Текст книги "Дело о Невесте Снежного Беса (СИ)"

Автор книги: Дарья Гусина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)

Если бы не Генрих, никогда бы ее не нашла. По подсказке посмертия я вышла в полутемный, освещенный несгорающими факелами коридор, ведущий в старый корпус… и остановилась в нише окна. Ксеня и Бронислав стояли у рыцарских доспехов, глядя друг другу в глаза. Будто две фигуры из детской игры «замри, загадка». У Ксени были сдвинуты брови. Все как всегда: спор, негодование, хамство Бон-бона или…? Кудель сделал резкое движение, прижав ладони к вискам Ксени, и… поцеловал ее быстрым, как выпад змеи, поцелуем. Отпрянул, но недостаточно быстро. Ладонь баронессы звонко впечаталась в щеку графа.

– Ох! – сказал кто-то над правым плечом. – Больно, наверное. Как вы думаете?

Сзади меня висел Теофильд, умертвие, приглядывающее за балбесом Куделем.

– Однозначно больно, – тихо сказала я.

Ксеня заметила меня с призраком, кивнула, прошла мимо, гордо подняв подбородок. За ее спиной граф Древобуржский с силой пнул доспехи. Доспехи в долгу не остались – выставили ногу в остром железном ботинке и чуть не уронили Бронислава, не заметившего подножку, на пол.

– Мой танец – сразу после вальса с куратором, – крикнул Кудель вслед Ксюше.

Ксеня не обернулась.

– Лучезара, – сказал Бронислав, подходя ближе и глядя мимо меня. – Ты теперь в нашей семерке. Готова немного порезвиться сегодня вечером?

– В смысле? – удивилась я.

– Если будет Прорыв, мы в деле. Все семеро.

– Я с вами!

– Переодеться есть?

– А надо? Будет!

– Лу, ты мне друг?

– Нет.

– А хорошо бы нам подружиться. Всем нам. Прошу, скажи своей подруге, что я, – Броня запнулся, покусал губу, продолжая следить взглядом за Ксеней, – … что я не из-за родителей. Она просто мне нравится… очень.

– Сам скажи, – предложила я, с подозрением вглядываясь в лицо парня.

Я, конечно, что-то такое предполагала...

– Да ты сама все видела?! Чего она хочет? Мне нужно к ней приползти?! На колени встать?

– Не нужно. Ксеня не любит клоунов.

– Вы с ней похожи. Упрямые.

– Угу. Я тебе тоже не верю.

– Лу, ты умная девушка, подумай! Сдался мне этот брак! Я похож на дурака? У меня другие планы, знаешь ли! Я просто хочу… с ней встречаться. Ей кто-нибудь нравится? Лу, пожалуйста! Не хватало еще мне опозориться, как Лешке!

– Нет, – честно призналась я. – Но не радуйся раньше времени. Она терпеть тебя не может. Ей пришлось здорово понервничать! К тому же, ты ухаживал за Ксеней, потому что тебе велели.

– Да, так и было. Теперь все иначе. Меня уже никто не заставляет искать себе жену нильвэ. Не до этого сейчас. Отец думает…

– Знаю. Грид, – я кивнула. – Антон Макарович все мне рассказал.

– Знаешь? – Броня встревоженно прищурился. – И Олевский… Олевский тоже! Ну конечно! И что он думает?

– Мы скоро все сами узнаем, – предположила я. – Скажу одно: кажется, нам грозит ускоренный курс боевой магии. Олевский хочет сделать из нас продвинутых… бойцов.

Во время чаепития в агентстве Антон (мне было приятно называть его по имени хотя бы мысленно) несколько раз повторял, что мы должны учиться защищаться. Что у нас мало времени.

– Идем, – Кудель нахмурился. – Хочешь поохотиться на Самайн, приготовь нормальную одежду.

Видимо, мое платье в глазах Брони было ненормальным. Я позвонила Марьяше, задержавшейся в общежитии из-за приезда отца, и попросил прихватить с собой удобную одежду и обувь.

