Текст книги "История Англии для юных"
Автор книги: Чарльз Диккенс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 28 страниц)
И это были далеко не все международные победы Кромвеля. Он снарядил флот против голландцев, и два соперника, имевшие по сотне кораблей каждый, встретившись в Ла-Манше, невдалеке от Норт-Форленда, сражались целый день. Дин пал в этом сражении, но Монк, командовавший кораблем вместе с ним, накрыл его тело плащом, чтобы матросы не растерялись, узнав о его гибели. Так и случилось. Бортовые залпы англичан так потрясли голландцев, что те сдались, хотя неутомимый Ван Тромп палил из пушек по своим за то, что они бросили флаг. Вскоре два флота столкнулись опять, на этот раз у берегов Голландии. Там доблестному Ван Тромпу прострелили сердце, голландцы сдались, и был заключен мир.
Но Оливеру и этого показалось мало; он решил не терпеть дольше господствующего положения Испании и ее высокомерия: эта страна не только объявила о своих притязаниях на все золото и серебро, которое могло быть найдено в Южной Америке, но обходилась с посещавшими эти края кораблями других стран как с пиратскими и сажала английских подданных в страшные темницы Инквизиции. Так вот, Оливер заявил испанскому послу, что английские корабли будут плавать, где им заблагорассудится, а английских купцов никто не имеет права швырять в эти самые темницы даже для удовольствия всех священников Испании. На это испанский посол ответил ему, что земля золота и серебра, а также Священная Инквизиция – два глаза короля, и ни одного из них он никак не может лишиться. Ну что ж, сказал Оливер, тогда он (Оливер) будет вынужден сам выколоть королю оба глаза.
Итак, еще один флот под командованем Пенна и Венэйбла отбыл на Эспаньолу, но испанцы одержали победу в схватке. Тогда этот флот возвратился, а по пути домой завоевал Ямайку. Оливер, возмущенный тем, что два командира не справились с делом, которое было бы наверняка по плечу одному смельчаку Блейку, посадил их обоих в тюрьму, объявил войну Испании и заключил договор с Францией, обязывавший ее не укрывать долее короля и его брата герцога Йоркского.
Затем Кромвель отправил за границу флот под началом отважного Блейка, и тот припугнул короля Португалии – на всякий случай, – затем напал на испанский флот, потопил четыре больших корабля и захватил еще два, груженные серебром, стоимость которого равнялась двум миллионам фунтов; когда эту потрясающую добычу везли из Портсмута в Лондон, жители всех придорожных городишек и деревень встречали фургоны оглушительными приветствиями. После этой победы храбрый адмирал Блейк поплыл в порт Санта-Круз, навстречу испанским кораблям с сокровищами, возвращавшимся из Мексики. И он нашел там десяток таких кораблей и еще семь сторожевых, а также большую крепость и семь береговых батарей, с грохотом паливших по нему из больших пушек. Блейка эти большие пушки были, как игрушечные ружья, а раскаленные железные ядра, как снежки. Он ворвался в порт, захватил и поджег все до единого корабли и снова возвратился триумфатором под английским флагом, победно реявшим на главной мачте. Это был последний успех великого командира, который плавал и дрался пока, силы его не иссякли. Он умер в тот момент, когда принесший ему удачу корабль заходил в Плимутский порт под ликующие возгласы людей, и был похоронен как государственный человек в Вестминстерском аббатстве. Правда, покоился он там недолго.
Но и тут Оливер не успокоился: он узнал, что католические власти не только жестоко притесняют протестантов из долин Люцерна за веру, но и проливают их кровь. Он немедленно сообщил этим католикам, что протестантская Англия не потерпит такого беззакония, и силой своего великого имени добился для тамошних протестантов права мирно и безобидно поклоняться Господу на свой лад.
И наконец английская армия Кромвеля так отличилась, сражаясь заодно с французами против испанцев, что после совместной осады города Дюнкерка французский король сам уступил его англичанам, чтобы город этот впредь служил символом их мужества и доблести.
