Текст книги "В плену у Анубиса (ЛП)"

Автор книги: Дани Медина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Просьба не использовать русифицированные обложки в таких социальных сетях как: Инстаграм, ТикТок, Пинтерест и другие.

Автор: Дани Медина

Название: «В плену у Анубиса»

Серия: Египетские боги (2)

Перевод: Юлия

Обложка: Юлия

Редакция и Вычитка: Лиса

Тропы и Триггеры

Роман с монстром / Божеством

Истинные пары

Пленница и вынужденное сожительство

Хищник и добыча

Случайный призыв

Властный, доминантный герой

Гипертрофированная ревность

Героиня-сирота

Беременность и счастливый финал

Размытая грань согласия

Откровенные эротические сцены 18+

Грубый секс / Элементы БДСМ

Пролитие крови

Детская травма и одиночество

Пролог

Разлука

Мортеус

ДУАТ – ЕГИПЕТСКИЙ ДУХОВНЫЙ ПОДЗЕМНЫЙ МИР

– Весам необходимо равновесие. А равновесие требует расстояния. Вы будете отправлены в противоположные концы Дуата. Отныне вы больше не будете делить ни дежурства, ни пути.

Мои глаза ищут Мортиуса, и я смотрю на брата, который пребывает в таком же шоке, как и я, услышав решение Ра. Когда нас вызвали предстать перед ним, я ни на миг не мог подумать, что он позовет нас, чтобы разлучить.

– Почему? – непонимающе спрашиваю я. – Почему я должен расстаться с братом?

Тяжело дыша, Ра серьезно и нетерпеливо переводит взгляд с Мортиуса на меня.

– Потому что так было решено, – твердо произносит он. – Это божественный приказ. Вы должны довериться высшим замыслам. Если я решил, что ваши пути разойдутся, так тому и быть.

– Но, Ра… нас двое, – мой брат качает головой, указывая с меня на себя. – Нас всегда было двое.

– А теперь каждый будет в своем углу, – Ра непреклонен, вынося нам приговор и не давая даже шанса узнать причину такого решения. – И вы не должны встречаться. Никогда.

– Никогда?! – я делаю глубокий вдох, глядя на брата и чувствуя, как это слово обжигает меня.

Кажется, будто меня ломают изнутри. Брат всегда был всем, что у меня есть. Мы вместе с самого рождения, мы – две сущности, созданные по образу и подобию ночи, вылепленные для того, чтобы служить переправе душ; наши сердца бьются в одном ритме, словно одно – эхо другого.

– А если мы откажемся? – Мортиус делает шаг вперед; его голос звучит твердо, но надломленно.

Сияние Ра усиливается, и я закрываю глаза от обжигающей вспышки света – от мощи, пульсирующей в боге Солнца.

– Тогда вы будете уничтожены, – его голос грохочет, как гром. – Разлучены смертью, а не светом, если посмеете сопротивляться.

Звук приближающихся стражей Ра заставляет меня обернуться. В ужасе я вижу обнаженное оружие в их руках и натянутые цепи, сотканные из самого времени. Я бросаюсь им наперерез, выпустив когти, и с ненавистью рычу, готовый сражаться, но Мортиус удерживает меня.

– Мортеус, нет! – твердо говорит он, заставляя меня посмотреть на него.

– Нет?! – кричу я. – Не оставляй меня, брат!

– Мортеус… если мы не подчинимся, нас уничтожат, – он глубоко вздыхает и качает головой. – Я предпочитаю жить, как и видеть живым тебя, даже если это значит быть вдали от тебя.

– Нет… они не могут нас разлучить… – рычу я, чувствуя жар цепей на своей шее и замечая такие же на шее брата.

– Знаю. Но у нас нет выбора, – он поднимает руки и крепко обнимает меня. Я обнимаю его в ответ, все еще не веря, что меня разлучат с братом.

Стражи жестоко тянут нас в стороны, заставляя разомкнуть объятия. В этот момент отчаяния наши когти скрещиваются: мои полосуют его грудь, а его – бьют меня по лицу.