Мы вернулись в зал. Там как раз началось грандиозное шоу. Свет в зале был приглушен, а Источник превратился в огромный видеоэкран. Сгустки коловрата трансформировались в объемные фигуры. На наших глазах воссоздавалась история Академии: основание АМД, создание первых ДОМов, Битва при Арнингсе…

Я засмотрелась и чуть не пропустила момент, когда нас, первокурсников, начали вызывать к фонтану. Вместо временных студенческих билетов нам ставили магическое «клеймо». Оно повторяло узор вен на левой руке. В минуту опасности с его помощью мы сможем вызвать своих коллег магов, достаточно направить в узор коловрат. Мы стали вторым выпуском, удостоившимся чести носить магический знак. Говорят, Кингзман несколько лет добивался в Министерстве Обороны права на дополнительное средство связи. Странно, что ему разрешили. В каждом движении ректора власть подозревала интриги.

Неон Хамптиевич прикоснулся своей простой железной палочкой (легендарной, прославленной в веках и, говорят, даже имеющей секретное имя) к моей руке.

Мое «клеймо» было похоже на глаз, сразу вспомнился символ кадавр-сети. Чуть в стороне от Источника нас ждали наши кураторы. Я почувствовала взгляд Олевского раньше, чем увидела его. Последние несколько шагов к нему дались невыносимо тяжело. Словно в зале нас было только двое. Словно его взгляд отрывал меня от земли, и я парила в невесомости, стараясь ухватиться разумом за реальность.

Рядом с нашей семеркой соткался из воздуха Баллариэль. Недовольно заговорил, качая призрачной головой:

– Три девицы, Антон Макарович. И все три с феноменальными способностями. В одну семерку. Не жирно ли?

Олевский наконец отвел от меня жгучий взгляд и обратил его на посмертие:

– В самый раз, коллега.

– Кхе-кхе… Вообще-то, – Марьяша деликатно подняла вверх руку, – у меня их нет… нет способностей… коловрат низкий… и в целом…

– И у меня… – Мефодий кашлянул в кулак, – тоже… хотя я не девица, но… вот… так…

Баллариэль громко фыркнул, возмущенно покосился на вендиго, отвернулся, всем своим видом выражая неодобрение, и поплыл прочь. Я разглядела, как наши однокурсники, парни из семерки посмертия одетые в парадные мантии, прихватив пальчиками подолы, лихо отплясывают вокруг бревна профессора. При его появлении они замерли и вытянулись по струнке.

– Бал! – по залу разнесся торжественный голос ректора.

Я плохо помню, как оказалась возле Антона. Зато поняла, отчего дамы в старинных книгах лишались чувств. Сама была на грани: звуки вокруг вдруг стали тягучими, музыка впивалась в уши, а глаза Олевского светились оранжевым. Как у котика, почему-то подумала я. В Садах, когда мы танцевали под пение фей, все было не так. Все было… будто в шутку. А сейчас я чувствовала каждую мышцу под ладонью, лежащей на плече моего куратора. Вдыхала легкий шлейф мужского парфюма… такой ненавязчивый, что другие запахи ощущались еще ярче: аромат свежего кофе, легкий душок гари от магического огня, мятной мази, которой лечат ожоги от эктоплазмы… запах любимого мужчины.

Я влюбилась. Надо это признать, наконец. Человек, которого я люблю, прекрасен. Он сильный, сдержанный, умный и… красивый. Настолько красивый, что мне больно на него смотреть. Говорят, девушки  ищут мужчин, похожих на их отцов. В Антоне Макаровиче воплотились все черты, которые я обожаю в папе. Даже мой капризный оберег признал, что лучше Олевского нет никого на свете. Или снеговик просто «понимает», что между нами ничего не может быть? Поэтому и не спешит атаковать Антона своей странной магией? Или снеговики не воюют со снежными бесами? Кто вообще способен противостоять вендиго? Точно не я. Ну, Лучезара, нашла же ты, в кого втрескаться!

От этой мысли у меня болезненно сжалось сердце. Все не так, как представлялось мне в робких девичьих фантазиях. Мне совершенно все равно, сколько лет моему куратору, моему Снежному Воину, вендиго с нитями седины в волосах (в книге о легендарных существах было написано, что так – изморозью на висках – отмечает их Вечная Зима). В моей мире этой разницы в возрасте никто и не заметил бы, да и в мире Двуликих к таким вещам относятся совершенно спокойно. Но Тони – мой преподаватель, и я знаю, как серьезно в Академии смотрят на преподавательскую этику, как тщательно соблюдаются формальные отношения.

