Текст книги "История Англии для юных"
Автор книги: Чарльз Диккенс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц)
Жил тогда на свете правитель Кастилии Педро Жестокий, честно заслуживший это прозвище, совершив, помимо прочих преступлений, множество убийств. Сей милый монарх, свергнутый с престола за свои зверства, явился в провинцию Бордо, где жил Черный Принц – недавно женившийся на двоюродной сестре своей Иоанне, хорошенькой вдове, – и попросил у него помощи. Принц, приняв Педро куда более ласково, чем столь знаменитый муж должен был бы принять душегуба, благосклонно выслушал его прекрасные обещания и согласился ему помочь. Он разослал Вольным ратоборцам – как именовали себя воинственные наемники, отпущенные из английской армии и ставшие, с некоторых пор, бичом французского народа – секретные депеши с призывом поспешить на выручку дона Педро. Принц собственнолично повел в Испанию эту армию выручателей и вскоре опять усадил Педро на его трон, утвердившись на котором злодей, конечно же, немедля принялся бесстыдно злодействовать, позабыв все обещания, данные им Черному Принцу.
Принц истратил много денег, нанимая войско для содействия этому кровожадному королю. Вернувшись в Бордо с гадким осадком в душе, с расстроенным здоровьем и по уши в долгах, он обложил своих французских подданных тяжелыми податями, чтобы расплатиться с заимодавцами. Те пожаловались королю Франции Карлу, возобновилась война, и город Лимож, которому принц оказывал великие благодеяния, передался французскому монарху. Тогда Черный Принц пустился разорять провинцию, где Лимож был столицей. По отвратительной старой привычке он жег, и грабил, и убивал, и отказывал в милосердии пленникам – мужчинам, женщинам и детям, захваченным в преступном городе, – хотя сам, прикованный болезнью к носилкам, нуждался в милосердии Небес. Однако Черный Принц успел возвратиться в отечество и стать кумиром народа и парламента, прежде чем скончался сорока шести лет от роду в Троицын день восьмого июня 1376 года.
Он был оплакан всей страной как славнейший и любимейший из когда-либо рождавшихся в ней принцев и с громкими причитаниями похоронен в Кентерберийском соборе. Сегодня рядом с гробницей Эдуарда Исповедника можно видеть его изваянную из камня фигуру, лежащую на спине в старинных черных доспехах, а на крюке над ней – древнюю кольчугу, шлем и пару латных рукавиц, которые, как хотелось бы верить, когда-то носил Черный Принц.
Король Эдуард ненадолго пережил своего знаменитого сына. На старости лет он так пленился прелестями некой Алисы Перрерс, что ни в чем не мог ей отказать и превратил себя в совершенное посмешище. Красотка не стоила ни его любви, ни (куда более ею ценимых) бриллиантов покойной королевы, которые он преподнес ей среди прочих богатейших даров. Утром того дня, когда королю сведено было почить вечным сном, она сняла с его пальца драгоценный перстень и упорхнула, предоставив бессовестным слугам обирать умирающего. Только один добрый священник его не предал и ходил за ним до конца.
Царствование Эдуарда Третьего, помимо того, что прославлено великими победами, о которых я вам рассказывал, достопамятно расцветом зодчества и возведением Виндзорского замка. И еще более – возвышением Уиклифа, бедного приходского священника, много преуспевшего, благодаря своему удивительному дару слова, в разоблачении честолюбия и продажности папы и всей возглавляемой им церкви.
В это царствование в Англию была открыта дорога фламандцам, которые осели в Норфолке и наладили там выработку лучшего сукна, чем то, в какое прежде одевались англичане. Орден Подвязки (штука в своем роде замечательная, хотя далеко не столь полезная, как добротное сукно нации) был учрежден тогда же. Говорят, однажды на балу король поднял с пола подвязку, соскользнувшую с ножки дамы, и произнес: « Ноппі soit qui mal у pense», что значит: «Позор тому, кто дурно об этом подумает». Придворные всегда охочи подражать словам и поступкам государей, и так принадлежность дамского туалета превратилась в почетнейший из орденов. За что купил, за то и продаю: барыша не беру.