– Уведите Мортиуса к Северным Вратам, а Мортеуса – к Южным, – властно произносит Ра, пока я рычу, чувствуя жжение в глазах при виде того, как моего брата тащат, уволакивают прочь от меня. – И не смейте мне перечить, ибо первый же, кто попытается пойти за другим, увидит смерть своего брата.

Я яростно рычу, слыша полное ненависти глухое рычание брата; он взбешен не меньше моего и так же страдает от навязанной нам разлуки.

Глава 1

Призывательница

Эвелин Д’Анджело

3400 ЛЕТ СПУСТЯ

СПУСТЯ НЬЮ-ЙОРК

В тишине музея для меня всегда было что-то успокаивающее, что-то магическое, заставляющее меня чувствовать себя хорошо среди скульптур, мумий и предметов ушедших эпох, наследия затерянных цивилизаций.

Многие считают меня странной из-за того, что в свои двадцать три года я предпочитаю часами пропадать на работе, полностью погрузившись в нее, вместо того чтобы заняться своей жизнью. Но мне плевать, мне нравится то, что я делаю. Я горжусь тем, что, будучи недавно выпустившимся историком, смогла получить работу в одном из крупнейших музеев Нью-Йорка.

С самого детства я была довольно замкнутой и застенчивой, всегда предпочитая сидеть в обнимку с книгами, а не играть с другими детьми. Эту страсть я унаследовала от родителей-геологов. До десяти лет моя жизнь была сплошным приключением. Я была с ними неразлучна, сопровождая в многочисленных рабочих поездках.

До сих пор, закрывая глаза, я чувствую запах влажной, нагретой солнцем земли вперемешку с пылью руин – ведь именно там я и выросла. Но это были не те грустные руины, а те, где каждый каменный блок рассказывает свою историю.

В пять лет я играла среди колонн Копана в Гондурасе, пока родители документировали покрытые мхом скульптуры майя. Я до сих пор помню звуки джунглей в Тикале, где попугаи кричали над спящими пирамидами; и звездные ночи в Чичен-Ице, когда я могла поклясться, что слышу шепот из прошлого, пока мама рассказывала мне сказки. Теотиуакан был для меня гигантским парком. Я забиралась на Пирамиду Солнца с серьезностью юного археолога, воображая себя Индианой Джонсом, с рюкзаком, набитым тетрадями и печеньем.

В восемь лет я влюбилась в сухой холод Анд. А в Куско мама научила меня, что камни тоже умеют любить: показывая инкские стены Саксайуамана, она говорила, что они прилегают друг к другу, сливаясь в древнем объятии. В девять лет, в Мачу-Пикчу, у меня перехватило дыхание от высоты и неописуемой красоты этого места. А Чокекирао до сих пор жив в моих снах, ведь это была моя последняя поездка с ними.

У многих остались фотоальбомы на память о детстве, а у меня – лишь шрамы от падений на тропах инков, измазанные грязью майя тетрадки и сердце, которое отдало бы все на свете, чтобы снова пережить те счастливые времена с родителями.

В мой десятый день рождения папа был очень воодушевлен и светился от счастья из-за звонка от египтолога. Поездка в Египет всегда была его мечтой, да и моей тоже, ведь мы оба разделяли любовь к этой древней цивилизации: к их обычаям, культуре и богам.

Это должно было стать нашим великим путешествием, но мама решила, что мне лучше остаться у крестной. Она объясняла это тем, что они уедут всего на несколько дней, просто чтобы осмотреть место и оценить объем предстоящей работы, ведь проект обещал стать самым масштабным из всех и мог занять у них годы.

Поскольку я росла, мама не хотела, чтобы я жила в палатках посреди лагеря с геологами и рабочими. Она считала, что лучше будет снять дом, чтобы мы могли устроиться там с комфортом.

Помню, как провожала их тем воскресным днем. Я радостно махала им рукой, а мама улыбалась, шепча: «До скорого». Но это «до скорого» так и не наступило. У их самолета отказал двигатель, он рухнул, и никто не выжил.

Так в десять лет я осталась сиротой, потеряв самых любимых людей, и переехала жить к крестной и ее семье. Разумеется, я не смогла адаптироваться к новой реальности, оказавшись в одиночестве и растерянности. Дети крестной считали меня ненормальной только потому, что я умела рассуждать о древних цивилизациях.

