Текст книги "История Англии для юных"
Автор книги: Чарльз Диккенс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 28 страниц)
Рассказывают, что король, сидя в своем дворце, с нетерпением дожидался пушечного выстрела, который должен был оповестить его об очередном убийстве, и как только грохот сотряс воздух, возликовал и велел приготовить собак для охоты. От такого негодяя вполне можно было ожидать чего-нибудь в этом роде, не знаю, охотился Генрих в тот день или нет, но на Джейн Сеймур он женился назавтра.
Мне, конечно, жаль, что Джейн прожила ровно столько, чтобы успеть дать жизнь сыну, названному Эдуардом, а затем умерла от лихорадки, но, по моему разумению, любая женщина, которая становилась женой такого чудовища, зная, сколько он пролил невинной крови, заслуживала топора, и проживи Джейн Сеймур дольше, не сносить бы и ей головы.
Кранмер положил много сил, пытаясь сберечь хотя бы часть церковного имущества религии и образования, но родовитые семьи были до того неуемны в своем стремлении завладеть им, что старания его, можно сказать, пропали даром. Даже Майлз Кавердейл, оказавший людям неоценимую услугу, осуществив перевод Библии на английский язык (нереформированная церковь никогда бы не допустила этого), прозябал в нищете, а знать заграбастала монастырские земли и деньги. Людям объясняли, что им не нужно будет платить налоги, если церковное имущество будет принадлежать королю, но взамен прежних налогов вскоре были введены новые. На самом деле народу повезло, что многие знатные господа наложили лапу на эти богатства, если бы все они достались короне, тирания не кончалась бы сотни лет. Одним из самых рьяных поборников церкви и противников Генриха был его дальний родственник, некто Реджиналд Пол, не жалевший красноречия в своих нападках на короля. Пол, хоть и получал от него жалование, день и ночь защищал церковь с помощью пера. Поскольку королю было не добраться до Реджиналда Пола, так как тот жил в Италии, он любезно пригласил его при ехать и все обсудить. Но Пол был не дурак и потому даже шагу не ступил в сторону короля, и тогда Генрих обрушил свой гнев на его брата, лорда Монтегю, маркиза Эксетера, а также еще нескольких дворян. Всех их подвергли пыткам и казнили за государственную измену, заключавшуюся в том, что они переписывались с Реджиналдом Полом и оказывали ему содействие – чего, конечно, никак нельзя было исключить. Папа пожаловал Полу кардинальское звание, но тот так огорчился, что существует мнение, будто он надеялся занять английский трон, когда он освободится, и жениться на принцессе Марии. Увы, получив высочайший духовный сан, Пол бьл вынужден похоронить свою мечту. Его мать, почтенная графиня Солсбери, к несчастью, попала в руки тирана, став последней его жертвой из этой семьи. Когда ей было велено положить седую голову на плаху, она бросила палачу: «Нет! Голова моя никогда не замышляла измены, так что, если тебе она нужна, поймай ее сам». И женщина побежала кругом эшафота, а палач бросился на нее, и седины ее обагрились кровью, но она до последнего мгновенья отбивалась, протестуя против варварского убийства. Народ же стерпел это, как терпел все прочее.
А терпеть приходилось многое: смитфилдские костры не затухали, и людей поджаривали на них, чтоб доказать, какой король добрый христианин! Генрих не пожелал считаться с папой и не признал его буллы, которая теперь дошла до Англии, и, тем не менее, сжег бессчетное число людей, веровавших иначе, чем хотелось бы его святейшеству. Был среди них один бедолага по имени Ламберт, его судили в присутствии короля, и шестеро епископов друг за другом вступали с ним в спор. Дойдя до полного изнеможения (а иного и быть не может, если попрепираться с шестью епископами), Ламберт стал молить короля о помиловании, но тот с презрением ответил, что еретиков у него нет пощады. Вот так король сам подливал масла в огонь.