На Оливера готовилось не одно покушение как ярыми поборниками религии (они называли себя «Пятыми монархистами»), так и разочарованными республиканцами. Ему приходилось все время быть настороже, потому что роялисты готовы были идти против него и с теми, и с другими. Заморский Король, как прозвали Карла, тоже без тени сомнения вступал в сговор со всеми, кто хотел прикончить Оливера, хотя есть основания предполагать, что он бы охотно женился на одной из его дочерей, если бы тот согласился иметь такого зятя. был в армии некто полковник Саксби, некогда преданный соратник Оливера, ставший теперь его противником, он в эту пору доставил ему уйму неприятностей, будучи посредником между недовольными в Англии и Испании, а также Карлом, вступившим в союз с Испанией, когда его прогнали из Франции. В конце концов человек этот умер в тюрьме, но прежде роялисты и республиканцы в Англии устроили вместе весьма серьезные заговоры и подняли самый настоящий бунт: ворвавшись в город Солсбери воскресным вечером, они схватили судей, собравшихся, чтобы провести там назавтра выездную сессию, и повесили бы их, если бы не заступничество наиболее умеренных из повстанцев. Непримиримость и упорство Оливера помогли ему подавить это восстание, как и все остальные. Причем одному из главных застрельщиков – тому самому лорду Уилмоту, который помог удрать Карлу и стал теперь графом Рочестером – повезло, и он успел спастись. Казалось, у Оливера повсюду были глаза и уши, и к нему стеклось столько всяких сведений, сколько и не снилось его врагам. Шестеро специально отобранных людей, пользовавшихся особым доверием Карла, входили в группу, которую назвали «Запечатанный узел». Важное место в ней занимал некий сэр Ричард Уиллис, – он докладывал Оливеру обо всем, не пропуская ни одной мелочи, и получал за это две сотни в год.
Майлз Синдеркомб, тоже солдат старой армии, был еще одним заговорщиком, поднявшим руку на протектора. Он вместе с человеком по фамилии Сесил подкупил телохранителей Кромвеля и по их знаку собирался выстрелить в него из окна, когда он выйдет. Но Оливер был осторожен, ему сопутствовала удача, и им ни разу не удалось хорошенько прицелиться. Разочарованные этим планом, заговорщики пробрались в часовню в Уайтхолле с корзиной горючей смеси, которая должна была взорваться с помощью огнепроводного шнура через шесть часов, а затем в суматохе и шуме рассчитывали убить Оливера. Но его телохранитель узнал об этом, их схватили, и Майлз умер (или покончил с собой в тюрьме) незадолго до того, как его должны были казнить. Одних заговорщиков Оливер приказал обезглавить, других повесить, а многих, в том числе и тех, кто поднял против него оружие, отдать в рабство, сослав в Вест-Индию. Он был непримирим, но стоял на страже английских законов. Португальский дворянин, брат посла, по ошибке убил лондонца: он принял его за человека, с которым поссорился. Оливер заставил португальца держать ответ перед английскими и иноземными судьями и казнил, несмотря на протесты всех находившихся в Лондоне послов.
Один из друзей Оливера, герцог Ольденбургский, послав ему в подарок шестерку отличных ездовых лошадей, удружил роялистам почище всех заговорщиков. Как-то раз Оливер отправился в карете, запряженной этой самой шестеркой, в Гайд-парк пообедать со своим секретарем и еще несколькими джентльменами в тени деревьев. После еды он пришел в веселое настроение, ему захотелось усадить друзей в карету и самому развезти по домам. Форейтор, по обычаю, оседлал коренника. Оливер так размахивал кнутом, что поднял лошадей в галоп, форейтор был сброшен, сам Оливер упал на ось кареты и едва не был убит из своего же пистолета, который вместе с одеждой запутался в упряжи и выстрелил. Некоторое расстояние карета тащила возницу за ногу, и лишь когда с него слетел башмак, он благополучно приземлился под широким дном, чудом избежав самого худшего. Джентльмены, сидевшие внутри, отделались синяками, а всех недовольных граждан постигло ужасное разочарование.