Глава XIX. Англия при Ричарде Втором (1377 г. – 1399 г.)
Корона перешла к одиннадцатилетнему сыну Черного Принца Ричарду, нареченному королем Ричардом Вторым. Весь английский народ готов был обожать юного престолонаследника в память о его доблестном родителе. Что же до господ и дам, толокшихся при дворе, то они провозгласили венценосного отрока прекраснейшим, мудрейшим и достойнейшим даже из монархов, который господа и дамы, толкущиеся при дворах, обычно провозглашают прекраснейшими, мудрейшими и достойнейшими из людей. Столь беспардонно льстить несмышленому ребенку – значит погубить в зародыше все, что в нем заложено хорошего, и для Ричарда это добром не кончилось.
Дядя малолетнего короля, герцог Ланкастерский (чаще именуемый Джоном Гонтом, так как он родился в Генте, а в просторечье – Гонте), вроде бы сам метил в правители, но его не шибко жаловали, а Черного Принца помнили и боготворили, в рассуждение чего герцог присягнул племяннику.
Поскольку война с Францией все тянулась и правительство Англии нуждалось в деньгах, дабы на нее тратиться, была введена так называемая подушная подать, о которой начали поговаривать еще при прошлом государе. С каждого подданного королевства старше четырнадцати лет, хоть мужеского, хоть женского пола, взимались три серебряных четырехпенсовика в год. Духовенству предписывалось платить больше, и только с нищих не брали ничего.
Нет нужды повторять, что английские простолюдины давно изнывали под тяжким гнетом. Они по-прежнему были настоящими невольниками владельцев земли, феодалов, и в большинстве своем жестоко и несправедливо притеснялись. Но в ту пору они уже начали крепко подумывать о том, чтобы малость укоротить кровососов, и, вероятно, французское восстание, о котором я упоминал в предыдущей главе, послужило им примером.
Жители Эссекса взбунтовались против подушной подати и убили нескольких правительственных чиновников, попытавшихся их приструнить. В это же самое время один сборщик податей, обходя дома в Дартфорде, в Кенте, пришел в лачугу некоего Уота Тайлера (черепичника) и потребовал денег с его дочери. Мать девочки, находившаяся тут же, заявила, что ей нет четырнадцати лет. Тогда сборщик податей принялся охальничать (как многие его собратья в разных частях Англии) и скотски оскорбил дочку Уота Тайлера. Дочка завизжала, мать тоже завизжала. Черепичник Уот, работавший неподалеку, ворвался в дверь и сделал то, что на его месте мог бы сделать любой добропорядочный отец, – одним ударом вышиб из сборщика податей дух.
Жители Дартфорда восстали разом. Они выбрали Уота Тайлера своим вождем, соединились с мятежными эссексцами, которыми предводительствовал священник Джек Строу, освободили из тюрьмы другого священника – Джона Болла и огромной неорганизованной армией бедняков, разрастающейся по мере продвижения, подошли к Блэкхиту. Бытует мнение, будто бунтовщики хотели упразднить собственность и провозгласить всеобщее равенство. По-моему, это мало похоже на правду, потому что они останавливали всех встречных и заставляли их присягать в верности королю Ричарду и народу. Кроме того, они и не думали обижать знатных людей, не причинивших им никакого вреда. Например, мать короля, которая вынуждена была проехать через их стан у Блэкхита, чтобы попасть к своему юному сыну, отсиживавшемуся в лондонском Тауэре, отделалась тем, что поцеловала нескольких грязнолицьх бородачей, распираемых любовью к монархии, после чего отбыла в целости и сохранности. На следующий день вся толпа повалила к Лондонскому мосту.
