332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Чарльз Буковски » Самая красивая женщина в городе и другие рассказы » Текст книги (страница 8)
Самая красивая женщина в городе и другие рассказы
  • Текст добавлен: 5 октября 2016, 23:12

Текст книги "Самая красивая женщина в городе и другие рассказы"


Автор книги: Чарльз Буковски






сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Затем возникла стопка номеров подпольной газеты Раскрытая Пизда.

– Вы пишете эти колонки? Заметки Грязного Старика? – спросил мистер Вашингтон.

– Ну.

Он передал экземпляр мистеру Лос-Анжелесу.

– Вы этот видели?

– Нет-нет, не видел.

По верху колонки шагал хуй с ногами, ОГРОМНЫЙ шагающий хуй с ногами. История была про одного моего друга, которого я выебал в жопу по ошибке, пьяный, свято веря, что он – одна из моих подружек. Две недели после этого я не мог выжить этого друга из своей квартиры. Подлинная история.

– И вы называете это писательством? – спросил мистер Вашингтон.

– Про писательство не знаю. Но мне показалось, что это очень смешная история.

Вам не показалось, что она юмористическая?

– Но это... эта иллюстрация сверху?

– Шагающий хуй?

– Да.

– Это не я рисовал.

– Вы не занимаетесь подбором иллюстраций?

– Газета верстается по вечерам во вторник.

– И вас по вечерам во вторник там нет?

– По вечерам во вторник я должен быть здесь.

Они немного подождали, полистали Раскрытую Пизду, просматривая мои колонки.

– Знаете, – произнес мистер Вашингтон, снова постукивая рукой по подшивке, – с вами все было бы в порядке, если б вы продолжали писать стихи, но когда вы начали писать вот это...

И он опять постучал по Раскрытым Пиздам.

Я прождал две минуты и тридцать секунд. Потом спросил:

– Нам что, сейчас следует официальных представителей почтовой службы считать новыми критиками литературы?

– О, нет-нет, – сказал мистер Вашингтон, – мы не это имели в виду.

Я сидел и ждал.

– От почтовых служащих ожидается определенное поведение. На вас устремлен Взгляд Общества. Вы должны служить примером примерного поведения.

– Мне представляется, – сказал я, – что вы угрожаете моей свободе самовыражения последующей потерей работы. Это может заинтересовать Профсоюз Почтовых Работников Калифорнии.

– Мы все равно бы предпочитали, чтобы вы не писали этих колонок.

– Господа, в жизни каждого человека наступает время, когда он должен выбрать, остаться ли ему стоять или пуститься в бегство. Я выбираю стоять.

Их молчание.

Ждем.

Ждем.

Шелест Раскрытых Пизд.

Затем мистер Вашингтон:

– Мистер Буковски?

– Ну?

– Вы еще собираетесь писать свои колонки о Почтовой Службе?

Я действительно написал о них одну, которую считал больше юмористической, нежели унизительной, – но, быть может, это у меня извращенный ум.

На этот раз я заставил их ждать. Потом ответил:

– Нет, если вы не вынудите меня к этому.

Тут уж они подождали. Какая-то шахматная партия допроса, где сидишь и надеешься, что противник совершит неверный ход: вывалит всех своих пешек, коней, ладей, короля, ферзя, кишки свои вывалит. (А тем временем, пока вы это читаете, моя чертова работа идет коту под хвост. Оттяг, крошка. Сдавайте доллары на пиво и венки в Фонд Реабилитации Чарлза Буковски по адресу...)

Мистер Вашингтон поднялся.

Мистер Лос-Анжелес поднялся.

Мистер Чарлз Буковски поднялся.

Мистер Вашингтон сказал:

– Мне кажется, собеседование окончено.

Мы все пожали друг другу руки, словно обезумевшие на солнцепеке змеи.

Мистер Вашингтон сказал:

– А пока не прыгайте ни с каких мостов...