Да, Олевский смотрит на меня… как охотник на добычу, жадно, по-мужски. Это… это сводит меня с ума и уже несколько недель не дает спать по ночам. Оно там, глубоко, в глазах, это недвусмысленное желание, спрятанное под льдами, но я чувствую его кожей. Мне сложно понять, что это: обычный, старательно скрываемый интерес зрелого мужчины к юной девушке (да, мне идет это платье, расшитое васильками, и магические незабудки в волосах придают коже легкое свечение – я красива) или… нечто большее. Откуда ему взяться, этому большему? Рядом с Тони я чувствую себя юной глупышкой, а он, должно быть, привык к заигрыванию студенток и сейчас мысленно посмеивается надо мной. Возможно, это его даже забавляет: стоит один раз заглянуть ко мне в глаза – и все станет понятно. Но я не могу больше притворяться, просто не могу. Я хочу признаться, стать… его женщиной… по-настоящему.

– Все в порядке? – спрашивает Тони. От прикосновения его подбородка к виску по телу пробегает дрожь.

– Все в… порядке, – быстро отвечаю я. – Мне кажется… мы танцуем уже второй танец.

– Да, действительно, – легкий смешок, от которого меня бросает в жар.

– Но я ведь… не одна у вас… в семерке… девушка… вы говорили…

Мне кажется, что если Олевский скажет: «Ах да, чего это мы?» и пойдет танцевать с Ксеней и Марьяшей, это окончательно разобьет мне сердце. Отстраняюсь и умоляюще смотрю на Тони. Он дергает уголком рта и мягко произносит:

– Это… продуманный шаг. Пусть все те, кто сомневался в моем выборе, убедятся: вы в моей семерке, Лучезара. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. У ваших подруг все в порядке. Посмотрите.

Я оглядываюсь, пытаясь сфокусировать взгляд на танцующих. Ксеня кружится с Брониславом. У нее серьезное лицо и упрямая сердитая морщина на лбу. Кудель выглядит слегка рассерженным. Марьяша пляшет с Фодей. Вот уж неразлучная парочка. Оба счастливо улыбаются. Рада за них.

Меня внезапно отвлекает легкое жжение на руке. «Клеймо» светится. Тони со вздохом убирает руку с моей талии и выпускает мои пальцы.

– Даже тыквенных пирогов поесть не дали.

– Грид? – в ужасе выдыхаю я.

– Нет, – Тони поправляет палочку в кармашке. – Рано. Зима еще не вступила в свои права. Но мне пора. Самйан есть Самайн.

Возле нас появляется Райяр. Внимательно смотрит в лицо другу, переводит ехидный взгляд на меня. Почему вы вечно возникаете рядом в самый неподходящий момент, Богдан Денисович? Вот прямо… бесите!

– Тоша, пора.

– Что?

– Мелкие прорывы. Не так страшно, как мы думали.

– Где?

– ДОМ в Капустино. И еще пара пробоев по линии Березково – Тропинки.

– Пригород. Как добираться будем?

– Лучше мобилем. Портал строить опасно.

– Лады.

Райяр и Олевский уходят. Тони оборачивается…

…сейчас я увижу его глаза…

… он посмотрит…

…как он посмотрит на меня?

Это важно... но передо мной вырастает Бронислав.

– Лу, действуем, как договорились.

Киваю и несусь к лифтам, на бегу сбрасывая наваждение. Спортзал. В шкафчиках приготовленная Марьяшей одежда. Несколько минут суеты  – и вот уже мы, всемером, растерянно топчемся у забора перед Академией.

Увидев нас, Олевский удивленно поднимает брови. Богдан уже в машине, фыркает и посмеивается, откинувшись назад. Вележ тоже в мобиле. Качает головой, искоса поглядывая в мою сторону. Я как будто слышу его голос: «не-не-не, и не надейся, тыковка». Кадавр тихо меня приветствует, рассеянно отвечаю. Из Академии выливается поток преподавателей и старшекурсников. И среди них ни одной семерки с нашего курса.

– Не понял, – озадаченно тянет Тони. – Куда собрались?

– Мы с вами, —Кудель отвечает за всех нас. – Мы теперь – ваша семерка. Вы обещали нам внеучебную практику.

– Вот как? – Олевский щурится. – Оперативно сработали, я оценил. Будет вам практика. Даже ускоренный курс боевой магии в полевых условиях будет. Непременно. Но не сегодня. Это для нас сегодня Самайн, День Мертвецов, а для вас – День посвящения в студенты. Все в зал и лопать пирожки с изюмом.