Средняя часть его была разводной, и, приказав ее поднять, мэр Уильям Уолворт перекрьт мятежникам путь в город. Однако ж они угрозами заставили горожан свести мост и с чудовищным гвалтом заполонили улицы. Они взломали тюрьмы, пожгли рукописи в Ламбетском дворце, разгромили дворец герцога Ланкастерского Савой на Стрэнде, по описаниям – прекраснейший и великолепнейший в Англии, покидали в огонь книги и документы, хранившиеся в Темпле, – в общем, натворили дел. Многие из этих бесчинств совершались во хмелю, ибо те горожане, у которых в погребах водилось вино, с радостью их отворяли, надеясь таким образом спасти от разграбления остальное добро. Но даже пьяные бунтари строго следили за тем, чтобы не было воровства. Они так осерчали на своего товарища, сунувшего себе за пазуху серебряный кубок, подтибренный во дворце Савой, что утопили его в Темзе прямо вместе с кубком.
Еще до всех этих безобразий юного короля вывели к смутьянам для переговоров, но он и его приближенные, испугавшись рева толпы, прытко отретировались в Тауэр, что придало восставшим смелости, и они пустились буйствовать, проламывать черепа тем, кто не успевал во-время крикнуть: «За короля Ричарда и народ!», и убивать нелюбимых сановников, которых считали виновниками своих бед, в таких количествах, в каких могли отловить. Разгул насилья продолжался целый день, после чего от имени короля было сделано заявление, что он встретится с мятежниками в Майль-Энде и удовлетворит их требования.
Мятежники явились в Майль-Энд шестидесятитысячной гурьбой, и король встретился с ними там, и они мирно подали ему петицию с четырьмя условиями. Первое: чтобы ни им, ни их детям, ни детям их детей не быть больше подневольными. Второе: чтобы за пользование землей с них спрашивали не работу, а установленную арендную плату. Третье: чтобы им дадена была свобода покупать и продавать на всех рынках и площадях наравне с прочими вольными людьми. Четвертое: чтобы им простились прошлые вины. Бог свидетель, в этих пожелании не было ничего неразумного! Юный король хитро прикинулся, будто тоже так считает, и, невзирая на ночь, усладил тридцать писцов писать соответствующую хартию.
Между тем Уот Тайлер хотел большего. Он хотел полной отмены законов о королевских лесах. Он не пошел вместе с другими в Майль-Энд, но в то время, когда король говорил с народом, ворвался в лондонский Тауэр и там зарезал архиепископа и хранителя казны, чьих голов бунтовщики требовали накануне. Он и его сообщники даже истыкали мечами кровать принцессы Уэльской (матери короля), уже улегшейся почивать, дабы увериться, что в ней не прячется никто из их врагов.
Всю ночь Уот и его сподвижники, не желавшие складывать оружие, рыскали верхами по городу. Наутро король с небольшой свитой из шестидесяти человек – среди которых был мэр Уолворт – ехал через Смитфилд и чуть не нос к носу столкнулся с Уотом и его командой.
Уот и говорит своим сотоварищам:
– Вот король. Поеду-ка с ним потолкую. Пускай узнает, чего мы хотим.
Не долго думая, Уот подскакал к монарху и вступил в разговор.
– Король, – сказал Уот, – видишь моих людей?
– Ага, – сказал король, – и что из того?
– А то, – сказал Уот, – что они мне преданы и побожились исполнять все мои приказы.
Кое-кто впоследствии утверждал, будто Уот, произнося эти слова, взял за уздечку королевского коня. Иные уверяли, будто он поигрывал своим ножичком. Лично я думаю, что Уот просто разговаривал с королем как неотесанный обозленный мужлан, каковым он и являлся, и ничего больше не делал. Во всяком случае, он не ожидал нападения и не был готов защищаться, когда мэр Уолворт совершил не слишком геройский подвиг, выхватив короткий меч и пропоров ему горло. Черепичник свалился на землю, и один из свитских короля быстро его прикончил. Так пал Уот Тайлер. Подхалимы и льстецы объявили это величайшей победой и подняли торжествующий ор, отголоски которого порой долетают до нас. Но ведь Уот был человеком, всю жизнь работавшим до седьмого пота, намыкавшимся горя, да к тому же претерпевшим отвратительное надругательство, и, возможно, он обладал натурой более благородной и духом более сильным, чем любой из тех паразитов, что тогда и после отплясывали на его костях.