(Странно: мне такая мысль и в голову не приходила.)

– ...у нас это первый случай за последние десять лет.

(Десять лет? Какому же мудозвону не повезло последним?)

– И что? – спросил я.

– Мистер Буковски, – произнес мистер Лос-Анжелес, – возвращайтесь к себе на рабочее место.

Я действительно поимел неспокойство (или надо – "беспокойство"?), пытаясь отыскать дорогу назад из этого кафковатого подземного лабиринта, а когда удалось, вокруг меня загоношились мои слабоумные сотрудники (все славные мудилы, впрочем):

– Эй, малыш, ты где это шлялся?

– Чего им надо было, папочка?

– Еще одну черную цыпу завалил, папаша?

Я ответил им Молчанием. У старого доброго Дядюшки Сэмми хоть чему-нибудь да научишься.

Они всё гоношились, бесились и ковырялись пальцами в своих мысленных задницах.

Перепугались в натуре. Я был для них Старым Наглецом, а если уж сломают Старого Наглеца, то любого из них сломать могут.

– Меня хотели сделать Почтмейстером, – сообщил им я.

– И что дальше, папуля?

– Я посоветовал им засунуть горячую какашку в засифоненную промежность.

Мимо прошествовал нарядчик прохода, и все они выразили своим видом должное послушание – кроме меня, кроме Буковски: я запалил сигару небрежным взмахом руки, швырнул спичку на пол и уставился в потолок, будто мне в голову приходят великие и замечательные мысли. Это была наебка; разум мой был совершенно пуст; хотелось мне только одного – полпинты Дедушки, да шесть-семь высоких стаканов холодного пива...

Ебучая газета росла – или казалось, что росла, – и уже переехала в новый дом на Мелроуз. Хотя я всегда ненавидел туда ходить сдавать материалы, поскольку все там были такими говнистыми, такими поистине говнистыми, надменными и не вполне правильными, ну, вы понимаете. Ничего не изменилось. История Человекозверя тянулась очень медленно. Они были таким же говном, как то, в которое я вступил, войдя впервые в редакцию студенческой газеты Городского Колледжа Лос-Анжелеса году в 1939-м или 40-м, – высокомерные тупицы, фу-ты ну-ты ножки гнуты, в колпачках из газетных листов, сидят, пишут тухлые глупые статьи. Такие важные – уже и не люди вовсе, чтобы заметить, что ты пришел. Газетчики всегда были отребьем породы; в уборщиках, подбирающих в сортирах за бабами тампоны из пизды, и то больше души – естественно.

Посмотрел я на этих уродов из колледжа, вышел вон, да так никогда и не вернулся.

Теперь. Раскрытая Пизда. Двадцать восемь лет спустя.

Статья в кулаке. За столом Черри. Черри говорит по телефону. Очень важно. Не могу разговаривать. Или же Черри не на телефоне. Что-то пишет на листке бумаги.

Не могу разговаривать. Та же самая всегдашняя наебка. За тридцать лет тарелка не разбилась. А Джо Хайанс бегает вокруг, свершает великие дела, носится вверх-вниз по лестницам. У него был свой угол где-то наверху. Довольно исключительный, разумеется. И с ним еще какой-нибудь бедный засранец в задней комнате, где Джо мог наблюдать, как тот на "Ай-Би-Эмке" готовит макет для печатников. Джо платил бедному засранцу тридцать пять в шестидесятичасовую неделю, причем бедный засранец радовался, носил бороду и милые душевные глаза, бедный засранец вкалывал, не покладая рук, над этим третьесортным убогим макетом. А по интеркому на полную громкость ревели "Битлы", телефон постоянно звонил, Джо Хайанс, редактор, вечно УБЕГАЛ КУДА-ТО ПО КАКОМУ-ТО ВАЖНОМУ ДЕЛУ. Но когда на следующей неделе ты читал газету, оставалось непонятно, куда же он бегал. В газету это не попадало.