Он перепрыгивает через дверцу… и мобиль срывается с места. Мы провожаем его взглядом.

– Я же говорил, – вздыхает Фодя.

– Ничего, – цедит Кудель. – Будет и на нашей улице… праздник.

Глава 32

– Ну, – Олевский остановился на середине лестницы и обернулся на нас, столпившихся внизу, – хотели боевую практику? Получите и распишитесь.

Мы переглянулись. Жестко. Первым внеучебным практикумом нашей семерки стало реальное расследование Агентства Олевского и Райяра. В одном из старых кварталов Новой Арконы, довольно неблагополучном и бедном, жители дома номер девятнадцать по Лазоревой улице собрали деньги на услуги реконструкторов. Что сподвигло на это людей, считавших каждый грош? Что заставило вечно недовольных друг другом соседей заключить перемирие? Страх.

В доме что-то происходило: люди теряли силы, заболевали и умирали. Сначала старики, например, господин Мясницкий, несмотря на почтенный возраст, вполне крепкий еще мужчина. Сгорел за три месяца от неизвестной болезни. Или мадам Городкова – легла как-то отдохнуть, да так и не встала, лежит, пузыри пускает, а дочь ее жалуется, что войдя в комнату к больной, начинает терять жизненные силы. И с собой покончить хочется – броситься из окна или лучше с крыши.

Дом всегда был благополучным, а в последние полгода хоть съезжай. Владелец только разводил руками. Службу особую по паронормальному вызывал. Нашли какие-то эмунации, так имп их поймешь, откуда. Мало ли кто, как и когда тут помирал, дому полтораста лет.

Мы приехали на Лазоревую улицу в минивэне Агентства. Бизнес Антона Макаровича и Богдана Денисовича уже можно было смело называть процветающим. От некоторых клиентов реконструкторы отказывались, но этот заказ, к слову, не слишком прибыльный, взяли. Зачем? По-моему, дело опять в Гриде. У Тони нюх на все, что хоть как-то касается этой скользкой темы. Иногда мне кажется, что он пытается объять необъятное. Впрочем, у него есть сторонники в высших эшелонах власти. Олевский и Райяр часто бывали во дворце. С кем встречались там, мне было неизвестно.

С момента бала на Самайн минуло почти два месяца. Дело шло к сессии. Нам предстояло сдать теоретическую часть и тесты в условиях, приближенных к реальным. Мы готовились: к студентам Олевского и прежде предъявлялись повышенные требования, а ныне экзаменационная комиссия Академии, по слухам, совсем озверела.

Наша семерка научилась мало-мальски терпеть друг друга. Силой, соединившей нас в более-менее сплоченную команду стал… Кудель. Он сумел найти общий язык с Милли, а это сразу нас к нему расположило. Всех, кроме Ксени. Наша будущая звезда квазибиологии сохраняла по отношению к Бон-бону холодный нейтралитет.

Лексей держался за спиной друга. С того незабываемого дня, когда я выиграла пари, Гудков изменился. Были, конечно, и острые, как кинжалы, взгляды, и некоторые провокации, но я все меньше ощущала его ко мне влечение. Он стал странным: задумчивым и более… мягким, что ли. Я надеялась, что Лексей нашел себе другой объект обожания.

А я… со мной все было сложно. Я думала, дело молодое, подумаю, попереживаю, осознаю, что это полное сумасшествие, и, вся такая благоразумная и прагматичная, успокоюсь. Но вот уже два месяца позади, а ничего не проходит, наоборот, хуже становится. Рядом с Тони я дышу с перебоями, а он, как назло, постоянно держит меня при себе. Хрустальная вежливость, беззлобное подначивание, иногда резкая критика – мне достается наравне со всеми. Меня это и бесит, и одновременно приподнимает над землей. Иногда, промаявшись без сна ночью, измученная мыслями и мечтами, я почти решаюсь бросить группу и перейти в другую семерку (к тому же Баллариэлю, мы с ним земляки и общий язык найдем!), но прихожу в агентство, где у нас что-то вроде штаба, и соглашаюсь протянуть еще чуть-чуть. Стараюсь думать о деле, а не о чувствах.

Вот и сейчас смотрю по сторонам, слушаю рефлексы паранормального. Тихо, очень тихо. Понятно, почему агенты «ССЗПВ» не нашли ничего подозрительного. Я тоже не нахожу. Правда, аура у места… неуютная.