Из-за этого я замкнулась в себе, стала еще более необщительной и робкой, и чем ближе был подростковый возраст, тем сильнее росло мое одиночество. В школе все было так же. Я оставалась той странной девчонкой, которая говорила о мертвецах, над которой все смеялись и с которой избегали садиться рядом. В университете мне уже было плевать на одиночество, я сосредоточилась только на учебе, изо всех сил стараясь получить диплом и стать выдающимся историком.

Я плакала, когда получила диплом – от огромного счастья и одновременно от щемящего чувства одиночества, ведь мне не с кем было разделить эту победу. После выпуска я устроилась в музей и так и жила: дом – работа, работа – дом. А домом мне служила маленькая квартирка в среднем районе Нью-Йорка.

Но четыре недели назад я снова почувствовала себя счастливой, словно та маленькая девочка, бегающая по руинам с родителями. Все изменилось, когда к нам поступила египетская коллекция. Я часами пропадала в египетском крыле, разглядывая артефакты и скульптуры, спасенные с нелегального аукциона. Это украденные предметы тысячелетней давности, обладающие бесценной исторической значимостью. Их должны были охранять и беречь, а вместо этого воры выставили их на черном рынке.

– Если я скажу, что он меня пугает, поверишь? – раздается за спиной голос Грейс, заставляя меня опустить лупу, через которую я изучала папирус, и обернуться. – Он какой-то жуткий!

Я растерянно моргаю, сдвигаю очки с макушки на нос и перевожу взгляд на трехметровую статую египетского бога.

– Тебе он не кажется жутким, Ив? – со смехом спрашивает она.

– Нет, – шепчу я, качая головой и глядя на статую.

– Значит, жуткая тут точно ты, потому что у меня от одного взгляда на него мурашки по коже, – комментирует она, качая головой. – Ты просто сумасшедшая, раз согласилась работать допоздна, оставаясь совсем одна в этом зале с этой статуей, которая, кажется, пялится прямо на нас.

На самом деле я не сумасшедшая. У меня просто есть счета, которые нужно оплачивать, и мне нужно держаться за свое место. Когда ректор музея спросил, не смогу ли я задержаться, чтобы закончить каталогизацию экспонатов – а все должно быть готово к воскресенью, когда египетское крыло откроют для публики, – я не могла сказать «нет».

Грейс же отмазалась от сверхурочных под предлогом свидания с парнем. Она просто спросила, не против ли я поработать одна, раз она не может остаться. И я, разумеется, не могла сказать ей правду: да, я против, потому что это слишком много для одного человека. Но она племянница ректора и работает здесь только благодаря ему.

– Ладно, я пошла, – она машет мне на прощание, и я, вздохнув, машу в ответ.

Я смотрю, как она уходит, захлопывая за собой дверь и оставляя меня с горой работы.

– Сучка, – раздраженно шиплю я, отводя взгляд от двери и снова поворачиваясь к статуе. – Это она жуткая, а не мы.

Улыбаюсь, любуясь статуей Анубиса, которая, несмотря на следы времени, обладает мощнейшей аурой. Она мне нравится, это один из моих самых любимых экспонатов среди всех прибывших. В нем есть что-то величественное и магнетическое.

Тело высечено из потертого, почти матового черного камня, а голова шакала кажется застывшей в постоянной настороженности, словно он прислушивается ко всему вокруг. Глаза – всего лишь два простых углубления, но создается жутковатый эффект, будто он смотрит прямо на тебя. А еще над его левым глазом есть отметина из трех тонких линий, напоминающая шрам.

Обожаю детали иероглифов, которые выглядят как татуировки на теле скульптуры. Это действительно восхищает, ведь обычно другие статуи не изображают его таким образом. Его руки скрещены на груди, в правой он сжимает серп, и вся его поза излучает доминирование и угрозу. Но, как ни странно, я не чувствую страха, о котором говорила Грейс.