Вся остальная история протектората Оливера Кромвеля – это история его парламентов. Первый никак его не устраивал, и, выждав пять месяцев, он этот парламент распустил. Второй больше соответствовал его меркам, и он пожелал получить от него – при условии сохранения личной безопасности – королевское звание. Время от времени он об этом подумывал: то ли полагал, что англичане, привычные к титулам, будут охотнее ему подчиняться, то ли сам захотел стать королем и передать титул по наследству своей семье – толком никто не знает. Кромвель занимал такое положение в Англии, да и во всем мире, что едва для него было важно, как его называют. Тем не менее палата общин вручила ему «Смиренную петицию и совет» с просьбой принять высокий титул и назначить своего преемника. Без сомнения, он бы принял королевское звание, если бы армия не воспротивилась этому. Последнее заставило Кромвеля отказаться от титула, утвердив другие пункты петиции. По этому случаю в Вестминстер-Холле состоялся очередной пышный спектакль: спикер палаты общин официально облачил его в пурпурную мантию, отороченную горностаем, а также преподнес ему Библию в роскошном переплете и вручил золотой скипетр. Когда парламент собрался в следующий раз, Кромвель созвал и верхнюю палату из шестидесяти человек, поскольку петиция давала ему такое право. Однако и этот парламент его не устраивал, так как не занимался делами страны, и однажды поутру он вскочил в карету, прихватив с собой шестерых телохранителей, и приказал ему идти на все четыре стороны. Жаль, это не послужило уроком другим парламентам: они бы меньше болтали и больше работали.
Случилось так, что в августе 1658 года любимая дочь Кромвеля Элизабет Клейпол (незадолго до того потерявшая младшего сына) слегла, и ее болезнь необычайно встревожила отца, потому что она была его любимицей. Еще одна его дочь была замужем за лордом Фальконбер-гом, третья – за графом Уориком, а своего сына Ричарда Кромвель сделал одним из членов верхней палаты. Кромвель относился по-доброму ко всем детям и всех их любил, но Элизабет была ему особенно дорога, он поехал в Хэмптон-Корт повидать ее, и никто не мог заставить его отойти от постели дочери, пока она не умерла. Кромвель исповедовал суровую веру, однако нрав его бьл веселым. У себя дома он любил слушать музыку, раз в неделю давал обед для всех офицеров в чине не ниже капитана, и обстановка у него в семье бьла спокойная, разумная и достойная. Он поощрял талантливых и ученых людей и любил с ними общаться. Мильтон был одним из ближайших его друзей. Над знатными господами, одевавшимися иначе, чем он, и имевшими совсем другие привычки, Кромвель подшучивал и иногда, желая показать свою осведомленность, сообщал тем из них, кто приходил к нему в гости, где и когда они пили за здоровье Заморского Короля, и советовал быть осмотрительней (если это возможно) в следующий раз. Он жил в беспокойные времена, на нем лежал тяжкий груз государственных дел, и ему часто приходилось опасаться за свою жизнь.
Кромвель бьл болен подагрой и лихорадкой, и когда на него обрушилась смерть любимого ребенка, он совсем сдал и больше уже не оправился. Двадцать четвертого августа он сказал врачам, будто Господь уверил его, что ему полегчает и он не умрет в этот раз. Но то была всего лишь болезненная фантазия, потому что двадцать третьего сентября, в годовщину великого Вустерского сражения, в день, который Кромвель назвал самым удачным в своей жизни, он отошел в мир иной на шестидесятом году жизни. У него была горячка, и несколько часов он пролежал без сознания, но накануне слышали, как он произнес добрую молитву. Вся страна оплакивала его. Если вам интересно узнать, чего на самом деле стоил Оливер Кромвель и какую пользу он принес своей земле, то лучше всего сравнить Англию, какой она была при нем, с той, какой она стала при Карле Втором.