Раскрытая Пизда продолжала выходить – некоторое время. Колонки у меня получались по-прежнему хорошие, на сама газета оставалась полудурочной. Я уже нюхом чуял, как из этой пизды несет смертью...

Каждую вторую пятницу по вечерам проводились планерки. Я на нескольких покуражился. А когда узнал о результатах, просто вообще ходить перестал. Если газете хочется выжить, пускай живет. Я держался в стороне и только подсовывал конвертики со своим барахлом под дверь.

Потом Хайанс поймал меня по телефону:

– У меня идея. Я хочу, чтобы ты собрал лучших поэтов и прозаиков, которых знаешь, и мы выпустим литературное приложение.

Я их для него собрал. Он напечатал. А легавые арестовали тираж за "непристойность".

Но я – славный парень. Я поймал его по телефону:

– Хайанс?

– Чего?

– Поскольку тебя за эту штуку арестовали, я буду писать тебе колонку бесплатно.

Те десять баксов, которые ты мне платишь, пусть идут в фонд защиты Раскрытой Пизды.

– Большое спасибо, – ответил он.

Вот, пожалуйста – получил лучшего писателя Америки ни за хер собачий...

Потом как-то вечером мне позвонила Черри.

– Почему ты больше не ходишь к нам на планерки? Мы по тебе соскучились, ужасно.

– Что? К чертовой матери, Черри, что ты мелешь? Ты обдолбалась?

– Нет, Хэнк, мы все тебя любим – правда. Приходи на следующую.

– Я подумаю.

– Все без тебя мертво.

– И со мной смерть.

– Ты нам нужен, старик.

– Я подумаю, Черри.

Поэтому я объявился. Мысль эту мне подсказал Хайанс, собственноручно: мол, поскольку у Раскрытой Пизды – первая годовщина, вина, пизды, жизни и любви будет в изобилии.

Но войдя уже готовеньким и предвкушая увидеть повсюду еблю на полу и любовь галопом, я обнаружил только этих маленьких лапочек за работой. Они сильно мне напомнили – такие сутулые и унылые – тех старух, что сидели и вышивали, а я доставлял им материю, пробираясь к ним наверх в старых лифтах, полных крыс и вонючих, которые приходилось тянуть тросами вручную, лет по сто им было, старых рукодельниц, гордых, мертвых и психованных, как вся преисподняя, что вкалывали, вкалывали, чтобы кого-нибудь сделать миллионером... в Нью-Йорке, Филадельфии, Сент-Луисе.

Но вот эти, на Раскрытую Пизду, эти вкалывали без зарплаты, а Джо Хайанс тут же, грубоватый и жирный, прохаживался взад-вперед за их спинами, заложив руки за спину, надзирая, чтобы каждый доброволец выполнял (выполняла) свои обязанности как полагается и точно.

– Хайанс! Хайанс, грязный ты хуесос! – заорал я, войдя. Работорговлю тут развел, ах ты паршивый рыготный Саймон Легри(22)! От легавых, да от Вашингтона справедливости требуешь, а сам – поганейшая свинья из них всех! Ты Гитлер стократно, сволочь ты рабовладельческая! Пишешь о жестокостях и сам же их преумножаешь! Ты кого, к ебеням, обмануть хочешь, паскудина? Ты кем, к ебеням, себя считаешь?

К счастью для Хайанса, остальной персонал уже достаточно ко мне притерпелся: они считали, что все, что я говорю, – сплошные глупости, а Сам Хайанс – олицетворение Истины.

Сам Хайанс вошел и вложил мне в руку скрепкосшиватель.

– Садись, – сказал он. – Мы пытаемся увеличить тираж. Просто садись и цепляй вот такую зеленую листовку к каждому номеру. Мы рассылаем остаток тиража потенциальным подписчикам...

Старый добрый Любовничек Свободы Хайанс – разбрасывает свое говно методами большого бизнеса. Самому себе мозги промыл.