Напротив, статуя внушает мне странное чувство безопасности. Не знаю почему, но я считаю его красивым. И дело не в исторической или символической ценности, а в чистой эстетике. В этом Анубисе есть что-то элегантное, осмелюсь сказать, гипнотическое, что делает его невероятно притягательным. Длинные, мускулистые ноги, а тело и вовсе достойно бога.

Думаю, именно это всегда восхищало меня в древних артефактах: они обладают красотой, которой не нужно напрягаться, чтобы ее заметили – ты просто чувствуешь ее. И красота Анубиса безжалостна, особенно учитывая, насколько реалистично выполнена статуя. Такое ощущение, будто скульптор стоял перед самим египетским божеством, следя за тем, чтобы каждая деталь была совершенна.

– Знаешь, по правде говоря, ты очень даже красавчик, большой пес. И я бы точно за тобой приударила, – тихо смеюсь я. – Что и делает меня настоящей извращенкой – запасть на мускулистую статую с собачьей головой…

Заставляю себя усмехнуться, тру лицо руками и отворачиваюсь, возвращаясь к папирусам.

– Сто процентов, я извращенка и старая дева. Мало того, что мне нравится статуя мужика с собачьей головой, так я еще и разговариваю с ней… – вздыхаю, осознавая, что в последнее время мне и впрямь слишком одиноко.

Поправляю очки, беру лупу и готовлюсь вернуться к работе.

На какое-то время я полностью погружаюсь в каталогизацию папирусов, так что даже не замечаю, как летит время.

Я уже зеваю, когда достаю из коробки последний свиток. И вдруг понимаю, что он толще остальных. Медленно провожу пальцами по артефакту, переворачиваю его и замечаю, что на самом деле это не один папирус, а два, склеенные вместе.

Осторожно с помощью пинцета я пытаюсь их разделить. И как только мне это удается, я замираю в шоке, разглядывая тот папирус, что был спрятан внизу.

– Вау! – произношу я с открытым ртом.

Расстилаю его на столе, чувствуя, как колотится сердце. Я в таком восторге, словно только что обнаружила самую первую мумию в истории.

– Невероятно! – шепчу я, затаив дыхание.

Этот папирус сохранился лучше, чем любой другой из тех, что я видела за последние годы. Иероглифы невероятно четкие. Каждый символ – как фрагмент головоломки тысячелетней давности. Это не просто красивые буковки в виде картинок. Иероглифы – это звуки, идеи, чувства, закодированные в крошечных рисунках, которые египтяне использовали так, будто для них это было совершенно обычным делом. Есть символы, обозначающие звук, как настоящие буквы, а есть те, что работают как целые образы с собственным значением. А самое безумное – текст можно читать как слева направо, так и справа налево, в зависимости от того, куда смотрят символы.

Я обожала это. Казалось, они знали, что однажды будут специально сбивать нас с толку. Расшифровка иероглифов была нашим с папой любимым занятием, и именно поэтому я в итоге стала специализироваться на мертвых языках. А этот папирус… это древний ритуал, посвященный Анубису.

Рассматриваю его внимательнее, замечая, что в строках повторяется один и тот же символ.

– Мортеус… – задумчиво бормочу я, отступая на шаг и упирая руки в бока, не сводя глаз с папируса. – Это точно про Анубиса?

Оборачиваюсь к скульптуре, чувствуя растерянность, ведь я нигде раньше не встречала этого имени. Торопливо подхожу к шкафчику, открываю его, достаю из сумки свой блокнот – тот самый, который веду с детства и куда мы с папой всегда записывали иероглифы и наши исследования. После его смерти, уже в колледже, я продолжила вести его одна.

– Может, это неизвестная вариация твоего имени? – шепчу я, листая страницы в попытке найти хоть что-то о Мортеусе. – Титул? Тайное имя? Так оно и есть? У тебя есть имя? Мортеус?

Снова смотрю на статую Анубиса в углу зала. И на долю секунды мне кажется, что голова шакала стала темнее.

Оборачиваюсь к окну, замечая открытую штору и то, что небо снаружи полностью затянуто тучами, скрывшими яркую луну, которая светила совсем недавно. Вновь перевожу взгляд на скульптуру, поджимаю губы и нервно постукиваю ногой по полу.