– За мной, будущие реконструкторы, – с легкой насмешкой проговорил Олевский, делая шаг вверх по лестнице. – Зарабатываем баллы. Напоминаю: все, кто не набрал по сто семьдесят баллов, не будут допущены к сессии. Или, как вариант, будут допущены, но переведены в другие семерки. С менее… требовательными преподавателями.

Я покосилась на Фодю. Пупрыгин как всегда помрачнел и покачал головой. У него пока меньше семидесяти баллов. Никто так и не понял, зачем Антон Макарович взял Мефодия в группу. Олевский сам пока, сдается мне, не понимает: посматривает на Фодю задумчиво с сомнением в прекрасных глазах… Стоп! Думаем о будущей сессии! У меня с баллами тоже недобор. Полигоны – это не мое, вот реальные дела – да… надеюсь.

Мы поднялись на площадку второго этажа.

– Что чувствуете? – негромко спросил Олевский.

Мы тоже затихли. Где-то шумела вода. Голоса. Обычные. Шум телевизора.

– Серый коловрат, – проговорил Лексей. – Его тут много.

– Насколько много? – Олевский прищурился.

Гудков прикусил губу, концентрируясь.

– Я бы сказал, аномально много. В последний раз я чувствовал такое в… крематории. Но там… мягко и грустно, а здесь…

– Агрессия, – потянув носом воздух, сказал Милли.

– Да, подходящее слово, – с некоторой досадой признал саламандр.

– Еле уловимая, – сказала я, рефлекторно передернув плечами, – словно за нами следят, стараясь не выдать свою злость.

Ксеня, Броня, Марьяша и Фодя просто прислушивались. Ксюша и Бронислав были нашим передовым отрядом силы магической, а Мефодий с Марьей – физической, по крайней мере, мы дружно делали вид, что ребят взяли в семерку именно благодаря их хорошей спортивной подготовке.

Райяр присоединился к нам, взбежав по лестнице. Радостно рявкнул:

– Можем пройтись по квартирам, почти все жильцы дали разрешение.

– Держитесь вместе, не разделяйтесь, но и не мешайте друг другу, – напомнил Олевский.

И снова я почувствовала его взгляд в спину. Но когда обернулась, он разговаривал с Богданом.

Мы обошли дом сверху донизу. Двенадцать квартир. Ничего, что указало бы на присутствие фантома или сильного остаточного рефлекса. И в истории дома ни капли криминального. Обычные люди, обычные смерти: болезни, старость.

При этом много серого коловрата, от которого морщится и трет запястья Лексей… а еще злобный шепот на грани восприятия. Испуганные люди. Страх и тоска в глазах.

Когда мы спустились, я сказала:

– Мы что-то упускаем!

Гудков фыркнул:

– Еще раз облазаем все до чердака? Нет там ничего. Только ругани наслушались. Еще и детей напугали из одиннадцатой.

– Ты что-то слышала, Лучезара? – Олевский напрягся.

– Не знаю, – призналась я. – Шепот… взгляд… Оно прячется.

Все молчали и хмурились, прислушиваясь. Бронислав задумчиво постукивал пальцем по циферблату часов, старинных, с ключиком на цепочке. Стук-стук. Стук-стук-стук. Кудель убрал палец.

– Еще! – потребовала я, глядя на часы Бон-бона.

– Что? – удивился он.

– Постучи еще.

Кудель принялся выстукивать какой-то приятный ритм. Шепот нарастал. Он шел из всех щелей, но слышала его только я. Лишь пара жирных тараканов сбежала по стене. Насекомым усиление темного коловрата было не по вкусу.

– Фу, – сказала Ксеня, отодвигаясь от стены.

– Слышу рефлекс, – тихо подал голос Олевский. – Манифестация?

– Нет, – я покачала головой и обратилась к Броне: – Оно не будет манифестировать, просто ждет, когда мы уйдем. Что это за часы?

– «Серебряная луковица» часовой фабрики «Рушнин и Ко». Начало прошлого века. Принадлежали одному из моих предков нильвэ.

– Оно их слышит, и они ему… нравятся.

– Да, – Кудель задумался, – возможно. Вроде бы это старая семейная магия – часы нильвэ отмеряют людское время и привлекают все, что вне его… фантомов, неупокоенные души… главное желание которых – вернуться к человеческой жизни.