Наконец, он подошел и взял у меня сшиватель.

– Ты недостаточно быстро их подкалываешь.

– Еб твою мать, падла. Да тут повсюду шампанское должно было литься. А я вместо этого скрепки жру...

– Эй, Эдди!

Он подозвал еще одного крепостного – худощекого, проволокорукого, скуднолицего.

Бедный Эдди голодал. Во имя Цели голодали все. Кроме Хайанса и его жены: те жили в двухэтажном доме и обучали одного из своих детей в частной школе, а кроме того в Кливленде жил старый Папуля, чуть ли не главный жмурик Торговца Равнин, у которого денег было больше, чем чего бы то ни было остального.

И вот Хайанс меня выгнал, а еще выгнал одного парня с маленьким пропеллером на тюбетейке, кажется, его Симпатягой Доком Стэнли звали, а также женщину Симпатяги Дока, и мы втроем без лишнего кипежа свалили через заднюю дверь, припивая из бутылочки дешевого винца, а нам вслед несся голос Джо Хайанса:

– И убирайтесь отсюда вон, и чтоб никто из вас сюда больше вообще никогда рыла не казал, но к тебе это не относится, Буковски!

Бедный ебилка, он знал, чем жива его газетка...

Потом грянул еще один рейд полиции. На сей раз – за то, что напечатали фотографию женской пизды. Хайанса, как обычно, перемкнуло. Ему хотелось вздуть тираж во что бы то ни стало – и в то же время прикочить газету и свалить.

Тиски, которые он не мог нормально разжать, и они смыкались все туже и туже.

Газета, казалось, интересовала только тех, кто работал за так или за тридцать пять долларов в неделю. Тем не менее, Хайансу удалось закадрить пару молоденьких доброволок, поэтому время прошло не напрасно.

– Почему б тебе не бросить свою паршивую работу и не перейти работать к нам? – спросил меня Хайанс.

– Сколько?

– Сорок пять долларов в неделю. Включая сюда твою колонку. Также вечерами по средам будешь развозить газету по ящикам, машина твоя, я плачу за бензин, и будешь писать по особым заданиям, пятница и суббота выходные.

– Я подумаю.

Из Кливленда приехал предок Хайанса. Мы вместе нарезались у Хайанса дома. И Хайанс, и Черри, казалось, очень недовольны Папулей. А Папуля лакал виски только так. Трава? Увольте. Я виски тоже лакал будь здоров. Мы пили всю ночь.

– Так, значит, убрать Свободную Прессу можно вот как: разбомбить их киоски, выгнать газетчиков с улиц, пару черепов проломить. Так мы в старину и поступали.

Башли у меня есть. Могу нанять несколько громил, настоящих архаровцев. Вот Буковски можем нанять.

– Черт бы вас побрал! – завопил Хайанс. – Я не желаю слышать такое дерьмо, понятно?

Папуля меня спросил:

– Что ты думаешь насчет моей идеи, Буковски?

– Я думаю, это хорошая мысль. Передай-ка сюда бутылочку.

– Буковски – ненормальный! – вопил Джо Хайанс.

– Ты же печатаешь его колонку, – возразил Папуля.

– Он лучший писатель в Калифорнии, – ответил молодой Хайанс.

– Лучший ненормальный писатель Калифорнии, – поправил его я.

– Сын, – продолжал Папуля, – у меня есть все эти деньги. Я хочу поддержать твою газету. Для этого надо только проломить несколько...

– Нет. Нет. Нет! – вопил Джо Хайанс. – Я этого не потерплю! – И он выбежал из дома. Замечательный все-таки человек Джо Хайанс. Убежал из дома. Я потянулся за следующим стаканом и сообщил Черри, что сейчас выебу ее, прислонив к книжному шкафу. Папуля сказал, что будет секундантом. Черри крыла нас почем зря, пока Джо Хайанс улепетывал вниз по улице вместе со своей душой...