А народ все терпел да терпел. Вероятно, дух нации был сломлен в то время. Жены и друзья «доброго» короля, приговоренные к смертной казни, поднимаясь на эшафот, превозносили его как справедливого мудрого правителя, подобно рабам восточных султанов и пашей или свирепых деспотов Древней Руси, где был в чести обычай окатывать осужденных попеременно то кипятком, то ледяной водой, пока они не испустят дух. Парламент, послушный королю, был немногим лучше: наряду с другими опасными полномочиями, он имел право послать на казнь любого, кого сочтет изменником. Однако самым чудовищным из принятых парламентом постановлений был «Акт о шести статьях»: тогда его прозвали «плетью о шести хвостах». В соответствии с этим документом, людей, не согласных с папой, ожидала беспощадная кара, а наихудшие измышления монахов объявлялись истиной в последней инстанции. Кранмер, если бы смог, смял бы этот акт, но сторонники Рима победили. Один из пунктов постановления запрещал священникам вступать в брак, а Кранмер был женат, он отправил жену и детей в Германию и дрожал за собственную шкуру, хотя был и оставался другом короля. «Плеть о шести хвостах» сочиняли под неусыпным взором высочайшего ока. Следует всегда помнить о том, как горячо поддерживал король все самое дурное в папском учении, когда перечить было не в его интересах.
Между тем, любвеобильный монарх стал подумывать об очередной женитьбе. Он обратился к королю Франции с просьбой прислать к нему несколько придворных дам, чтоб он мог остановить на одной из них свой царственный выбор. Однако тот ответил, что не собирается выставлять своих дам напоказ, будто кобыл на ярмарке. Тогда Генрих предложил руку и сердце вдовствующей герцогине Миланской, которая ответила, что согласилась бы подумать о такой партии, будь у нее две головы, но одной рисковать боится: В конце концов Кромвель доложил королю, что в Германии есть принцесса-протестантка (приверженцев реформированной религии назвали протестантами, потому что они были против злоупотреблений и поборов не-реформированной церкви), что зовут ее Анна Клевская, что она красавица, и охотно примет его предложение. Король поинтересовался, крупная ли она женщина, – ему хотелось иметь жену по дороднее. «О да! – ответил Кромвель. – Подойдет в самый раз». Не поверив ему на слово, король отправил в Германию своего знаменитейшего живописца Ганса Гольбейна, заказав ему принцессин портрет. У Ганса Анна получилась миловидной, король остался вполне доволен, и свадьбу назначили. Мне трудно сказать, заплатил ли кто-то художнику, чтоб тот приукрасил портрет, или сам он польстил принцессе из сугубо деловых соображений, как случалось не с одним мастером и до него, но только я знаю, что когда Анна пожаловала в Англию, король, встречавший ее в Рочестере, увидел ее первым, обозвал «здоровенной фландрской кобылой» и наотрез отказался на ней жениться. Жениться ему однако пришлось, – дело слишком далеко зашло, но приготовленные для принцессы подарки он зажал и даже не глядел в ее сторону. Сватовства этого Кромвелю он так и не простил. Именно с него и началось падение этого человека.
Когда Анна пожаловала в Англию, король наотрез отказался на ней жениться
Враги Кромвеля, выступавшие за нереформированную веру, тоже не сидели сложа руки, они подстроили встречу короля на государственном обеде с племянницей герцога Норфолка Екатериной Говард, юной особой, которая отличалась обворожительными манерами, хотя была малорослая и не особенно хорошенькая. Влюбившись в нее с первого взгляда, король вскоре развелся с Анной Клевской, облив ее перед этим грязью за то, что она якобы имела возлюбленных до замужества и, видите ли, унизила этим его достоинство, а потом женился на Екатерине. Вполне может быть, что всем дням в году король предпочел для свадьбы тот, когда он отправил своего верного Кромвеля на эшафот и велел отсечь ему голову. Еще в честь торжественного события он сжег сразу нескольких отрицавших католическое учение протестантов и нескольких не признававших его главою церкви католиков, причем по его приказу тех и других доставили к костру в одной повозке. А народ стерпел и это, и во всей Англии не нашлось ни одного непокорного дворянина.