Кромвель назначил своим преемником сына Ричарда, и после торжественного прощания в Сомерсет-Хаусе на Стрэнде, скорее пышного, чем искреннего – а таковы обычно все посмертные церемонии, как мне кажется, – Ричард стал лордом-протектором. Был он славным сельским джентльменом, но не унаследовал даже частицы отцовского великого гения и совершенно не годился должности, требовавшей стойкости, без которой не отразить нападок бушующих противников. Протекторат Ричарда, продлившийся всего полтора года, – это история стычек армейских офицеров с парламентом, офицеров между собой, растущего недовольства людей, пресытившихся длинными проповедями, лишенных радостей: жизни и желавших перемен. Кончилось тем, что генерал Монк, взяв на себя командование армией, осуществил секретный план, задуманный им, судя по всему, сразу после смерти Оливера, и выступил на стороне короля. Он не стал делать это открыто, но, будучи членом палаты общин от Девоншира, горячо поддержал предложение некого сэра Джона Гринвилла, который явился в палату с письмом Карла из Бреды, а до этого тайком поддерживал связь с королем. Потом были заговоры, и заговоры против заговоров, и созыв последних членов Долгого парламента, и конец Долгого парламента, и последовавшие вскоре восстания роялистов, и большинству людей это просто осточертело, а возглавить страну после смерти великого Оливера было некому, и Карлу Стюарту охотно оказали гостеприимство. Некоторые наиболее разумные и достойные члены парламента сказали – и были совершенно правы, – что в письме из Бреды он не обещал справедливо править страной, и надо потребовать, чтобы он поклялся делать только то, что будет способствовать ее процветанию. Но Монк уверял, что все будет замечательно, когда король вернется, хотя он и не может вернуться очень скоро.
Итак, все дружно решили, что страна должна стать процветающей и счастливой, как только еще один Стюарт снизойдет до управления ею, и тут пошла неслыханная пальба, запылали костры, зазвонили колокола и шапки полетели в воздух. Тысячи людей прямо на улицах пили за здоровье короля, и все кругом ликовали. Республиканцы утратили свое влияние, а роялисты укрепили, и потекли рекой народные денежки. Пятьдесят тысяч фунтов королю, десять тысяч фунтов его брату герцогу Йоркскому, пять тысяч фунтов его брату герцогу Глостеру. Молебны за любезных всем Стюартов были отслужены во всех церквах, в Голландию (в этой стране неожиданно выяснили, что Карл великий человек, и полюбили его) за ним отправили уполномоченных, и те пригласили его. Монк и вельможи из Кента прибыли в Дувр: они приготовились пасть перед королем на колени, как только он сойдет на берег. Карл обнял и поцеловал Монка, посадил его в карету с собой и братьями, прибыл в Лондон под оглушительные приветствия и двадцать девятого мая 1660 года, в день своего рождения, принял парад в Блэкхите. Великолепные обеды в честь короля были накрыты в шатрах, флаги и гобелены украшали все дома, толпы восторженных людей высыпали на улицы, знать и дворяне в богатых одеждах, торговцы из Сити, отряды милиции, барабанщики, трубачи, великий лорд-мэр и выдающиеся олдермены приветствовали его по дороге в Уайтхолл. Войдя во дворец, король увековечил свое возвращение чуткой, – он сказал, что напрасно так задержался, раз все вокруг желают ему того же, чего он сам себе всегда желал.
Глава XXXV. Англия при Карле Втором, прозванном Веселым Монархом (1660 г. – 1685 г.)