Уот Тайлер не ожидал нападения, когда мэр Уолворт выхватил короткий меч и пропорол ему горло
Увидев ниспровержение Уота, его сподвижники мгновенно натянули тетивы луков, дабы отмстить за его смерть. Если бы в тот опасный миг молодой король не сохранил присутствия духа, и он и мэр могли бы незамедлительно последовать за Тайлером. Однако король галопом помчался прямо к бунтовщикам, крича, что Тайлер предатель и он сам будет их вождем. Ошалев от неожиданности, они разразились громовым «ура!» и сопроводили юношу до Ислингтона, где его встретил многочисленный отряд гвардейцев.
Конец восстания был обычным той эпохи. Почувствовав себя в безопасности, король отказался от всего, что говорил, и отменил все, что сделал. Около полутора тысяч мятежников (в основном из Эссекса) подверглись суду самому строгому и казни самой жестокой. Многие из были повешены и оставлены на виселицах устрашения народа, а поскольку скорбящие близкие сняли несколько трупов, дабы предать земле, король велел приковать прочих удавленников цепями – вот откуда пошел варварский обычай вешать в кандалах. Криводушие, проявленное в этом деле королем, выглядит настолько некрасиво, что, по-моему, Уот Тайлер предстает в истории фигурой несравнимо более честной и более достойной.
Ричарду между тем уже минуло шестнадцать лет, и он женился на Анне Богемской, милейшей принцессе, которую называли «доброй королевой Анной». Она заслуживала лучшего мужа, потому что подхалимство и лесть превратили короля в лживого, расточительного, беспутного, вздорного молодца.
В то время было два папы (словно мало одного!), чьи ссоры баламутили всю Европу. Шотландия тоже все еще баламутилась, а дома царили зависть и недоверие, козни и контркозни, так как король боялся своих честолюбивых родичей, в особенности родного дядюшки, герцога Ланкастерского, возглавлявшего партию противников короля, который возглавлял партию противников герцога. Домашние распри не унялись даже тогда, когда герцог отбыл в Кастилию, чтобы предъявить права на корону этого королевства, ибо тогда другой Ричардов дядя, герцог Глостерский, встал в оппозицию и убедил парламент требовать удаления любимых министров короля. Король в ответ заявил, что в угоду этим господам не удалит из кухни и последнего поваренка. Однако слово парламента уже начало перевешивать слово короля, и Ричарду пришлось уступить и согласиться на новое правительство, избираемое на год и подчиненное комитету из четырнадцати лордов. Дядюшка Глостер был председателем этого комитета и фактически сам его составлял.
Дав делу совершиться, король при первом удобном случае заявил, что никогда ничего подобного не одобрял и что все это незаконно, и тайно созвал судей для подписания соответствующей декларации. Тайна тотчас была выдана герцогу Глостерскому. Герцог Глостерский с сорокатысячным войском встретил короля при въезде в Лондон, дабы навязать ему свою волю. Король не имел силы противиться. Его фавориты и министры были привлечены к суду и безжалостно казнены. Среди них оказались два человека, к которым народ питал очень разные чувства. Один – Роберт Тресилиан, главный судья, проклинаемый за то, что он учредил так называемые «кровавые судбища» для расправы над восставшими. Второй – сэр Саймон Берли, почтеннейший рыцарь, дражайший друг Черного Принца, воспитатель и попечитель короля. Добрая королева Анна даже опустилась перед Глостером на колени, умоляя сохранить ему жизнь, но Глостер, который (с основанием или без основания) боялся и ненавидел Саймона, сказал, что, ежели ей дорога мужнина корона, то пусть она лучше помалкивает. И творилось все это руками кем-то превозносимого, а кем-то хулимого – и по заслугам – парламента.
Но всемогуществу Глостера пришел конец. Он продержался у власти еще только год, в который было дано знаменитое Оттербурнское сражение, воспетое в старинной балладе «Охота в Чеви». По прошествии этого года король, в разгар заседания великого совета, вдруг повернулся к Глостеру и спросил:
– Дядюшка, а который мне год?
– Двадцать второй, государь, – отвечал герцог.