Но есть все-таки справедливость на белом свете, и вскоре выяснилось, что за Екатериной Говард до замужества водились те самые грешки, в которых король, не имея на то никаких оснований, подозревал свою вторую жену Анну Болейн. И снова беспощадный топор оставил короля вдовцом, а королева отошла в мир иной, разделив участь многих, кому выпало жить в его царствование. Но и в таком положении Генрих нашел себе занятие по душе, – он взялся руководить сочинением религиозной книги под названием «Учение, необходимое каждого христианина». В это время, как мне кажется, он вообще-то немного повредился умом: изменил самому себе, выказав, вопреки своему обыкновению, преданность Кранмеру, которого герцог Норфолк пытался погубить вместе с другими своими врагами. Однако король взял сторону Кранмера и однажды вечером дал ему перстень, велев показать его завтра в суде, когда ему будет предъявлено обвинение в измене. Кранмер послушал его и посрамил недругов. Скорей всего, король полагал, что он ему еще понадобится.
Представьте себе, Генрих опять женился. И что самое странное – в Англии нашлась еще одна женщина, которая согласилась стать его женой, звали ее Екатерина Парр и была она вдовой лорда Латимера. Екатерина придерживалась реформированной веры и при всяком удобном случае донимала короля спорами о различных тонкостях религиозного учения. Она едва не поплатилась за это жизнью. После одного из таких разговоров раздосадованный король велел Гардинеру, епископу из числа сторонников папы, выдвинуть против жены обвинение, которое неизбежно привело бы ее на эшафот, разлучивший с жизнью ее предшественниц. К счастью, кто-то из друзей вовремя предупредил ее, случайно наткнувшись на оброненную кем-то во дворце бумагу. От страха Екатерина занемогла, но когда король явился с намерением окончательно загнать жену в угол, вытянув из нее еще кое-какие суждения о религии, она ловко обвела его вокруг пальца, убедив, что обсуждала с ним такие вопросы, чтобы дать его и самой приобщиться к его великой мудрости, и Генрих поцеловал ее и заверил в своей любви. А назавтра король велел канцлеру, пришедшему за Екатериной, чтобы препроводить ее в Тауэр, убираться ко всем чертям и выбранил вслед, назвав мерзавцем, мошенником и болваном. Вот так Екатерина Парр едва не положила голову на плаху и побывала на волосок от смерти.
Отшумела в это царствование война с Шотландией, и еще одна, короткая и глупая, с Францией, из-за ее покровительства Шотландии, но события внутри страны складывались на редкость неблагоприятно и оставили несмываемые пятна на ее истории, а потому я не стану рассказывать о том, что делалось за границей.
Еще один-другой кошмар, и царствование Генриха подойдет к концу. Жила в Линкольншире одна женщина, Энн Эскью, которая держалась протестантского учения, за что муж, ревностный католик, выгнал ее из дому. Энн приехала в Лондон, где за нарушение шести статей ее заключили в Тауэр и там пытали, надеясь, возможно, что она от страха назовет имена заслуживающих наказания людей или возведет на кого-нибудь напраслину. Женщина терпела мучения без единого стона, и в конце концов комендант Тауэра приказал своим солдатам оставить ее в покое. И тут два присутствовавших при сем священника, сбросили сутаны и принялись собственноручно вертеть колеса дыбы и терзать Анну, раздирая на части ее тело и ломая ей кости, так что на костер ее после пришлось нести в кресле. Сожгли ее вместе еще с тремя несчастными: дворянином, священником и портным, и жизнь пошла своим чередом.
То ли король начал побаиваться всесилия герцога Норфолка и его сына графа Суррея, то ли они его чем-то обидели, но он решил и их обоих отправить следом за многими, уже покинувшими этот мир. Первым допрашивали сына – разумеется, невиновного – он держался стойко, и, разумеется, был признан виновным, и, разумеется, казнен. Затем взялись за отца и тоже отправили его на тот свет.