– Мортеус… – повторяю я имя, еще больше заинтригованная, и пристально смотрю на него. – Так тебя зовут, большой пес? Но это не имеет смысла…

Это действительно лишено всякого смысла, ведь Анубис – божество уникальное. Египтяне называли его Инпу или Анпу, и он был главным проводником душ мертвых, защитником гробниц и покровителем мумификации. Он – божество с собственной идентичностью, мифами и семьей. Женатый на богине Анпут, он занимал четко определенное место в египетском пантеоне, и я никогда не встречала упоминаний о том, что у него было другое имя.

– Но… как и многие египетские боги, Анубис мог иметь множество воплощений… – я задумчиво постукиваю ногой. – Тот, кто на своей горе, Владыка Священной земли, Владыка Тайн, не говоря уже о том, что существовала целая армия… армия Анубиса…

Закрываю блокнот и иду к статуе. Любопытство к моему молчаливому другу заставляет мозг кипеть.

– Почему они называли тебя Мортеусом? – я останавливаюсь перед ним и внимательно разглядываю. Я делала так уже сотню раз, но сейчас все иначе, словно я раскрыла его тайну. – А что, если в мифологии было много Анубисов? Не клонов, а воплощений, версий с разными функциями… Стражи, вестники, судьи… Это объяснило бы, почему ты отличаешься от других статуй, почему у тебя на лице этот шрам, большой пес…

Протягиваю руку, касаюсь его каменной ладони и скольжу пальцами по татуировкам, вырезанным на животе.

– Ты не какая-то там обычная египетская скульптура, верно?! Ты – личность, – бормочу я, почти не осознавая, что поглаживаю его с нежностью, словно понимая его суть. – Ты не просто Анубис. Ты – один из Анубисов, Мортеус.

Радостно смеюсь, все еще не веря собственному открытию.

Затем резко разворачиваюсь, подхожу к столу и смотрю на папирус, впиваясь взглядом в его последние строки.

– Анх на эм, Мортеус… – тихо произношу я, пытаясь понять, правильно ли прочитала текст перед тем, как перевести. – Приди ко мне, Мортеус…

Делаю глубокий вдох, улыбаясь от понимания, что это призыв. Древний текст – это призыв, а не погребальный ритуал. Скорее заклинание.

– Анубис нечер, хеперу теф, хеперу йа… Анубис, повелитель мертвых, прими мою отдачу… – я щурюсь, качаю головой и уже собираюсь закрыть папирус, оставив его на столе. – Нет… Нет, нет… Погоди, это неправильно… Читается не «йа», а «йат»… Точно, «йат»! Значит, не отдача, а подношение. Приди ко мне, Мортеус. Анубис, повелитель мертвых, прими мое подношение. Вот так!

Радостно смеюсь, поворачиваясь к нему и гордо выпячивая грудь – я в восторге от того, что смогла расшифровать этот иероглиф. Указываю на него пальцем, светясь от счастья.

– Анх на эм, Мортеус. Анубис нечер, хеперу теф, хеперу йат! – громко и четко произношу я, слова срываются с губ твердо и уверенно. – И кто теперь жуткий, большой пес?!

В следующее мгновение над моей головой начинают мигать лампы, и раздается громкий хлопок распахнувшихся окон. По залу проносится ледяной ветер. Я тут же бросаю взгляд наружу и вижу черное, затянутое тучами небо – словно надвигается страшная буря.

Направляюсь туда, желая закрыть окно до начала шторма, но не успеваю подойти, как пол содрогается.

– Что? – я делаю шаг назад, пытаясь удержаться на ногах, но все вокруг ходит ходуном, словно началось землетрясение.

Пытаюсь ухватиться за стол, но в тот же миг поскальзываюсь. Все расплывается перед глазами, я с размаху ударяюсь головой о пол и отключаюсь.

Глава 2

Сон бога

Эвелин Д’Анджело

Запах проникает в мои легкие еще до того, как я открываю глаза. Это густой аромат, похожий на запах влажной земли, с мускусными и дикими, почти сексуальными нотками, который заставляет меня вдохнуть поглубже.