– Неужто уже двадцать второй? – воскликнул король. – Тогда я сам управлюсь со своими делами! Благодарствуйте, любезные милорды, за прошлые услуги, но больше я в них не нуждаюсь.
Он тут же назначил нового канцлepa, нового казначея и объявил народу, что собственнолично вступает в правление государством. В течение восьми лет ему никто не противодействовал. Все это время король носил в груди решимость в один прекрасный день поквитаться с дядюшкой Глостером.
В конце концов добрая королева Анна исчахла и угасла, и король, желая взять вторую жену, возвестил своему совету, что думает обвенчаться с Изабеллой Французской, дочерью Карла Шестого, которая, говорили французские придворные (точь-в-точь как английские придворные говорили про Ричарда), являлась чудом красоты и ума, словом совершенным феноменом – семи лет от роду. Мнения членов совета разделились, однако союз был заключен. Он на четверть столетия обеспечил мир между Англией и Францией, но глубоко возмутил английский народ. Герцог Глостерский, цеплявшийся за любую возможность приобресть популярность, громко порицал этот брак, чем подтолкнул короля к мщению, которое тот так долго откладывал.
Ричард прибыл с веселым обществом в резиденцию Глостера – замок Плэши, в Эссексе, и ничего не подозревающий герцог вышел во двор встретить высочайшего гостя. Пока король ласково беседовал с герцогиней, герцога под шумок вытолкнули за ворота, скрутили, увезли, переправили через море в Кале и заперли в местной крепости. Его друзья, графы Арундельский и Уорикский, были схвачены таким же подлым образом и заточены в собственных замках. Спустя несколько дней, в Ноттингеме, их обвинили в государственной измене и приговорили: графа Арундела – к отсечению головы, а графа Уорика – к изгнанию. Затем к коменданту Кале был послан гонец с предписанием вернуть герцога Глостерского на родину для предания его суду. Через три дня гонец привез ответ: «Предписание сие неисполнимо, ибо герцог Глостер скончался в заключенье». Герцог был объявлен предателем, имения его были отчуждены в казну, признание, будто бы сделанное им в тюрьме какому-то судье, было обнародовано, и на том была поставлена точка. Мало кого занимало, как распрощался с жизнью несчастный герцог. Умер ли он своею смертью, покончил ли с собой, был ли, по велению короля, удавлен веревкой или удушен между двумя перинами (как впоследствии утверждал слуга коменданта по имени Холл) – выяснить невозможно. Скорее всего, его так или иначе убили по приказу племянничка. Самое деятельное участие в этой каверзе принимали двоюродный брат короля Генрих Болингброк, которому Ричард – тщась прекратить старый семейный раздор – пожаловал титул герцога Херефордского, и многие другие аристократы, еще в недавнем, обильном кознями, прошлом вовсе не гнушавшиеся тем, что теперь вменили в вину герцогу Глостерскому. «Хорошенькое сборище проходимцев!» – воскликнете вы, но в подобные времена при дворах легко отыскивались подобные люди.
Народ был всем этим раздражен и продолжал косо смотреть на французский брак. Вельможи поняли, сколь мало король уважает закон и сколь он вероломен, и начали побаиваться за себя. Между тем король вел жизнь роскошную и разгульную. Его челядинцы, вплоть до мельчайшей сошки, были разодеты в пух и прах и бражничали за королевским столом, где, сказывают, ежедневно собиралось до десяти тысяч человек. Сам же Ричард, окруженный десятитысячной гвардией лучников и загребающий пошлину на вывоз шерсти, которую палата общин закрепила за ним навечно, не видел ни малейшей угрозы своему могуществу и единовластию и был так необуздан и высокомерен, как только бывают короли.