Газета худо-бедно продолжала выходить раз в неделю. Потом начался процесс по поводу фотографии женской пизды.

Прокурор спросил Хайанса:

– Вы бы стали возражать против орального совокупления на ступеньках Городской Ратуши?

– Нет, – ответил Джо, – но я, вероятно, остановил бы движение.

Ох, Джо, подумал я, это ты прощелкал! Надо было сказать: "Я бы предпочел оральное совокупление внутри Городской Ратуши, где оно обычно и происходит."

Когда судья спросил адвоката Хайанса, в чем смысл фотографии женского полового органа, адвокат Хайанса ответил:

– Ну, вот такая вот она. Такая она обычно и бывает, папаша.

Они проиграли дело, разумеется, и подали апелляцию на новое слушание.

– Это наезд, – объяснял Джо Хайанс нескольким разрозненным репортерам, столпившимся вокруг. – Простой полицейский наезд.

Светоч интеллекта – Джо Хайанс...

Дальше Джо Хайанса я услышал по телефону:

– Буковски, я только что купил пистолет. Сто двадцать долларов. Прекрасное оружие. Я собираюсь кое-кого убить!

– Где ты сейчас находишься?

– В баре, возле газеты.

– Сейчас буду.

Когда я туда доехал, он расхаживал взад-вперед возле бара.

– Пошли, – сказал он. – Я куплю тебе пива.

Мы сели. Народу – навалом. Хайанс говорил очень громко. Слышно его было аж до самой Санта-Моники.

– Да я ему все мозги по стенке размажу – я этого сукина сына порешу!

– Какого сукина сына, парнишка? Зачем ты хочешь его убить, парнишка?

Он смотрел прямо перед собой, не мигая.

– Ништяк, детка. За что ты кончишь этого сукина сына, а?

– Он с моей женой ебется, вот зачем!

– О.

Он еще немного полыбился перед собой. Как в кино. Только не так клево, как в кино.

– Прекрасное оружие, – сказал Джо. – Вставляешь вот эту маленькую обойму.

Десять патронов. Можно очередью. От ублюдка мокрого места не останется!

Джо Хайанс.

Этот чудесный человек с большущей рыжей бородой.

Ништяк, крошка.

Как бы там ни было, я у него спросил:

– А как же все эти антивоенные статьи, что ты печатал? Как же любовь? Что произошло?

– Ох, да хватит же, Буковски, ты же сам никогда в это пацифистское говно не верил?

– Ну, я не знаю... Не совсем, наверное.

– Я предупредил этого парня, что убью его, если он не отвянет, а тут захожу, а он сидит на кушетке в моем собственном доме. Вот ты бы что сделал?

– Ты же это все превращаешь в личную собственность, разве не понятно? На хуй.

Забудь. Уйди. Оставь их вместе.

– Ты что, так и поступал?

– После тридцати – всегда. А после сорока уже легче. Но когда мне было двадцать, я сходил с ума. Первые ожоги болят сильнее всего.

– Ну а я прикончу сукиного сына! Я вышибу ему все его проклятые мозги!

Нас слушал весь бар. Любовь, кроха, любовь.

Я сказал ему:

– Пошли отсюда.

За дверями Хайанс рухнул на колени и испустил четырехминутный истошный вопль, от которого молоко сворачивалось. Слыхать было до Детройта. Потом я его поднял и повел к своей машине. Дойдя до дверцы со своей стороны, Джо схватился за ручку, снова упал на колени и еще раз взвыл сиреной до Детройта. Залип на Черри, бедняга. Я поднял его, усадил в машину, влез с другой стороны, отвез на север до Сансета, затем на восток по Сансету, и возле светофора, на красный свет, в аккурат на углу Сансета и Вермонта он выпустил третий. Я зажег сигару. Остальные водители смотрели, как вопит рыжая борода.

Я подумал: он не остановится. Придется его вырубить.