Веки тяжелые, но мне удается понемногу открыть глаза. Я растерянно моргаю, и мягкий золотистый свет падает мне на лицо. Тепло окутывает мое тело, и я замечаю, что лежу на чем-то твердом на полу.

Я помню, как упала в музее, прежде чем отключиться, но то, на что я смотрю, – это не потолок музея, а яркий, интенсивный золотой свет. Мои ноги раздвинуты, а кожа покрыта мурашками. Низ живота сводит, и я чувствую такую тяжесть, что даже не могу пошевелиться.

Черт, кажется, я в коме!

Удар по голове был сильным и жестким, судя по той адской боли, которую я испытала. Значит, этот яркий свет на моем лице – должно быть, из реанимации. Я читала рассказы людей, которые оставались в сознании во время комы, даже будучи в отключке.

Грёбаные сверхурочные!

Я фыркаю, чувствуя свое вялое, совершенно неподвижное тело, словно я парю в невесомости.

Думаю, миссис Мерси вышвырнет мои вещи на улицу.

Вспоминаю хозяйку квартиры, которую снимаю, и знаю, что она так и сделает, потому что срок оплаты этого чертового жилья истекает в субботу. И если меня не будет дома, чтобы заплатить ей, она меня вышвырнет, как делает со всеми, кто задерживает оплату хотя бы на день.

Как долго я в коме?

Заплатят ли мне полную зарплату, включая дни, которые я пропустила из-за комы?

Черт, а вдруг меня уволят?!

Потерявшись в своих мыслях, я слышу рядом тяжелое и глубокое дыхание. Секунду спустя я чувствую на своем животе холодное прикосновение, от которого по коже бегут мурашки. Я тихо смеюсь из-за выдохнутого на меня горячего воздуха.

Медленно открываю глаза и поворачиваю голову набок, оглядывая свое тело и замечая темную тень рядом с моими ногами.

– Блядь, я и правда очень сильно ударилась головой! – шиплю я, моргая и впиваясь взглядом в свою галлюцинацию: мужчину или кого-то похожего на него, с обнаженным мускулистым телом, ониксовой кожей и золотыми, как солнце, глазами, которые смотрят прямо на меня.

Я разглядываю его лицо шакала, понимая, что это не маска, а его настоящее лицо. У него темная шерсть, вытянутая морда и стоячие уши. На левом глазу – шрам от когтей.

Он медленно надвигается на меня, позволяя оценить, насколько он огромен. Его руки ложатся по бокам от моего тела, и он неспешно двигается, запирая меня под собой, словно в клетке. Я вижу, как египетские иероглифы сверкают на его коже интенсивным золотым светом, словно вытатуированное ожерелье на шее. Такое же сияние бежит по его предплечьям и животу – точь-в-точь как то, что я видела на скульптуре.

Его голова опускается, и он обнюхивает меня. Я замираю, когда его морда трется о мою шею, а затем опускается к животу и ниже.

Я должна была бы кричать, отбиваться или бежать, но яркий свет на потолке напоминает мне, что я не могу этого сделать, ведь я в коме, а мой разум проецирует скульптуру из музея.

Какого хрена творит мой мозг?! – мысленно возмущаюсь я, ругая себя и не веря, что даже в коме я остаюсь такой странной, а мой мозг играет со мной злые шутки.

Мое тело обостренно реагирует на горячее дыхание, щекочущее ложбинку между грудями, кожа покрывается мурашками, а низ живота сводит.

– Думаю, я никогда не смогу обсудить это со своим психотерапевтом… – шепчу я почти беззвучно, выгибая грудь навстречу мужской руке, которая ложится мне на живот и медленно скользит вверх по коже, заставляя осознать, что я лежу раздетая. – Поверить не могу, что я возбуждена…

– Что ты за жрица такая, человеческая самка? – его голос отдается хриплым эхом, когда он поднимает морду, останавливаясь в считанных сантиметрах от моего лица, так что я чувствую его горячее дыхание на своей коже.

Я распахиваю глаза, когда он проводит кончиком когтя по моему животу и разрывает ткань на моем теле. Я впиваюсь взглядом в его глаза и вижу, как в его радужках мерцает цвет расплавленного золота.