– Это они побывали в гробу у ламии? – с любопытством уточнил Богдан Денисович, кивая на брегет.

– Да, – гордо ответил Кудель.

Ксеня демонстративно закатила глаза: мальчишки!

– Значит, оно не будет манифестировать? – с опаской уточнил Фодя.

– Нет, – сказала я. – А когда мы уйдем, выползет и опять станет сосать у жильцов коловрат.

Олевский подтверждающе кивнул. Хоть бы похвалил за догадку.

– Еще одна умная тварь, – пробормотала Марьяша. – Что-то их все больше и больше.

– Почему умная? – озадачился Фодя.

– Эволюционируют они, что ли? – подруга передернула плечами. – Отец рассказывал, фантомы не могут не реагировать на магию. Раньше достаточно было «железом» махнуть, и все, что было в радиусе сорока метров, нападало.

– Она права, – Олевский подвигал челюстью. – Пять баллов, Марья.

Марьяша радостно вздохнула. А мне? Мне пять баллов?!

– Огнецвет, что ты думаешь? – спросил Райяр.

– Одиннадцатая, – неуверенно пробормотала я.

– Почему? Отец – рабочий на фабрике. Двое детей, их мать умерла в родах три года назад.

– Богдан Денисович, я не знаю. Это… интуиция.

– Тоша? – Райяр выжидающе посмотрел на Олевского. – Возвращаемся?

– Да, – вендиго обратился к Куделю: – Продолжай стучать. Даня, узнай у владельца, в каком состоянии тут коммуникации. Оно может и в трубы уходить, как Антип. Кстати, как там наш призрачный друг?

– Вряд ли он нам сейчас поможет, – предупредила я. – Он после прошлого практикума не еще восстановился.

– Если отец узнает, что нас тренирует фантом высшей степени опасности… – Гудков покачал головой, поднимаясь за Броней.

Опять скрипучие ступеньки. Я скоро выучу их «музыку» наизусть. А вот та почти провалилась.

– Тебе не понравилось? – ехидно спросила за меня Ксеня, ибо я старалась поменьше болтать с Лексеем.

При взгляде на меня в его глазах время от времени промелькивало что-то такое… сложное. Странно, что Гудков все-таки остался в нашей семерке. Терпит мое присутствие… и Олевского, его требования и придирки. Однако надо отдать Антону Макаровичу должное – видно, что он ценит способности саламандра и придирается к нему не больше, чем к остальным.

– Мне понравилось, – четко проговорил Гудков. – Я два раза попал, между прочим.

Угу, и Ждан-Антип это запомнил. Сдается мне, у него к таким наглым мальчикам особо неприязненное отношение. Не удивлюсь, если его, в бытность живым школьником, шпыняли всякие… саламандры.

Мы вошли в одиннадцатую, деликатно постучав. Двое мальчиков синхронно подняли голову от игры, испуганно заморгали. Райяр и Олевский заговорили с ними успокаивающе. Остальные столпились в небольшой прихожей.

– Странно, – прошептала мне на ухо Ксеня. – Мужчина один двоих пацанов воспитывает. Целый день на фабрике. А они чистенькие, причесанные.

– У него может быть женщина, – тоже шепотом возразила Марьяша. – Приходит, обстирывает.

– И дежурит тут целый день, следя, чтобы они не баловались? На чердак дверь открыта. Там пыльно, просторно, куча хлама. Неужели не ходят туда поиграть?

Пока Райяр расспрашивал мальчишек, Ксюша шмыгнула в крошечную кухоньку за перегородкой. Вернулась и отчиталась:

– Чисто. В кастрюльке – рагу, теплое.

– Мальчики в таких семьях рано учатся самостоятельности, – заметил Броня, прислушивающийся к нашему разговору.

– Шить они тоже умеют? Одежда аккуратно заштопана, – Ксеня нахмурилась. – И игра. Это карточки с буквами. Они складывают из них слова. Или это какие-то ненормально-ответственные и послушные… а может, жутко запуганные мальчишки, или…

Мы переглянулись.

– Скажи Олевскому, – потребовала я у Ксени.

