфель Антона Макаровича, жалобно зашипела и рассеялась. Олевский слегка шевельнул бровью, но ковер под нашими ногами на миг покрылся инеем. Я одна это видела?

– Не припомню, чтобы я официально объявлял окончательный состав своей семерки, – невозмутимо проговорил вендиго.

– Вы… – Гудков немного смутился, – вы ко всем лично подходили… приглашали…

– И вас? – в тоне Олевского промелькнула насмешка.

– Я… мне сестра передала.

– На вашем месте я бы поинтересовался лично, – дружелюбно посоветовал Антон Макарович.

– То есть я…? – Лексей слегка побледнел.

– Приняты в любом случае, как и студентка Огнецвет, –  Олевский отвернулся от Гудкова и обратился ко мне: – Лучезара, вы… освободились? Завтра бал. Нам нужно репетировать танец. Остальные девушки из моей семерки уже готовятся. И есть еще кое-что – срочное дело, связанное с текущим расследованием. Сможете проехать со мной в агентство прямо сейчас?

– Да! – воскликнула я, притопывая от нетерпения.

Не знаю, почему Олевский передумал, но я сейчас за любой кипиш, кроме «рабства» у саламандр!

– Постойте! – Гудков не собирался отступать. – Лу у вас больше не работает! Вы сами Броньке сказали!

– Бронислав неправильно меня понял, – все с той же дружелюбной улыбкой (от которой у меня почему-то гулял по спине холодок) сообщил вендиго. – Госпожа Огнецвет – студентка. Формат подработки может отвлекать ее от занятий в Академии. Поэтому мы уволили ее с занимаемой должности… медиума и предложили место… независимого консультанта. Предлагаем, – уточнил вендиго, взглянув на меня с тревогой.

– Я согласна!

– Нет, погодите!

Гудков схватил меня за запястье. Снеговик стремительно нагрелся… и саламандра отбросило к камину. Алексей с трудом удержался на ногах, вцепившись в решетку и выругавшись. Взгляд его был весьма… красноречив. Я сконфуженно развела руками. Извини, Леша, не судьба. Будет много других девчонок, на которых деяния саламандр, описанные в справочнике выдающихся магических существ, вне всякого сомнения, произведут неизгладимое впечатление. А мне пора.

На лице Антона Макаровича было странное выражение. Словно он боролся с улыбкой. Но он, конечно же, не улыбался. С чего бы ему улыбаться?

– Это издержки… э-э-э… пари … – промямлила я, пытаясь объяснить ситуацию, —… мы тут поспорили немного.

– Я в курсе, – сказал Олевский, вернув на лицо невозмутимость. – Едем?

Глава 29

Мы проходили через холл, когда Олевский остановился и заметил, глядя немного… мимо меня:

– Пожалуй, вам следует переодеться. На улице холодно.

Я посмотрела вниз, на свои ноги в чулках и туфли на высоких каблуках (я про них совсем забыла, вот почему вендиго был вынужден замедлять шаг, несмотря на срочность дела) и почувствовала, как разгораются щеки.

– Да-да… вы ведь подождете?

– Без вас не уеду, – серьезно пообещал Антон Макарович.

Я понеслась к ближайшему порталу, но вернулась. Мне нужно было обязательно уточнить, что…

– Вам действительно понадобилась моя помощь?

– Да, – Олевский посмотрел мне в глаза. – Ваша и вашего перпетума.

Во мне поднялась волна противоречивых чувств. Ура, я нужна ему! Я нужна ему только как медиум?

– И вот что, госпожа Огнецвет…. Лучезара. Я говорил с Иваном Дмитриевичем. Получил для вас разрешение на внеучебную практику-подработку. Я ваш преподаватель, за вас отвечаю головой. Любой признак угрозы, замешательство, подозрения… что угодно – все через меня! Я на связи двадцать четыре на семь. Даже если у вас просто болит голова, Лучезара, я должен об этом знать.