Из его старых врагов в силах оставались двое: герцоги Херефордский и Норфолкский. Задавшись целью свалить и их, Ричард умасливал герцога Херефордского до тех пор, пока не склонил его заявить перед советом, что на днях, когда он проезжал мимо Брентфорда, герцог Норфолкский имел с ним подстрекательский разговор, и, между прочим, сказал, что не может полагаться на слово короля – на которое, мне думается, никто не мог полагаться. Этой подлостью Херефорд заслужил прощение, а Норфолка призвали к ответу. Поскольку он ни в чем не признался и назвал своего обвинителя лжецом и предателем, обоих вельмож, по тогдашнему обычаю, заперли на замок до установления истины путем единоборства. Это установление истины путем единоборства заключалось в том, что правым провозглашался победитель, каковая глупость, в сущности, означала одно: сильнейший всегда прав. Ковентри был празднично разукрашен, огромная пестрая толпа обступила место ристалища и два противника уже нацелили друг на друга копья, когда король, восседавший, как судия, на возвышении под балдахином, бросил наземь жезл, который держал в руке, повелевая остановить поединок. Герцог Херефордский изгонялся из страны на десять лет, а герцог Норфолкский – на всю жизнь. Так решил король. Герцог Херефордский отпльт во Францию, но не далее. Герцог Норфолкский совершил паломничество в Святую землю и умер в Венеции от тоски.
После этого король совсем распоясался. Герцог Ланкастерский, отец герцога Херефордского, скончался вскоре после отъезда сына, и король, несмотря на то, что торжественно обещал этому сыну сохранить за ним родительские имения, буде они перейдут к нему во время изгнания, тут же захапал их все, как самый настоящий вор. Судьи до того перед ним трепетали, что не постыдились признать эту кражу справедливой и законной. Его алчность не знала границ. Он под пустым предлогом обвинил в нарушении закона сразу семнадцать графств только ради того, чтобы собрать с них пеню за непослушание. Короче говоря, Ричард самоуправничал напропалую и так мало озабочивался недовольством своих подданных, – хотя даже придворные подхалимы уже шептали ему: «Оно зреет», – что выбрал именно этот момент для похода против Ирландии.
Едва он покинул Англию, оставив регентом герцога Йоркского, как его двоюродный брат Генрих Херефордский явился из Франции, чтобы потребовать назад то, что у него столь нагло отобрали. Опального герцога тут же поддержали два великих графа Нортумберлендский и Уэстморлендский, и его дядя регент, видя непопулярность короля и сильное нежелание армии воевать против Генриха, отвел королевскую рать к Бристолю. Генрих прошел со своим войском из Йоркшира (где он высадился) в Лондон и оттуда махнул вслед за дядюшкой. Соединенными силами – как осуществилось это соединение, не вполне понятно – они подступили к Бристольскому замку, куда трое вельмож спрятали маленькую королеву. Замок сдался, и трое вельмож были преданы смерти. Потом регент задержался в Бристоле, а Генрих двинулся в Честер.
Все это время штормовая погода не позволяла королю узнать о случившемся. В конце концов дурная весть была доставлена ему в Ирландию, и он выслал вперед графа Солсбери, который, сойдя на берег в Конвее, собрал валлийцев и целые две недели ждал прибытия короля. К исходу этого срока валлийцы, и поначалу надо думать, не рвавшиеся в бой, совсем расхолодились и разбрелись по домам. Когда король, наконец, пристал к английскому побережью, то с корабля вместе с ним сгрузилось порядочное войско, однако быстро разбежавшееся.
Полагая, что валлийцы все еще в Конвее, он переоделся в сутану священника и поспешил туда со своими двумя родными братьями и немногими приспешниками. Но валлийцев там не оказалось – только Солсбери и сотня воинов. Ввиду такой беды королевские братья Эксетер и Суррей вызвались ехать к Генриху чтобы выспросить, каковы его намерения. Преданный Ричарду Эксетер был брошен в тюрьму. Неверный Суррей убрал со своего герба оленя, эмблему короля, и заменил его розой, эмблемой Генриха. После этого королю без дальнейших расспросов стало ясно, каковы намерения Генриха.
Падший король, покинутый всеми, – сжатый кольцом недругов и тисками голода, – ткнулся туда, ткнулся сюда, сунулся в один замок, сунулся в другой замок, чая раздобыть еды, но нигде ничего не нашел. Тогда он в унынии приплелся назад в Конвей и отдался в руки графа Нортумберлендского, который приехал от Генриха якобы переговоров – в действительности же того, чтобы его пленить. Этот граф, чьи воины скрывались неподалеку, препроводил Ричарда во Флинтскую крепость, где его двоюродный брат Генрих вышел ему навстречу и преклонил перед ним колено как перед монархом.