Часть первая
Никогда прежде не знала Англия такой разнузданности нравов, как при Карле Втором. Стоит взглянуть на смуглое порочное носатое лицо короля на портрете, и сразу же представляешь себе дворец Уайтхолл, где он, окружив себя отпетыми проходимцами (хотя все они были знатными дамами и господами), пьянствовал, играл, говорил скабрезности и предавался всем грехам, какие только можно себе вообразить. Карла Второго прозвали Веселым Монархом. Попробую обрисовать вам в общих чертах кое-какие веселые события, которые случились в веселые времена, когда этот веселый господин сидел на своем веселом троне в веселой Англии.
Началось веселье, разумеется, с того, что он был объявлен одним из тех величайших, мудрейших и благороднейших королей, что осеняли своим светом сумрачную землю, подобно благословенному солнцу. Следующее веселое и приятное дельце сотворил парламент, смиренно назначивший королю содержание размером в миллион двести тысяч фунтов в год и передав ему по: жизненное право распоряжаться теми самыми пресловутыми корабельными деньгами, из-за которых так долго копья ломали. Затем генерал Монк стал графом Элбэмом, еще несколько роялистов получили подобное вознаграждение и законники стали обдумывать, как поступить с теми людьми (их называли цареубийцами), чьими стараниями предыдущий король стал мучеником. Десять человек, а именно: шестерых судей, одного члена совета, полковника Хакера, еще одного офицера, командовавшего стражей, а также Хью Петерса, священника, неистово проклинавшего мученика в своих проповедях, весело казнили. А чтобы расправиться с ними повеселее, все злодейства, с которыми покончил Кромвель, возродили с неслыханной жестокостью. У несчастных вырывали сердца, пока они еще были живы, поджигали кишки прямо на глазах, палач подшучивал над следующей жертвой, потирая свои грязные руки, обагренные кровью предыдущей. Головы мертвых кидали в повозки, на которых привозили живых к месту страданий. И все-таки даже такому веселому монарху оказалось не под силу заставить хотя бы одного из них покаяться. Напротив, в памяти у всех остались их слова о том, что они поступили бы опять точно так.
Сэра Гарри Вэна, главного обвинителя Страффорда, одного из самых стойких республиканцев, тоже судили, признали виновным и приговорили к казни. Он произнес такую впечатляющую речь в свою защиту, что на эшафоте, выстроенном на Тауэр-Хилле, у него из рук выхватили листки, где он записал то, что хотел сказать людям, а барабанщикам и трубачам, которых теперь всегда ставили рядом, чтобы заглушать голоса цареубийц, приказали бить и трубить во всю мощь. Вэн успел вымолвить: «Только о дурном деле не позволяют сказать умирающему», и храбро ушел из жизни.
За этими веселыми зрелищами последовали другие, еще веселее. В годовщину смерти покойного короля тела Оливера Кромвеля, Айртона и Брэдшоу были вырыты из могил в Вестминстерском аббатстве, перетащены в Тайберн, вывешены там на целый день на виселицах, а затем обезглавлены. Вообразите себе голову Оливера Кромвеля на шесте, выставленную на потеху грубым зевакам, не посмевшим бы даже на мгновение заглянуть в лицо живому протектору! Подумайте, когда прочтете об этом царствовании, какой была Англия при Оливере Кромвеле, которого вынули из могилы, и какой она стала при этом веселом монархе, не раз продававшем страну, как веселый Иуда.
Конечно, останки жены Оливера и его дочерей тоже в покое не оставили, хотя женщины они были совершенно замечательные. Подлые священники, жившие в ту пору, отдали их захороненные в аббатстве тела, и, к позору Англии, которого ей не искупить вовеки, они были сброшены в яму вместе с истлевшими костями Пима и храброго старины Блейка.