Я такой ценный сотрудник?! Я всего лишь ценный сотрудник?

– Вы мне доверяете? – спросил Антон Макарович.

– Асболютно!

– Вот и замечательно.

Еще одна улыбка вендиго. Я думала, он вообще не улыбается. Сегодня просто день сюрпризов. Я вручила вендиго сумку с колбой (которую Антон Макарович принял очень осторожно) и помчалась к порталу, стуча каблуками и попискивая от восторга.

В блоке активировала выданный Вележем портал-«консерву» и чуть ли не пинками согнала Черри с дивана. Инструктаж был коротким, но емким:

– Так! В ванне по два часа не нежиться! Любую еду… короче, спрашивай у Ленни, прежде чем возьмешь что-либо из холодильника. В Сети не залипать…

– Там котики, –  подала голос Черри.

– Все котики и собачки…

– … и мышки.

– И мышки… и кролики, и хомячки, я помню! Все мемчики только в свободное время! Не забывай, тебе тоже надо спать. У Вележа на тебя лишнего коловрата нет, а заправки дорогие. Помогай ему. Еду готовить Ленни тебе вряд ли доверит, но остальное вполне. Все, пошла!

Черри растворилась в портале, а я, переодевшись, посмотрев на себя в зеркало (ну и растрепа!) и ужаснувшись (и губы до сих пор припухшие от поцелуя Лексея), побежала НА РАБОТУ.

… Олевский ждал меня у машины. Открыл мне дверь и, пока я усаживалась, заговорил с кем-то по телефону, прохаживаясь по мостовой перед забором Академии.

– Добрый день, – робко обратилась я к кадавру. – Как поживаете?

– Продолжаю свое расследование, – отозвался джинн. – С каждым днем это становится все сложнее. Ай-сообщество загоняют под строгий контроль. В любой паутине есть паук, и тут тоже. Но кое-что у меня уже есть. Как только картина прояснится, поговорите с хозяином.

 – Хорошо, – сказала я.

– Госпожа, на вас чужая магия. Подверглись воздействию?

– Ох, да, – я скривилась. – Пробегал тут один… саламандр… мимо.

– Позвольте мне убрать остатки вектора? Ваш коловрат и так слишком высок.

– Буду благодарна.

Джинн поглощал саламандрову магию, чуть ли не мурча от удовольствия. Мобиль слегка содрогнулся. Это дух икнул так, что ли?

– Магия огня, – прошептал кадавр. – Как же давно я ее не пробовал.

– Приятного аппетита.

– Мы всегда ладили с саламандрами. Мы одной крови, если так можно выразиться.

– Простите, а сколько вам… веков?

– Очень много, – в шепоте кадавра мне послышалась усмешка. – Но один из них я провел в рабстве.

– Вас заточил в металл злой колдун?

– Это была Древняя, – помедлив, уточнил джинн. – Одна из тех, что и ныне здравствует. И когда я выберусь отсюда…

Антон Макарович сел в машину и мы поехали.

– Я получил разрешение на повторный осмотр дома в районе Живописцев. В Агентство заезжать не будем, – сказал вендиго. – В силу сложившихся в день ареста Козински обстоятельств я так и не произвел реконструирование. Возможно, анализ темпоральной матрицы подскажет нам, где искать центр зла.

Я невольно поежилась. О бунгало над обрывом у меня сохранились самые неприятные воспоминания. В дороге мы молчали, а потом заговорили одновременно:

– … Почему вы передумали?

– … Вы не замерзли?

– Нет, мне тепло.

– Я… – Антон Макарович задумчиво смотрел вдаль.

От одного взгляда на его сильные руки на руле, аристократические длинные пальцы и точеные запястья, у меня трепетало внутри. Наверняка у него есть любимая женщина, не может не быть. Богдан Денисович на что-то там намекал. Она, должно быть, очень любит своего вендиго, холодного и немного занудливого. Может, даже боготворит: прячется в тени любимого мужчины, утром провожает в Академию, кормит ужином по вечерам, утешает его, свернувшись калачиком под мышкой, целует и… Мне вдруг стало жарко. Джинн отозвался легким беспокойством. Нет-нет, со мной все хорошо. Почему я ни разу не встречала в агентстве девушку Антона Олевского?