Мы подозвали Антона Макаровича, втащили его в прихожую и, перебивая друг друга, поделились своими соображениями. Олевский немного изменился в лице, кивнул, махнул Ксюше. Они вместе вернулись в гостиную. Через приоткрытую дверь мы слышали, как Тони мягко расспрашивает мальчишек, сводя разговор к их умершей матери, и видели реакцию детей. Старший, лет семи, смуглый и вертлявый, отмалчивался, бросая на младшего сердитые взгляды. Младший, пухленький, светловолосый малыш увлекся разговором с «тетей», которую очень заинтересовали пластиковые солдатики, танки и машинки.

– Ой, какая пушечка! А у этого что, ружье? А это вы буквы учите, да? А чего в школу не ходите? – ласково спросила Ксеня.

– Мама не велит, – едва слышно сказал ребенок.

Его старший брат грозно запыхтел.

– А где твоя мама? – «наивно» поинтересовалась Ксеня, водя по потертому ковру машинкой.

Младший наконец-то заметил недвусмысленные знаки старшего, насупился и замолк. Тони и Ксеня вернулись в прихожую, а Олевский жестом позвал всю семерку на лестничную площадку. Райяр, внимательно изучавший интерьер комнаты, вышел за нами. Дверь прикрылась, мы услышали громкий шлепок и детский плач: младшему явно влетело за откровенность.

– Итак, – Олевский обвел нас своим фирменным прищуром. – Какие предположения?

– Ревенант, – сказал Гудков.

– Вернувшийся? Согласен. Пять баллов. Но есть нюанс. Ревенанты – энергетические вампиры. Первые, кого они высасывают – близкие родственники.

– Мать – ламия? – выпалила Марья. – Детей жалко, вот она соседей и сосет.

– Три балла. Больше точности.

– Позвольте мне, – Милли как всегда заговорил негромко, вкрадчиво, но веско. – На востоке, если женщина умирает «странной» смертью во время родов или беременности, ее ревенант называется Чурел. Чурел сосет силу…

Скрипнула ступенька внизу. По лестнице кто-то поднимался.

– … из мужчин своего рода. Забирает молодость, силу… время жизни.

– Мальчики в порядке, – хмуро проговорил Лексей, перебив альва. – Они бы первые пострадали.

– Погоди, не так быстро, – спокойно парировал Милли, быстро глянув в пролет лестницы через перила. – Кажется, сюда движется подтверждение моих слов. Сколько лет отцу детей?

– Около сорока, – уточнил Богдан Денисович, заглянув в планшет. – Аджай… Так…Такмун. Эмигрант из Бхарата.

– Что если наша Чурел действительно…м-м-м… эволюционировала? Мы все видим, что фантомы становятся все «умнее» и изобретательнее. Обычный ревенант не смог бы противиться искушению. Но что если она… необычный ревенант? Осторожный и ловкий полтергейст, способный к перемещению материальных предметов. Кашу же им кто-то варит, мальчишкам. Думаю, я прав, – Милли выразительно ткнул пальцем вниз.

По лестнице поднимался высокий мужчина. Пожилой: впалые щеки, заросшие седеющей щетиной, сгорбленная спина, хриплое дыхание, смуглая кожа, на вид хрусткая, словно пергаментная.

– Эй! – крикнул он, подняв руку с увесистой палкой. – Кто такие? Чего вы тут?

– Вы из одиннадцатой квартиры? Отец двух мальчиков? – уточнил Райяр.

– Я. Отец. Чего вы тут вынюхиваете? Мне сказали… позвонили… что ходят тут, вынюхивают, – мужчина остановился, тяжело дыша. Он говорил с сильным акцентом, тем же, что проскакивал в речи старшего мальчика. – Я с работы из-за этого спросился! И так болею… уволить грозят… а тут вы еще!

– Я думаю, всем все ясно, – проговорил Олевский, задумчиво разглядывая еле держащегося на ногах мужчину, которому сложно было бы дать сорок лет даже с натяжкой. – Ксеня, Марья, выводите детей. Райяр, держи папашу. Милли, Лу, Лексей, приготовились, достать «свечи». Бронислав, ты, кажется, владеешь вектором «клетки»? Приготовь серебряную палочку.

– Камин, – коротко подсказал Райяр.

Олевский пожевал губами и велел:

– Гудков, раздевайся.

 «Почему я?», было написано на лице Лексея, но вслух он этого, естественно, не сказал. Вслух он спросил:

– Что мне искать?

– Предмет, – объяснил Олевский. – Что-то, что держит призрак. Ревенанты не могут возвращаться просто так. У них должна быть эмоциональная зацепка. Вспомните Ждана. Вспомните наш случай с ламией. Все чувствуют рефлекс?