Духовенство повело себя так неблагородно, понадеявшись покончить наконец в это царствование с нонконформистами, или диссентерами, и заставить людей довольствоваться одним молитвенником и одним богослужением, независимо от их воззрений. Вот с какой славной стороны показала себя протестантская церковь, которая заменила римскую церковь, потому что народ получил право на собственное мнение в вопросах религии. Но церковников ничто не останавливало, и они утвердили молитвенник, не забыв о тех крайностях, к которым призывал епископ Лод. был также принят акт, запрещавший диссентерам при надлежать к какой бы то ни было корпорации. И, одержав победу, протестантское духовенство стало тоже веселым, как король. Армию к этому времени распустили, короля короновали, так что все теперь должно было наладиться.
Здесь я должен сказать несколько слов о семье короля. Он совсем недолго просидел на троне, когда друг за другом всего за несколько месяцев умерли от оспы его брат герцог Глостер и сестра принцесса Оранская. Еще одна сестра Карла, принцесса Генриетта, вышла замуж за герцога Орлеанского, брата французского короля Людовика Четырнадцатого. Брат его Яков, герцог Йоркский, получил звание лорда Адмиралтейства и постепенно переделался в католика. Человек он был угрюмый, замкнутый и желчный, и, что самое удивительное, влюблялся в самых безобразных женщин в стране. Женился он при весьма сомнительных обстоятельствах на Анне Хайд, дочери лорда Кларендона, в то время – главного королевского министра, который не был чистоплюем и выполнял немало грязной работы в очень грязном дворце. Но теперь пришла пора жениться и самому королю, и разные чужеземные монархи, не задумываясь о характере будущего зятя, стали предлагать ему своих дочерей. Король Португалии предложил свою дочь Екатерину Браганскую и пятьдесят тысяч фунтов, к которым французский король, одобривший это сватовство, был готов добавить ссуду в пятьдесят тысяч. Испанский король предложил на выбор любую из дюжины принцесс и посулил сказочную выгоду. Но лучше синица в руке, чем журавль в небе, и потому Екатерина торжественно прибыла из-за моря на свою веселую свадьбу.
Двор был полон разодетых в пух развратников и бесстыдниц, а веселый Екатеринин муж унижал и оскорблял ее, как мог, пока она не согласилась считать эти ничтожества своими добрыми друзьями и не унизила себя их компанией. Некая миссис Палмер, ставшая по милости короля леди Каслмэйн, а затем и герцогиней Кливлендской, была самой влиятельной среди этих скверных женщин, и король очень прислушивался к ней почти все время, что он правил. Еще одна веселая дама по имени Молл Дэвис, танцовщица из театра, стала впоследствии ее соперницей. Та же история случилась и с Нелл Гвин, девушкой, которая сперва продавала апельсины, а затем стала актрисой, и хотя у нее было немало достоинств, мне очень неприятно, что она не на шутку влюбилась в короля. Первый герцог Сент-Олбанс был сыном торговки апельсинами. В точности так сын развеселой придворной дамы, которую король сделал герцогиней Портсмутской, стал герцогом Ричмондом. Учитывая все вышесказанное, совсем не плохо быть простолюдином.
Веселому Монарху было до того весело с веселыми дамами и такими же веселыми (и скверными) господами, что все сто тысяч фунтов вскоре у него вышли, и чтобы получить немного денег на карманные расходы, он заключил веселую сделку. Продал Дюнкерк французскому королю за пять миллионов ливров. Когда я вспоминаю о том, как благодаря Оливеру Кромвелю зауважали Англию за границей, когда он добыл нее этот самый Дюнкерк, мне начинает казаться, что Веселый Монарх получил бы по заслугам, если бы его отправили следом за отцом.
Карл, не унаследовав от отца его лучших качеств, как и тот совершенно не заслуживал доверия. В своем письме парламенту из Бреды, он со всей определенностью пообещал уважать все искренние религиозные взгляды. Однако дело его не расходилось со словом лишь до тех пор, пока он не утвердил едва ли не самый несправедливый из всех парламентских актов. Согласно ему, любой священник, не признавший к назначенному дню нового молитвенника, лишался сана и своей церкви. В итоге, около двух тысяч честных людей были изгнаны из приходов, прозябали в нищете и бедствовали. За этим законом последовал другой, названный «Актом о собраниях», запрещавший присутствовать на религиозной службе, если она не соответствует молитвеннику, любому человеку старше шестнадцати лет под угрозой тюремного заключения сроком на три месяца за первое нарушение, на шесть – за второе и каторги за третье. Одного этого акта хватило, чтобы переполнились тюрьмы, которыми в те времена служили страшные подземелья.