Кожа покрывается мурашками, когда моя грудь освобождается, и кончик его когтя царапает ареолу. Я кусаю губы, тяжело дыша и чувствуя, как пульсирует киска – мое тело откликается на его прикосновение.

– Охх… Поняла, это сон… – глубоко вдыхаю, закрывая глаза и качая головой. – Безумный и эротический сон старой девы с тобой, большой пес…

– Что значит жрица – старая дева? – горячий воздух, выдыхаемый прямо мне в шею, заставляет меня сглотнуть слюну, пока я чувствую, как он обнюхивает мою шею.

– Я не жрица. Ну, а старая дева – это одинокая женщина, вроде меня, которая ни разу не трахалась. И которая сейчас, прямо в коме, возбуждается от галлюцинации собственного мозга, от мужика с собачьей мордой… – слова замирают на губах в ту секунду, когда я чувствую скольжение его языка по моей коже; он медленно спускается к моей груди.

– Я не собака! – хриплый рык заставляет меня открыть глаза. Он снова в нескольких сантиметрах от моего лица, пристально смотрит на меня. – И уж тем более не человек!

Я вижу клыки в уголках его рта, когда он снова рычит, и тут же его рука смыкается на моем горле. Мое сердце ускоряет ритм, а глаза скользят по нему. Я вижу его торс, нависший надо мной, его грудь тяжело вздымается и опускается, доказывая, что в моем воображении он еще более мускулистый и огромный. Не такой гигантский, как статуя, но в нем должно быть около двух метров тридцати сантиметров роста.

Я провожу взглядом по его рукам, отмечая кожу черную как ночь, и не могу побороть желание прикоснуться к нему. Не успев даже осознать, что делаю, я поднимаю руку, скольжу пальцами по его предплечью, добираюсь до плеча и чувствую его твердость.

Его кожа такая горячая и упругая, к ней так приятно прикасаться. Мой мозг и правда весьма креативен: он не упустил ни единой детали, сделав его еще привлекательнее, чем скульптура. Он пугает и притягивает одновременно, это опасно, но в то же время почти непреодолимо. Невозможно не представить, каким должно быть остальное его тело, особенно между ног… Я даже задаюсь вопросом, настолько ли там все большое, как и все остальное.

Я тихо вздыхаю, чувствуя силу его руки, которая полностью обхватывает мою шею и сжимает чуть крепче. Снова смотрю на его лицо и замечаю, что глаза закрыты. Кажется, он принюхивается, а затем издает хриплый звук, похожий на ворчание.

– У тебя течка, жрица! – рычит он, открывая глаза и фокусируясь на мне.

И я не могу сдержать смешка, слыша, как галлюцинация моего мозга говорит мне такое.

– Думаю, у меня течка с самого начала полового созревания… Но парням не нравятся девчонки, которые умеют говорить только о мертвецах и уничтоженных цивилизациях… – вздыхаю я, возвращая внимание к своим пальцам на его плечах и медленно скользя ими ему за спину. – Это же мой сон, верно?! Так что я вроде как могу делать в нем все, что захочу… Не будешь против, если я проверю одну вещь, о которой всегда думала, глядя на твою статую? – торопливо тараторю я, опуская вторую руку между нами и не давая иллюзии времени на ответ. В конце концов, это мой сон, и я вольна творить что вздумается.

Я же не выйду из комы прямо сейчас, так что могу хотя бы пару секунд насладиться безумием собственной головы. Я отодвигаю тонкую ткань, прикрывающую его талию, и он сильнее сжимает мою шею в ту самую секунду, когда мои пальцы касаются его члена.

– Ого! – выдыхаю я с полуоткрытым ртом, не зная, задыхаюсь ли я от того, что он сжимает мое горло, или от грубо, невероятно огромного члена, который я держу в руке. – Ты абсолютно точно не человек…

Жар приливает к лицу, щеки горят, и я не осмеливаюсь взглянуть на него. Он низко рычит, словно гром, и я чувствую, как по телу пробегает дрожь, как только открываю глаза.

Я смотрю на него: глаза закрыты, он крепче сжимает мою шею, а его член пульсирует в моей руке, словно ему нравится мое прикосновение.