Но когда свет сменился на зеленый, он перестал, и я двинул оттуда. Он сидел и всхлипывал. Я не знал, что сказать. Сказать было нечего.

Я подумал: отвезу его к Монго, Гиганту Вечного Торча. Из Монго говно через край хлещет. Может, и на Хайанса капнет. Что до меня, то с женщиной я не жил уже года четыре. Уже слишком далеко отъехал, чтоб разглядеть, как оно бывает.

Заорет в следующий раз, подумал я, и я его вырублю. Еще одного вопля я не вынесу.

– Эй! Мы куда едем?

– К Монго.

– О, нет! Только не к Монго! Терпеть его не могу! Он будет надо мной смеяться!

Жестокий он сукин сын!

Его правда. У Монго – хорошие мозги, только жестокие. До добра не доведет.

Справиться с ним я не смогу. Мы ехали дальше.

– Слушай, – сказал Хайанс. – У меня тут подружка недалеко. Пара кварталов на север. Высади меня. Она меня понимает.

Я свернул на север.

– Послушай, – сказал я. – Не убивай этого парня.

– Почему это?

– Потому что ты – единственный, кто будет печатать мою колонку.

Я довез его до места, высадил, подождал, пока откроется дверь, и только после этого уехал. Хороший кусочек жопки его умиротворит. Мне тоже бы не помешало...

Потом я услышал Хайанса, когда он съехал из дома.

– Я больше не мог. Посуди сам: как-то вечером залез я в душ, собираюсь выебать ее, мне хотелось хоть какую-то жизнь в ее кости впердолить, и знаешь что?

– Что?

– Выхожу я из душа, а она из дому сбегает. Нет, какая все-таки сука!

– Слушай, Хайанс, я знаю эту игру. Я не могу ничего сказать против Черри, потому что ты и глазом моргнуть не успеешь, как вы уже опять вместе окажетесь, и тут ты вспомнишь все гадости, которые я про нее говорил.

– Я никогда не вернусь.

– Ага.

– Я решил не убивать ублюдка.

– Хорошо.

– Я вызову его на боксерский бой. По всем правилам ринга. Рефери, ринг, перчатки и прочее.

– Ладно, – сказал я.

Два быка дерутся за телку. К тому же – костлявую. Но в Америке телка зачастую достается неудачнику. Материнский инстинкт? Бумажник толще? Член длиннее? Бог знает...

Пока Хайанс сходил с ума, он нанял парня с трубкой и галстуком, чтобы газета не зачахла. Но очевидно было, что Раскрытая Пизда еблась в последний раз. Дела же никому не было, кроме народа за 25-30 долларов в неделю, да бесплатных помощников. Они от газеты кайфовали. Сильно хорошей она не была, но и плохой назвать ее было нельзя. Видите ли, там же колонка моя была: Записки Грязного Старика...

И трубка с галстуком газету вытащил. Выглядела она точно так же. А я тем временем продолжал слышать:

– Джо и Черри снова вместе. Джо и Черри снова разошлись. Джо и Черри опять соединились. Джо и Черри...

Потом как-то промозглым вечером в среду я вышел купить в киоске Раскрытую Пизду.

Я написал одну из лучших своих колонок и хотел убедиться, хватило ли у них кишок ее напечатать. В киоске имелся только номер за прошлую неделю. В смертельно-синем воздухе я ощутил: игра окончена. Я купил две упаковки Шлица, вернулся к себе и выпил за упокой. Хоть я и был всегда готов к концу, он застал меня врасплох. Я подошел, содрал со стены плакат и швырнул его в мусорное ведро:

"РАСКРЫТАЯ ПИЗДА. ЕЖЕНЕДЕЛЬНОЕ ОБОЗРЕНИЕ ЛОС-АНЖЕЛЕССКОГО ВОЗРОЖДЕНИЯ."

Правительству не стоит больше волноваться. Я снова стал великолепным гражданином.