Однако не за горами был и смертный час самого короля, назначенный ему владыкой более могущественным, и земля наконец смогла от него избавиться. К тому времени он весь раздулся, так что на него было страшно смотреть, а ногу ему продырявил огромный свищ. Когда стало ясно, что он вот-вот испустит дух, послали за Кранмером, который находился в своем дворце в Кройдоне, и тот сразу же примчался, но король уже утратил дар речи. К счастью, тут же он и преставился. было ему пятьдесят шесть лет, из которых он царствовал тридцать восемь.
Нашлись писатели из числа протестантов, превозносившие Генриха Восьмого за то, что при нем совершилась Реформация. Но важнейшие заслуги в этом деле принадлежат не ему, а совсем другим людям, преступлениям же этого чудовища нет никаких оправданий, и тут уж никуда не денешься. И то, что был он кровопийцей и злодеем, настоящим извергом рода человеческого, и запятнал историю Англии кровью и грязью – чистая правда.
Глава ХХІХ. Англия при Эдуарде Шестом (1547 г. – 1553 г.)
Согласно последней воле Генриха Восьмого до совершеннолетия его сына (в ту пору десятилетнего) управления страной был назначен совет из шестнадцати человек и еще один из двенадцати в помощь первому. Самым влиятельным среди советников был граф Хартфорд, юного короля, который без проволочек торжественно препроводил племянника в Энфилд, а оттуда сразу же в Тауэр. Юный король скорбел об отце, и в ту пору это сочли знаком великой его добродетели, но мы не станем на этом долго задерживаться, – ведь и простые смертные подчас точно так же горюют.
Завещание Генриха было не совсем обычным в одной своей части: там говорилось, что душеприказчикам короля надлежит исполнить вместо него все обещания, когда-либо им данные. Некоторые из придворных лишились сна и покоя – до того им было любопытно узнать, что это за такие обещания, и тогда граф Хартфорд и еще несколько заинтересованных высокопоставленных лиц пояснили, что король имел в виду те титулы и богатство, которые он сулил им. Таким образом, граф Хартфорд сделал сам себя герцогом Сомерсетом, а своего брата Эдуарда Сеймура – бароном, и далее последовали еще несколько продвижений в том же духе, весьма лестных дая тех, кого они коснулись, и, без сомнения, достойно увековечившие память покойного. А чтобы не ударить в грязь лицом и быть по настоящему достойными этой памяти, все они обогатились за счет церковных земель и были очень довольны. Новоиспеченный герцог Сомерсет добился своего назначения протектором королевства, а по сути дела – стал королем.
Юный Эдуард Шестой был воспитан в протестантской вере, и потому все понимали, что она и будет исповедоваться в Англии. Надо сказать, Кранмер, который отвечал за религию, действовал осторожно и не впадал в крайности. Многие глупые предрассудки и нелепые обряды запретили, а безобидные оставили в покое.
Герцог Сомерсет, протектор, добивался изо всех сил помолвки молодого короля с юной шотландской королевой, чтобы предотвратить ее возможный союз с кем-нибудь из чужеземцев, но поскольку многие в Шотландии отнеслись к его плану с неодобрением, он вторгся в эту страну. Оправдывал он свои действия тем, что шотландцы из приграничной области, то есть обитатели тех мест, где соединяются Англия и Шотландия, часто тревожат англичан. Однако вопрос этот был спорный, так как англичане из приграничной области тоже не давали шотландцам спокойно спать, и о нескончаемых, не затихавших годами распрях исстари слагали предания и сочиняли песни. Короче говоря, протектор напал на Шотландию, а Арран, шотландский регент, двинул ему навстречу вдвое большую армию.