– Да, – хором сказали мы.

– Камин. Эманации сильнее всего возле него, – подтвердила я.

– В последний раз его топили очень давно, – сказал Тони. – В доме есть трубы отопления, а дрова и уголь дороги.

Лексей переминался с ноги на ногу. Вокруг бедер он повязал щегольской шарф Райяра. Богдан Денисович, судя по печальному взгляду, ради дела явно решил распрощаться с дорогой вещью навсегда.

– Подождите, – смилостивилась над опасливо заглянувшим в камин Лексеем Ксеня. – Давайте сначала пустим кадавра.

Олевский одобрительно кивнул и сказал:

– Десять баллов, если справитесь.

– Да, мы справимся, – встрепенулся Бронислав.

Гудков проворчал, что мысль хорошая, но можно было бы и пораньше додуматься. Олевский со словами «Издержки работы в коллективе. Привыкай» накинул на плечи Лексея куртку.

– Может, передумаешь еще? Смотри, что теряешь, – шепнула мне на ухо Марьяша, кивком головы указав на Гудкова, который отогрелся, приспустил с плеч куртку и поигрывал мускулами, красиво переливающимися под золотистой кожей. По-моему, это он делал не ради моего внимания, а по привычке. Ха! Разве стану я смотреть на Гудкова, если рядом Олевский!

Я шикнула на подругу, продолжая завороженно наблюдать за действиями Куделя и Ксени. Сидя рядом на ковре, они лепили какую-то сложную конструкцию. Ксюша сначала хмурилась и цедила сквозь зубы, потом увлекалась и с азартом подсказывала Броне нужные векторы. Из танков, машинок и солдатиков был сооружен большой, напоминающий муравья кадавр. Олевский построил Вектор Проецирования. Нам, даже со всеми нашими талантами, такая магия была пока недоступна, поэтому мы восхищались и запоминали. Особенно я… восхищалась. Марья даже хихикнула, показав мне взглядом, чтобы я не испускала эманации восторга столь откровенно.

Кадавр был запущен в дымоход. Он скребся в трубе, поднимаясь все выше и выше. Над ковром выполнялась проекция того, что «видела» нежить. Разглядеть что-либо в темном домоходе было сложно, к тому же кадавра обмотало паутиной. Антон Макарович хмурился. В центр комнаты неожиданно шагнул Мефодий. Смущенно проговорил:

– Вот тут… провисает.

Протянул руку… и пальцами поправил светящуюся «палочку» вектора. Проекция ярко вспыхнула, осветив кирпичную кладку дымохода. Олевский, присевший перед «видео» на одно колено, изумленно поднял на Фодю глаза.

– Ты это… как сделал, дорогой ты мой?

– Не знаю, – растерянно пробормотал Пупрыгин. – Просто показалось, что вектор… не так лег.

– Серьезно? Показалось? – Антон Макарович удивленно хмыкнул. – А я вот векторы пальцем двигать не могу, хоть всю сознательную жизнь с ними работаю. Пупрыгин, как закончим, к нам в агентство и…

– Там что-то есть, – сказал Райяр, вглядываясь в проекцию.

Броня повел палочкой. Кадавр застыл, упираясь суставчатыми лапами в стенки дымохода.

– Ближе сможешь? – Богдан Денисович указал Олевскому на какой-то комок. Тони поправил вектор палочкой. – Тряпка, что ли?

– А оно может это вытащить? – с надеждой поинтересовался воспрянувший духом Лексей.

Подчиняясь палочке Ксени, «муравей» подцепил комок и потащил его вниз – вывалился в камин вместе с куском тряпки. Райяр осторожно пошевелил ее палочкой, подняв зловонное облачко пыльной золы:

– Чепчик. Детский.

– Она его для ребенка сшила, – вырвалось у меня.

– Бедная, – всхлипнула Марьяша. – Она же только мужа жрала, не детей.

– Угу, – буркнул Фодя. – И полдома в придачу.

– Слышишь ее? – напрягся Тони.

– Скорее чувствую. Она терпит. Не вылезет она. Нужны… более решительные меры. Надо ее спровоцировать.

– Что? Ну разумеется, – проворчал Гудков, когда мы обратили на него сочувствующие взгляды. – Не поминайте лихом… если что.