Ковенантеры в Шотландии тоже хлебнули горя. Ничтожный парламент, известный как «Пьяный», так как самых ва: жньх из его деятелей мало кто видел трезвыми, собрался, чтобы принять законы, направленные против ковенантеров, и заставить всех поголовно придерживаться одинаковых религиозных убеждений. Маркиз Аргайл, понадеявшись на честность короля, доверился ему, но Аргайл был богат, а врагам маркиза хотелось завладеть его богатством. Маркиз Аргайл был осужден за измену на основании нескольких личных писем, где он одобрил – вполне понятно – покойного лорда-протектора, а не веселого верующего короля. Маркиза казнили вместе с двумя видными ковенантерами, а Шарпа, предателя, некогда дружившего с пресвитерианами, а потом отрекшегося от них, назначили архиепископом Сент-Анрусским, чтобы он научил шотландцев любить епископов.
Дела дома шли весело, и Веселый Монарх объявил войну голландцам в основном по той причине, что они мешали Африканской компании, одним из главных владельцев которой был герцог Йоркский, торговать золотым песком и рабами. Предприняв для начала кое-какие военные действия, вышеназванный герцог поплыл к голландскому берегу во главе флотилии из девяноста восьми боевых кораблей и четырех брандеров. Флотилия эта сошлась с голландской, насчитывавшей не меньше ста тринадцати кораблей. В крупном сражении голландцы потеряли восемнадцать кораблей, четырех адмиралов и семь тысяч моряков. Однако оставшиеся дома англичане встретили известие без восторга.
Ведь в тот самый год и в ту самую пору в Лондоне была Великая чума. Зимой 1664 года пошел слух, что кое-где на окраинах Лондона бедняки помирают от хвори, которая называется чумой. В то время новостей не сообщали в газетах, как сейчас, поэтому кто-то поверил слухам, кто-то – нет, и вскоре о них забыли. Но в мае 1665 года весь город заговорил о том, что болезнь лютует в Сент-Джайлсе, и уносит множество жизней. Вскоре, увы, оказалось, что это ужасная правда. Дороги, ведущие из Лондона, были запружены толпами жителей, устремившимися вон из зараженного города, тем, кто мог оказать в этом содействие, платили большие деньги. Болезнь стала теперь распространяться с такой стремительностью, что дома, где лежали больные, пришлось запереть, чтобы оградить от них здоровых. Снаружи каждая дверь была помечена красным крестом и надписью «Боже, смилуйся над нами!». Улицы опустели, дороги поросли травой, стояла мертвая тишина. С наступлением темноты слышался отвратительный скрежет – это был звук, который издавали колеса погребальных телег: их везли люди, скрывавшие лица за сеткой; прижимая к губам платки, под скорбный звон колокольчиков, они громко и важно выкликали: «Выносите своих покойников!» Тела, уложенные в такие катафалки, сбрасывали при свете факелов в громадные ямы, и некому было произнести над ними погребальную молитву: все боялись и на минуту задержаться на краю жутких могил. Дети, охваченные страхом, убегали от родителей, а родители от детей. Одни заболевшие умирали в одиночестве, лишенные всякой помощи. Других закалывали или душили нанятые сиделки, кравшие не только деньги больных, но и кровати. Третьи сходили с ума, выбрасывались из окон, выскакивали на улицы и от боли и отчаяния топились в реке.