Сошлись они у берегов реки Эск в нескольких милях от Эдинбурга, и там, после недолгой схватки, протектор предъявил на редкость умеренные требования, предложив отступить, если шотландцы пообещают не отдавать свою королеву замуж за иностранного принца, и регент подумал, будто англичане струсили. Но он жестоко ошибся, потому что английские солдаты на суше и английские моряки на море дружно навалились на шотландцев, и те обратились в бегство, потеряв больше десяти тысяч убитыми. Бились не на жизнь, а на смерть, и беглецов уничтожали без всякой пощады. Землю вокруг Эдинбурга на четыре мили устилали мертвые тела, отсеченные конечности и головы. Одни пытались прятаться в ручьях и тонули, другие сбрасывали с себя доспехи и падали замертво на бегу почти обнаженные. Англичане потеряли в битве при Пинки всего две или три сотни человек. Снаряжение у них было много лучше, чем у шотландцев, и они поразились бедности последних и их страны.
По возвращении Сомерсета собрался парламент, отменил «плеть о шести хвостах», принял одно-другое дельное решение, но, увы, не запретил наказывать сожжением заживо тех, кто был не согласен веровать по-новому, как велело правительство. Кроме того, был издан глупейший закон (призванный покончить с нищими), предписывавший клеймить каленым железом, заковывать в кандалы и отдавать в рабство любого, кто живет праздно и шатается без дела больше трех дней кряду. Дикость эта, к счастью, просуществовала недолго.
Протектор лопался от гордости, сидя в парламенте напротив самых знатных вельмож справа от трона. Многие из них возгордились бы не меньше, будь и у них для этого такая причина, и, понятное дело, затаили против него злобу. Говорили, что герцог Сомерсет поспешил вернуться из Шотландии, потому что его брат, лорд Сеймур, ему угрожает. Этот лорд занимал тогда пост лорда Адмиралтейства, был очень хорош собой, пользовался благосклонностью многих придворных дам и в том числе юной принцессы Елизаветы, уделявшей ему чуть больше внимания, чем было принято у принцесс в ту пору. Лорд Сеймур был женат на Екатерине Парр, вдове покойного короля, к тому времени уже тоже умершей, и чтобы усилить свое влияние, тайком подбрасывал молодому королю деньжат. Возможно, он и вступил в сговор с врагами своего брата, задумав свести мальчика в могилу. Во всяком случае, по этому и еще нескольким обвинениям лорда Сеймура заключили в Тауэр, обвинили в государственной измене и признали виновным, а подпись его родного брата – хоть говорить об этом дико и горько – стояла первой под смертным приговором. Казнили лорда Сеймура на Тауэр-Хилле, и умер он, не признавшись в измене. Покидая эту землю, он напоследок написал два письма – одно принцессе Елизавете, другое – принцессе Марии, а его слуга позаботился об их сохранности, спрятав к себе в башмак. Предполагают, что в письмах он советовал принцессам остерегаться брата и просил отомстить за свою гибель. Доподлинно содержание их неизвестно, однако принцесса Елизавета одно время очень прислушивалась к совету лорда Сеймура.
Между тем, протестантская религия одерживала победу. Изображения святых, которым верующие всегда поклонялись, убрали из церквей. Людям объяснили, что они не обязаны ходить на исповедь к священнику, если у них нет такой потребности. Понятный для всех молитвенник был составлен на английском языке, появились и прочие полезные новшества, хотя и не сразу. Дело в том, что Кранмер, будучи человеком разумных взглядов, удерживал чересчур рьяных протестантских священников от излишне жестокого преследования нереформированной религии. И все же народ тогда страшно бедствовал. Ненасытная знать, присвоившая себе церковные земли, не сумела ими по-хозяйски распорядиться. Огромные пространства были огорожены под пастбища овец, держать которых было выгодней, чем выращивать урожай, и это подогревало всеобщее недовольство. Сами люди еще плохо понимали, что вокруг них творится, верили на слово своим старинным друзьям монахам, вбили себе в голову, будто всему виной реформированная вера, и взбунтовались во многих концах страны.