Я так увлеклась бесстыдным рассматриванием мысленной картинки, на которой мой преподаватель целовал некую абстрактную девушку, что на фразу Олевского «Приехали» ответила мрачным:

– Угу.

Антон Макарович посмотрел на меня несколько удивленно. Он так и не договорил. Не объяснил до конца, почему передумал и вернул меня в агентство, да еще и на танец намекнул. Я, вообще-то, должна была бурно радоваться (мечты сбылись!) или на худой конец бояться (мы вернулись в бунгало с развороченным «злыми костями» полом), а я рефлексировала по поводу личной жизни куратора. Куратора. Все же я с немалым удовольствием произнесла это слово про себя несколько раз. Вот Ксеня и Марьяша удивятся!

В доме Антон Макарович ушел в ванную, чтобы переодеться, и вышел из нее в синей футболке и джинсах. Кажется, я раскрыла рот: Олевский в виде почти домашнем был за пределами моих самых откровенных фантазий.

– В костюме неудобно, – несколько смущенно объяснил вендиго.

На груди у Олевского висел странный кулон – суровая серебряная снежинка из переплетенных побегов колючего кустарника. Казалось бы, несерьезный предмет, снежинка, но на Антоне Макаровиче подвеска смотрелась сногсшибательно брутально, наверное, за счет шипов, которые и создавали снежные лучики.

– Это… символ, – задумчиво сказал Антон Макарович, проследив за моим взглядом и взяв кулон в пальцы. – Единство родов моего отца и матери. На гербе моей мамы – колючий утесник, а снег – это от отца. Мы, вендиго, всегда носим что-нибудь, символизирующее снег и холод.

– Надо же! – радостно воскликнула я. – А у меня тоже… вот!

Выудила снеговика из-под свитера. Застеснялась – уж очень он был облупленный, да и петельку Милли уже не раз чинил.

– Он у меня с детства. Заговоренный против… ну… всяких… Сама-то я холод не люблю, хотя… смотря какой… – я окончательно стушевалась: Антон Макарович смотрел на мой кулон с непонятным выражением.

Мы стояли и глядели друг на друга в неловкой тишине. Олевский кашлянул и сказал:

– Приступим.

Я впервые участвовала в полевом, не учебном реконструировании. Все оказалось сложнее, чем в теории.

Антон Макарович оживлял... тени, сначала наугад, из коротких векторов тут и там, потом по гаснущим отблескам. Комната наполнялась золотистыми силуэтами: агенты службы защиты от паранормального, люди из Управления, я, Вележ, Райяр, Олевский – все те, кто был в тот день в бунгало. Даже тень «злых костей» мелькнула – негатив на светлом. Но не Козински и не тот, второй. Словно их стерли. Чем глубже вторгался Олевский, тем размытее становились контуры, тем сложнее вектора.

– Мне понадобится подпитка, – сказал Антон Макарович, присаживаясь на одно колено возле особенно мутного отпечатка. – Сможете влить коловрат здесь и вон там, на большом узле?

Я с радостью поделилась энергией. Стало легче терпеть давление коловрата. Но какое же оно сложное, это реконструирование: узлы, вектора разной глубины, соединительные элементы. Одна ошибка – и вся с трудом вычерченная картина превращается в рисунок шизофреника! Смогу ли я всему этому научиться?

– Я передумал потому, – словно услышав мои мысли, сказал Антон Макарович, продолжая неоконченный разговор в машине, – что вы очень талантливый медиум и сильная магисса. В Академии вам подходит именно факультет Криминалистики. Да-да, я не пропустил ни одного слова из мнения Ленни, вернее, его дифирамбов. Вы настойчивы, смелы, изобретательны и… великодушны, но…