Он издает такой громкий и животный рык, что я на секунду замираю, когда он распахивает глаза и впивается в меня взглядом. Мое дыхание учащается, но не только от страха. Это что-то странное, чего я никогда раньше не испытывала: грубое, животное и пытливое желание, заставляющее меня еще глубже провалиться в безумие моего сна.

– Остановись, жрица! – свирепо рычит он, но его член мощно пульсирует в моей руке, словно умоляя сделать ровно противоположное.

Но это мой сон. И в нем командую я.

– Нет, – почти со смехом бормочу я, охваченная внезапной дерзостью. – Я не остановлюсь. Это ведь мой сон? Хочу посмотреть, как далеко зайдет моя голова в этом созданном ею безумии. И, парень, мой мозг заслуживает аплодисментов, потому что он нафантазировал тебе просто гигантский член…

Я крепче сжимаю пальцы вокруг его толстого и горячего ствола, который пульсирует всё сильнее. Медленно провожу кончиками пальцев вверх и вниз, от головки до основания, и чувствую, как вздрагивает его огромное тело. Это легкая дрожь сдерживаемого зверя, готового вот-вот взорваться.

Текстура его кожи твердая, горячая и плотная, под моим прикосновением она становится почти пульсирующей. Кажется, я нервно сглатываю, когда чувствую, как этот абсурдный объем движется в моей руке, становясь еще больше. Его член тяжелый, длинный и толстый. Настолько толстый, что я даже не уверена, сможет ли моя рука полностью его обхватить.

Из его груди вырывается хриплый звук, похожий на раскат грома, когда кончик моего пальца обводит широкую головку его члена, задевая легкие бороздки на ней, что дает мне понять, насколько он чувствителен в этом месте.

– Охренеть… – неверяще шепчу я. – Ты и правда не человек… Интересно, это вообще в меня поместится, Мортеус? Ну, раз это мой сон, думаю, да.

Я замечаю, как его глаза вспыхивают золотом, когда с моих губ срывается его имя, а затем мой взгляд цепляется за его язык, который скользит из пасти.

– Я принимаю твое подношение, жрица, – его голос звучит хрипло и густо, с нотками опасной властности. – Принимаю полностью.

Не успеваю я понять, что он имеет в виду, как он удивляет меня: рука, сжимавшая мое горло, скользит по телу, словно кошачья лапа. Длинные сильные пальцы впиваются в мои бедра, оставляя на них следы.

В одно мгновение он оказывается между моих ног. Его широкие плечи заставляют мои бедра раздвинуться, и жар его дыхания обжигает прямо мою киску.

– Принимаю всё! – хрипло рычит он.

– Погоди… что? – мой вопрос обрывается громким стоном, когда я чувствую, как его горячий, влажный и чудовищно ловкий язык проводит снизу вверх, раздвигая набухшие губы и касаясь клитора.

Моя голова откидывается назад, а бедра подаются вверх, требуя еще, шокированные этим новым контактом.

– Ох… боже мой… – я хватаюсь за его запястья, и мое сердце пускается вскачь, когда его язык полностью вылизывает меня.

– Только твой, жрица, – бормочет он между поцелуями, его голос вибрирует о мою чувствительную плоть. – Так же, как и ты будешь только моей.

Мой мозг не в состоянии осмыслить его слова – не тогда, когда его язык бросает меня в пучину безумия, жадно пожирая. Его язык другой, я чувствую, что он шире, горячее, слегка шершавый, как плотный бархат. И он точно знает, куда нужно прикасаться, ювелирно вылизывая мой клитор, заставляя меня содрогаться, в то время как по телу пробегают маленькие разряды тока от того, как его клыки скребут по моей коже.

Его звериная пасть должна была бы пугать меня, но она лишь заставляет меня дрожать от удовольствия. Я никогда в жизни не испытывала ничего подобного. И, блядь, это самый сумасшедший сон из всех, что у меня когда-либо были, а еще – самый эротичный и приятный.

Мое тело сжимается, и я громко стону, когда кончик его языка проникает внутрь меня.

– Никогда еще сон… не был… таким хорошим… – дрожа, вдыхаю я, чувствуя, как тело горит.