Самые большие волнения прокатились по Девонширу и Норфолку. В Девоншире вспыхнуло восстание неслыханной силы: десять тысяч человек, объединившись всего за несколько дней, осадили Эксетер. Но на подмогу жителям, защищавшим город, пришел лорд Рассел и разбил повстанцев. Причем в одном месте он повесил мэра, а другом – викария, прямо на колокольне его же церкви. По грубому подсчету только в этом графстве четыре тысячи человек окончили свои дни на виселице и пали от меча. В Норфолке люди выступили против огораживания свободных земель, а не против реформирования веры, и во главе восстания стал человек из народа, кожевенник из Уаймондхэма по имени Роберт Кет. Сперва некий Джон Флауэрдью, который имел за что-то зуб на Роберта Кета, натравил на него толпу, но кожевенник поквитался с этим джентльменом, переманив вскоре большинство на свою сторону, и подошел к Норичу едва ли не с целой армией. Здесь, у холма Маусхолд, стоял раскидистый дуб, который Кет назвал Древом Реформации. Спасаясь от летнего зноя под зелеными ветвями этого дуба, Роберт Кет и его люди судили и рядили о делах государственной важности. Были они настолько терпеливы, что позволяли самым надоедливым говорунам залезать на это свое Древо Реформации и критиковать их за ошибки, сколько влезет, а сами слушали (иногда, правда, ворча и огрызаясь) и полеживали в холодке. В конце концов солнечным июльским днем к дубу подъехал герольд, который оповестил Кета и его сподвижников о том, что они будут считаться изменниками, если не распустят своих людей по домам, а в случае повиновения им обещано прощение. Но Кет и его приближенные даже ухом не повели и были уверены в своих силах, как никогда, пока граф Уорик не двинул против них большое войско и не разбил наголову. Нескольких бунтовщиков повесили, выпотрошили и четвертовали как изменников, и расчлененные тела их разослали по городам и весям в назидание народу. Девятерых из них повесили на девяти зеленых ветвях Дуба Реформации, и с той поры, говорят, дерево стало чахнуть.
Протектор, хоть и был человек важный, сочувствовал от души людским бедам и думал, как им помочь. Однако был он птицей слишком высокого полета, чтобы сохранить надолго любовь народа. Многие знатные господа давно завидовали герцогу Сомерсету и ненавидели его, – важности им тоже было не занимать, а вот положение их было куда скромнее. Герцог возводил тогда роскошный дворец на Стрэнде, и чтобы добыть камень, взрывал с помощью пороха церковные колокольни и епископские дома, и невзлюбили его за это еще пуще. Дело кончилось тем, что заклятый враг протектора, граф Уорик из рода Дадли, сын того самого Дадли, который повел себя неблагородно по отношению к Эмпсону при Генрихе Восьмом, сговорился еще с семерыми членами совета, образовал отдельный совет и, упрочив всего за несколько дней свою власть, отправил лорда Сомерсета в Тауэр, предъявив тому обвинение из двадцати девяти пунктов. Совет постановил лишить Сомерсета всех его должностей и земельных владений, после чего его освободили и помиловали, а он выказал жалкую покорность. Смирившись с падением, герцог выдал свою дочь леди Энн Сеймур за старшего сына графа Уорика, и его даже снова ввели в совет. Примирение их едва ли могло стать долгим и продержалось не более года. Уорик, сделавшись герцогом Нортумберлендом и добившись возвышения самых влиятельных из своих друзей, положил ему конец, добившись ареста герцога Сомерсета, его друга лорда Грея, и других людей по обвинению в измене: якобы они замышляли сперва пленить, а затем свергнуть короля. Обвинили их также в намерении захватить новоявленного герцога Нортумберленда и его друзей, лордов Нортгемптона и Пемброка и, убив их, поднять в городе мятеж. Все обвинения низверженный протектор самым решительным образом отрицал, хотя и сознался, что обсуждал убийство с тремя вельможами, но не готовил его. Обвинение в измене с герцога Сомерсета сняли, признав его однако виновным по всем прочим статьям, и люди, не забывшие, несмотря на нынешнее опасное и унизительное положение герцога, что он был им другом, возликовали, увидев, как палач отвернул от него топор при выходе из суда.