Тираж двадцать тысяч. Если б мы сделали шестьдесят – без семейных напрягов, без полицейских наездов, – мы бы вылезли. А мы не вылезли.

На следующий день я позвонил в редакцию. Девчонка на телефоне была в слезах:

– Мы пытались найти вас вчера вечером, Буковски, но никто не знает, где вы живете. Это ужасно. Все кончено. Конец. Телефон звонит все время. Я тут одна осталась. Вечером в следующий вторник мы проведем планерку, попытаться оживить газету. Но Хайанс забрал всё – все статьи, подписной лист и машину Ай-Би-Эм, которая ему не принадлежала. Нас обчистили. Ничего не осталось.

Ох, у тебя милый голосок, крошка, такой грустный-грустный милый голосок, хорошо б тебя выебать, подумал я.

– Мы думаем, может, нам газету для хиппи начать. Подполье сдохло. Появитесь, пожалуйста, дома у Лонни во вторник вечером.

– Попробую, – ответил я, зная, что меня там не будет. Вот оно, значит, как – почти два года. И всё. Легавые победили, город победил, правительство победило.

Порядочность снова вышла на улицы. Может, фараоны престанут меня штрафовать при одном виде моей машины. И Кливер перестанет слать нам записочки из своего убежища. И повсюду можно будет купить Лос-Анжелес Таймс. Господи Иисусе Христе и Царица Небесная, Жизнь – Печальная Штука.

Но я дал девчонке свой адрес и номер телефона в надежде, что когда-нибудь у нас с нею получится на матрасе. (Харриет, ты так и не приехала.)

Однако, приехал Барни Палмер, политический обозреватель. Я впустил его и откупорил пиво.

– Хайанс, – сказал он, – вложил в рот пистолет и нажал на курок.

– И что?

– Заело. Поэтому пистолет он продал.

– Мог бы еще разок попробовать.

– Да тут и на один раз храбрости должно хватить.

– Ты прав. Прости. Ужасный бодун.

– Хочешь знать, что произошло?

– Конечно. Это ведь и моя смерть.

– Ладно, значит, во вторник вечером пытаемся мы номер подготовить. Твоя колонка у нас была, и слава Христу, длинная, потому что материалов не хватало. Могли все страницы не заполнить. Появился Хайанс, глаза стеклянные, вина перепил. Они с Черри снова разбежались.

– Бр-р.

– Ну. Ладно, страницы пустые. А тут Хайанс еще постоянно под ногами путается. В конце концов, поднялся наверх и вырубился на диване. Только он свалил, как номер начал собираться. Мы закончили, сорок пять минут остается, чтоб в типографию успеть. Я говорю: давайте я отвезу. И тут знаешь что?

– Хайанс проснулся.

– Откуда ты знаешь?

– Вот такой уж я.

– Короче, он стал настаивать, что отвезет номер в типографию сам. Закинул все в машину, но до типографии так и не доехал. Мы на следующий день приходим, а на столе записка, и всё вычищено – Ай-Би-Эм, подписной лист, всё...

– Я слышал. Ладно, давай на это так посмотрим: он всю эту чертовню заварил, значит, вправе и закончить.

– Но Ай-Би-Эм-то – не его. За нее он может запопасть.

– Хайанс привык запопадать. Он от этого цветет и пахнет. У него вся яйца в кучку собираются. Слышал бы ты, как он орет.

– Но дело-то во всех этих маленьких людях, Бук, в тех, кто за двадцать пять баксов в неделю вкалывает, кто все бросил, чтобы газета выходила. У которых подметки картонные. Кто на полу спит.

– Маленьких людей постоянно в очко вдувают, Палмер. Такова история.

– Ты говоришь, как Монго.

– Монго обычно бывает прав, хоть он и сукин сын.

Мы еще немного поговорили, и все закончилось.

В тот вечер на работе ко мне подошел черный верзила.

– Эй, братан, я слыхал, твоя газета накрылась.

– Точно, братан, а где ты слыхал?