– Дражайший братец Ланкастер! – вскричал король. – Какое счастье видеть тебя дома! (Знамо дело! Да только куда большим счастьем было бы видеть братца Ланкастера в цепи или без головы.)
– Государь! – заговорил Генрих. – Я воротился раньше положенного срока, но, ежели вы соизволите приклонить слух свой, я изъясню, почему на это дерзнул. Ваши подданные горько плачутся, что вот уже двадцать два года вы немилосердно дергаете бразды правления. Теперь, с Божьего благословения, я помогу вам их держать.
– Дражайший братец, – отвечал жалкий король, – мне угодно все, что угодно тебе.
Туг грянули трубы, короля взгромоздили на какого-то одра и отконвоировали в Честер, где заставили издать указ о срочном созыве парламента. Из Честера его повезли в Лондон. В Личфилде он выпрыгнул из окна в сад, пытаясь бежать, однако был изловлен, отправлен дальше и заключен в Тауэр. Никто не жалел Ричарда, и весь народ, чье терпение он истощил, осыпал его бранью. Рассказывают, будто даже Ричардова собака отстала от своего хозяина, ведомого в тюрьму, и, подбежав к Генриху принялась лизать ему руку.
Накануне заседания парламента к сокрушенному королю явилась депутация с напоминанием, что в Конвейском замке он обещал графу Нортумберлендскому отречься от престола. Ричард выразил готовность сделать это сейчас же и одним росчерком пера отказался от власти и разрешил своих подданных от обязанности ему служить. Совершенно раскиснув, он собственноручно надел свой королевский перстень на палец торжествующего соперника и сказал, что если бы имел волю выбирать себе преемника, то его выбор пал бы не на кого иного, как на того же самого Генриха. На следующий день парламент собрался в парадной зале Вестминстерского дворца, где Генрих сидел возле пустого трона, покрытого золотой парчой. Свежеподписанная королем бумага была прочитана с трибуны под клики ликованья, прокатившиеся эхом по всем улицам. Когда буря восторга отбушевала, король был по форме низложен. Затем Генрих встал и, осенив себя крестным знамением, потребовал передать ему королевство английское в законное владение. Архиепископы Кентерберийский и Йоркский возвели его на трон.
Архиепископы Кентерберийский и Йоркский возвели Генриха на трон
Зала опять огласилась кликами, еще раз прокатившимися эхом по всем улицам. Никто и не вспомнил, что Ричард Второй был некогда прекраснейшим, мудрейшим и достойнейшим из монархов. Теперь он, влачащий жизнь в стенах лондонского Тауэра, являл собою (как мне кажется) зрелище стократ более печальное, нежели бездыханный Уот Тайлер, распростертый в пыли среди копыт королевских лошадок в Смитфилде.
Подушная подать ушла в небытие вместе с Уотом. Кузнецы всего королевского дома, даже навалившись гуртом, не в состоянии были выковать такие цепи, в которых король мог бы вздернуть на виселицу память о нем. Вот почему подушная подать никогда больше не собиралась.
Глава XX. Англия при Генрихе Четвертом, Болингброке (1399 г. – 1413 г.)
При Ричарде Втором в Англии нашумели проповеди Уиклифа, клеймившего гордыню и коварство папы и его клевретов. То ли новый король хотел снискать благоволение духовенства, то ли надеялся, прикинувшись страшно набожным, убедить самое Небо, что он не узурпатор, – не знаю. Оба предположения вполне правдоподобны. Верно одно: Генрих начал свое правление с показательной расправы над последователями Уиклифа, которых звали лоллардами или еретиками – хотя его отец, Джон Гонт, разделял их взгляды, как, судя по всему, до поры до времени и он сам. Так же верно, что именно Генрих ввел в Англии отвратительный и зверский обычай сжигать людей в наказание за их убеждения. Этот обычай он позаимствовал у так называемой Святой Инквизиции, которая была самым греховным и самым позорным судилищем из всех, тяготеющих на совести человечества, и делала людей более похожими на демонов, нежели на последователей Спасителя нашего.