Но герцога Сомерсета было все же решено обезглавить в восемь утра на Тауэр-Хилле, а по городу раскидали листовки, запрещавшие жителям покидать дома до десяти. Вопреки запрету, толпы людей высыпали на улицы, наводнили к рассвету место казни и с печалью на лицах и тяжестью в сердцах смотрели на некогда всемогущего протектора, который поднялся на эшафот, чтобы сложить свою голову на страшной плахе. Герцог обратился к народу с мужественной прощальной речью и сказал, как утешительно него знать, уходя, что он помог реформировать религию нации, и тут явился верхом на коне один из членов совета. И снова все решили, что герцога спасло покаяние, и снова возликовали. Но герцог объяснил людям, что это ошибка, положил голову на плаху, и она была отсечена одним ударом топора.
Многие из собравшихся пробились вперед и в знак преданности герцогу Сомерсету обмакнули платки в его кровь. Он на самом деле совершил немало добрых поступков, но об одном из них узнали, когда его уже не было в живых. В совет, когда герцог был еще у власти, поступил донос на епископа Даремского, глубоко порядочного человека. Епископ якобы ответил на письмо изменников, призывавших восстать против реформированной веры. Письма епископа не нашли и доказать его вину не смогли, и вот теперь оно отыскалось среди личных бумаг герцога Сомерсета, который спрятал его, чтобы помочь епископу. Епископ потерял свою должность и лишился владений.
Было бы приятней не знать, что молодой король вовсю забавлялся играми, танцами и турнирами, пока его родной дядя сидел в тюрьме, ожидая исполнения смертного приговора, но, увы, юноша вел дневник. Зато приятно знать, что за время его правления ни одного католика не сожгли за приверженность этой вере, и только две несчастные жертвы поплатились за свою ересь. Первой была женщина по имени Джоан Бочер, проповедовавшая взгляды, которые она сама не могла вразумительно изложить. Вторым был голландец Ван Парис, имевший в Лондоне хирургическую практику. Эдуард, надо отдать ему должное, скрепя сердце подписал смертный приговор женщине, сказав перед тем со слезами на глазах убеждавшему его Кранмеру (хотя Кранмер и сам пощадил бы Джоан, не упорствуй она в своих заблуждениях), что вина за это лежит на тех, кто принял чудовищный закон. Очень скоро мы убедимся, что придет время и Кранмеру пожалеть об этом.
Молодой король вел дневник
Кранмер и Ридли (сперва епископ Рочестерский, а затем Лондонский) были самыми влиятельными представителями духовенства в это царствование. Многие, и среди них Гардинер, епископ Винчестерский, Хис, епископ Вустерский, Дэй, епископ Чичестерский, и Боннер, епископ Лондонский, предшественник Ридли, были брошены в темницу и лишены собственности за свою приверженность нереформированной вере. Принцесса Мария, унаследовавшая материнскую суровость, ненавидела реформированную религию, полагая ее причиной обрушившихся на ту бед и горестей. Она не желала слышать о ней, не открыла ни одной правдивой книги, и во всем королевстве только для нее было разрешено по-старому служить мессу. Молодой король не сделал бы исключения и для сестры, если бы на него не насели Кранмер и Ридли. Месса приводила Эдуарда в ужас, и когда здоровье его, подорванное двумя серьезными болезнями – сперва скарлатиной, а затем оспой – окончательно пошатнулось, страх, что римско-католическая вера утвердится вновь, если трон после его смерти перейдет к Марии, постоянно терзал его.