Но и этим не исчерпывались все тогдашние кошмары. Дурные и распущенные люди, обезумев от отчаяния, пьянствовали в тавернах, пели шумные песни, заболевали там, выходили и падали замертво. Боязливые и суеверные внушали себе, будто видят необыкновенные картины – пылающие в небесах мечи, гигантские ружья и стрелы. Кое-кто уверял, что по ночам несметные толпы привидений водят хороводы вокруг ужасающих ям. Один умалишенный, раздевшись догола и водрузив на голову жаровню, полную горящих углей, шатался по улицам, крича, что он пророк и предвещает кару небесную утонувшему в грехе Лондону. Второй все время ходил туда-сюда, восклицая: «Еще сорок дней, и Лондон рухнет!» Третий днем и ночью тревожил эхо на зловещих улицах, и у больных холодела кровь при звуке его низкого хриплого голоса, то и дело возглашавшего: «О, Господь, великий и ужасный!».
В июле, августе и сентябре Великая чума свирепствовала все пуще и пуще. На улицах разводили огромные костры, надеясь остановить заразу, но дожди лили как проклятые и гасили огонь. И наконец подули ветры, обычные, для тех дней в году, что называются равноденствием, когда продолжительность дня и ночи одинакова, и очистили проклятый город. Смертей стало меньше, красные кресты постепенно исчезли, беженцы возвратились, лавки открылись, бледные перепуганные лица замелькали на улицах. Чума не пощадила всю Англию, но в тесном, нездоровом Лондоне она убила сто тысяч человек.
Все это время Веселый Монарх веселился, как обычно, и толку от него не было ровно никакого. Все это время распутные господа и бесстыжие дамы танцевали, играли и пили, любили и ненавидели друг друга, в соответствии с правилами своего веселого круга. Бедствие не заставило правительство стать человечнее, и первым законом, который издал парламент, собравшийся в Оксфорде (приезжать в Лондон было пока опасно), стал так называемый «Акт о пяти милях», ущемлявший права тех бедных священников, которые мужественно вернулись во время чумы в Лондон, чтобы принести утешение страждущим. Этот несправедливый закон, запрещавший им учительствовать в любых школах и приближаться более чем на пять миль к любому городу, большому или маленькому, и к любой деревне, обрекал несчастных на голодную смерть.
Флот был в море и в добром здравии. Король Франции заключил теперь союз с голландцами, правда, его моряки главным образом наблюдали за сражениями англичан с голландцами. Первыми победили голландцы, но англичане не остались в долгу и одержали победу покрупнее. Как-то раз, ветреной ночью, принц Руперт, один из английских адмиралов, подкарауливал в проливе французского адмирала, намереваясь задать тому жару, но ветер усилился до шквала, и Руперта унесло в Сент-Хеленс. Дело было в ночь на третье сентября 1666 года, и тот самый ветер раздул Великий лондонский пожар.
Все это время Веселый Монарх веселился, как обычно, и толку от него не было ровно никакого
Первой занялась лавка пекаря у Лондонского моста, в том самом месте, где сейчас стоит «Монумент», напоминающий о разбушевавшемся пламени. Огонь расползался и расползался, пылал и пылал целых три дня. Ночи стали светлее дней, днем все было окутано гигантским дымным облаком, а ночью в небо вздымался высоченный огненный столп, освещавший деревни на десять миль в округе. Брызги раскаленного пепла взмывали вверх и падали вдалеке. Разлетающиеся искры разносили пожар по сторонам, разом разжигая его в двадцати местах, церковные колокольни рушились с оглушительным грохотом, сотни, а затем и тысячи домов превращались в золу. Лето выдалось на редкость сухим и жарким, улицы были узкие, а дома деревянные или оштукатуренные. Никакая сила не могла остановить грандиозный пожар, пока ему было что жечь, и, лишь обратив все пространство от Тауэра до Темпл-Бара в пустыню из пепла тринадцати тысяч домов и восьмидесяти девяти церквей, он затих.