Никаких прав на корону, как вам известно, король Генрих не имел. Законным наследником престола был Эдуард Мортимер, юный граф Марчский, – мальчик лет восьми-девяти, внук герцога Кларенса, старшего брата Генрихова отца. Однако король добился провозглашения своего сына принцем Уэльским, а юного графа Марчского и его младшего брата запер в Виндзорском замке (правда, не в темнице). Потом он потребовал от парламента решения участи низложенного короля, который сидел смирно и только твердил, что уповает на «доброту брата своего, государя». Парламент посоветовал спрятать Ричарда в какое-нибудь укромное место, откуда его не вытащит народ и куда к нему не проберутся друзья. Генрих одобрил этот приговор, и англичане начали понимать, что Ричарду Второму долго не жить.
Парламент тогда был настолько же шумным, насколько и беспринципным. Лорды с таким остервенением выясняли, кто из них верен присяге, а кто не верен, кто последователен, а кто непоследователен, что, говорят, однажды на пол полетело сразу сорок перчаток в качестве вызова на соответствующее число поединков. Правда же состояла в том, что все они, без изъятия, являлись гнусными лицемерами, которые переметывались от старого короля к новому и обратно, не будучи преданы никому. Вскорости опять подняла голову крамола. Созрел заговор пригласить короля на турнир в Оксфорде и там как бы невзначай прикончить. Об этой кровавой затее, обсуждавшейся на тайных собраниях в доме настоятеля Вестминстерского аббатства, один из заговорщиков, граф Ратлендский, донес королю. Король, вместо того чтобы отправиться на турнир или остаться в Виндзоре (куда разоблаченные заговорщики внезапно нагрянули в надежде его схватить), уехал в Лондон, объявил их изменниками и повел на них огромное войско. Они удалились на запад Англии и провозгласили Ричарда королем, но народ взялся за оружие и всех их перебил. Эта попытка переворота ускорила смерть свергнутого монарха. Пал ли он от руки наемного убийцы, был ли уморен голодом, или сам перестал есть, узнав, что его братья (участвовавшие в заговоре) убиты – сказать трудно. Во всяком случае, душа Ричарда отлетела, а его бренные останки были выставлены в соборе Святого Павла укутанные в саван, не позволявший видеть ничего, кроме ниж. ней части лица. Я почти не сомневаюсь, что его прикончили по приказанью короля.
Французской супруге злосчастного Ричарда было в ту пору всего десять лет, и когда ее отец, Карл Французский, услыхал о бедах девчурки и ее бесприютном житье на чужбине, он сошел с ума, что в последние пять-шесть лет проделывал довольно часто. Французские герцоги Бургундский и Бурбонский собрались идти вызволять бедную малышку, не слишком о ней печалуясь, но рассчитывая урвать что-нибудь у Англии. Бордосцы, испытывавшие какое-то суеверное благоговение перед памятью Ричарда, родившегося в Бордо, целовали крест, называя усопшего – ни много ни мало – первейшим человеком во всем его королевстве и обещаясь показать англичанам, где раки зимуют. Однако пораздумавшись о том, что местные дворяне ограбили их и весь французский народ и что английское правление – бесспорно лучшее из двух, они поостыли, и два герцога, при всем своем могуществе, ничего не сумели предпринять без войска. Тогда начались переговоры между Францией и Англией о возвращении неудачливой маленькой королевы, со всеми ее драгоценностями и отданными за ней двумя тысячами золотых франков, домой в Париж. Король охотно соглашался отослать восвояси юную даму и даже драгоценности, но заявил, что с деньгами расстаться не может. И вот она наконец была в целости и сохранности доставлена в Париж – без своего приданого, из-за чего герцог Бургундский (двоюродный брат французского короля) разругался с герцогом Орлеанским (родным братом французского короля), и эти два герцога ввергли Францию в новые бедствия.