Масла в огонь подливал герцог Нортумберленд: него, ставшего на сторону протестантов, восшествие на престол принцессы Марии наверняка обернулось бы опалой. А дело было так: герцогиня Суффолкская вела свой род от Генриха Седьмого и могла отказаться от якобы имевшегося у нее права на престол в пользу своей дочери леди Джейн Грей, что было бы очень даже на руку герцоry, так как лорд Гилфорд Дадли, один из его сыновей, был. ее новоиспеченным мужем. Вот почему Нортумберленд все уши прожужжал королю, убеждая его настоять на своем праве назначить преемника и оставить с носом обеих принцесс, Марию и Елизавету. И Эдуард передал королевским адвокатам бумагу, подписав ее собственноручно дюжину раз, назначил леди Джейн Грей наследницей короны и потребовал исполнить его волю в соответствии с законом. Юристы встали сперва на дыбы и высказали свое несогласие королю. Однако герцог Нортумберленд рассвирепел, и законники пошли на попятный, испугавшись, что он их поколотит, о чем тот предупредил, порвав для пущей убедительности на груди рубаху. Кранмера тоже сперва грызли сомнения, и он говорил, что поклялся приложить все усилия к тому, чтобы принцесса Мария унаследовала корону, но, будучи человеком слабым, все-таки поставил свой росчерк вместе с остальными членами совета.
Успели они как раз вовремя: Эдуард таял на глазах, и его вверили заботам одной женщины-врачевательницы, взявшейся поставить короля на ноги. Вскоре ему стало совсем худо. Шестого июля 1653 года Эдуард тихо и благостно отошел в мир иной, до последнего дыхания моля Всевышнего оказать покровительство реформированной вере.
Король умер на шестнадцатом году жизни и на седьмом своего правления. Он был слишком молод, и нам трудно судить о том, каким бы стал его характер, проживи он дольше среди стольких дурных, честолюбивых и задиристых вельмож. Но Эдуард был славный, одаренный многими талантами мальчик и, что удивительно, будучи сыном такого отца, не унаследовал его грубости, коварства и жестокости.
Глава XXX. Англия при Марии (1553 г. – 1558 г.)
Герцог Нортумберленд лез из кожи вон, стараясь скрывать известие о кончине молодого короля, пока обе принцессы не окажутся в его власти. Но принцесса Мария, узнав о случившемся по пути в Лондон, куда она ехала навестить больного брата, велела поворотить лошадей и вернулась в Норфолк. Граф Арундел был ее другом и послал ей предостережение.
Все тайное становится явным, так что герцогу Нортумберленду и совету пришлось в конце концов пригласить лорда-мэра Лондона и нескольких олдерменов и удостоить их чести узнать новость первыми. Затем оповестили народ, а леди Джейн Грей сообщили, что теперь стать королевой предстоит ей.
Леди Джейн Грей была прелестная шестнадцатилет-девушка, добрая, образованная и ко всему – умница. Когда лорды явились, бухнулись перед ней на колени и рассказали, зачем пожаловали, бедняжка от изумления лишилась чувств. Придя в себя, леди Джейн, выразив свое сожаление по поводу кончины молодого короля, сказала, что управлять королевством – занятие совсем не для нее, но если она во что бы то ни стало обязана быть королевой, то просит Господа вразумить ее. Жила она в то время в Сайон-Хаусе неподалеку от Брентфорда, и лорды отвезли ее вниз по реке в Тауэр, где, согласно обычаю, ей предстояло дожидаться коронации. Люди смотрели на леди Джейн неодобрительно, поскольку полагали, что королевой по праву должна стать Мария, и к тому же терпеть не могли герцога Нортумберленда. Дело ухудшил приказ герцога приколотить гвоздями к позорному столбу и затем отрезать уши некого Гэбриела Пота, слуги виноторговца, за высказанное в толпе недовольство. Несколько влиятельных вельмож встали на сторону Марии. Подняв войска в ее поддержку, они провозгласили ее королевой в Нориче и укрылись вместе с ней в замке Фрамлингэм, принадлежавшем герцогу Норфолку. было решено, что пока, для безопасности, Марии лучше находиться в замке на морском берегу, откуда в случае чего ей будет проще сразу уехать за границу.