– В Л.А.Таймс, первая страница второй секции. Вот они радуются, наверное.

– Наверное.

– Нам ваша газета нравилась, чувак. И твоя колонка тоже. Настоящий крутняк.

– Спасибо, братан.

В обеденный перерыв (10:24 вечера) я вышел и купил Л.А.Таймс. Перешел с нею через дорогу в бар, взял себе кружку пива за доллар, зажег сигару и подошел к тому столику, где светлее:

РАСКРЫТУЮ ПИЗДУ ЗАШКАЛИЛО

Раскрытая Пизда, вторая крупнейшая подпольная газета Лос-Анжелеса, перестала выходить, сообщила в четверг ее редакционная коллегия. Газета не дожила 10 недель до своей второй годовщины.

"Крупные долги, проблемы с распространением и 1.000-долларовый штраф за непристойность по приговору суда в октябре месяце способствовали распаду газеты," заявил Майк Энгел, исполнительный редактор газеты. По его оценкам, последний тираж газеты составил 20.000 экземпляров.

Однако, Энгел и другие члены редколлегии убеждены, что Раскрытая Пизда могла бы продолжать выходить, если бы не решение о закрытии, принятое Джо Хайансом, ее 35-летним владельцем и главным редактором.

Когда сотрудники прибыли в среду утром в редакцию газеты (Мелроуз-Авеню, д.

4369), они обнаружили записку Хайанса, которая, в частности, гласила:

"Газета уже выполнила свою художественную миссию. В политическом же смысле она, к тому же, тоже никогда не была эффективна. То, что происходило на ее страницах в последнее время, – ничем не лучше того, что мы печатали год назад.

Как художник, я вынужден отвернуться от работы, которая не становится лучше...

несмотря даже на то, что это творение моих собственных рук, и на то, что она приносит хлеб (деньги)."

Я допил кружку и отправился на свою государственную службу...

Через несколько дней у себя в почтовом ящике я обнаружил записку:

10:45 утра, понедельник

Хэнк

Сегодня утром в почтовом ящике я нашел записку от Черри Хайанс. (Меня не было дома все воскресенье и ночь на понедельник.) Она говорит, что дети у нее, что она болеет и у нее крупные неприятности по адресу Дуглас-Стрит, – – – -. Я не могу найти Дуглас-Стрит на этой ебаной карте, но хотел дать тебе знать об этой записке.

Барни

Пару дней спустя зазвонил телефон. Не тетка в течке. Барни.

– Эй, Джо Хайанс в городе.

– Мы с тобой – тоже, – ответил я.

– Джо вернулся к Черри.

– Вот как?

– Они собираются переезжать в Сан-Франциско.

– Давно пора.

– Газета для хиппи провалилась.

– Ага. Прости, что у меня не получилось. Надрался.

– Нормально. Но послушай, мне сейчас одну статью заказали. Как только закончу, я хочу с тобой связаться.

– Зачем?

– У меня есть спонсор с пятьюдесятью штуками.

– С пятьюдесятью?

– Ну. Реальные деньги. Он хочет это сделать. Он хочет начать еще одну газету.

– Держи меня в курсе, Барни. Ты мне всегда нравился. Помнишь, как мы с тобой закиряли у меня в четыре, проговорили всю ночь и закончили только в одиннадцать утра?

– Ага. Дьявольская ночка была. Для старика ты кого хочешь перепьешь.

– Ну.

– Как только я эту херню закончу, дам тебе знать.

– Ага. Держи связь, Барни.

– Буду. А ты тем временем просыхай.

– Конечно.

Я сходил в сортир и прекрасно просрался по пиву. Потом лег в постель, сдрочил и заснул.

ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ В БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОЙ ПАЛАТЕ

Скорая была переполнена, но мне нашли место на самом верху, и мы двинулись. Я блевал кровью в больших количествах и боялся, что наблюю на людей ниже меня. Мы ехали и слушали сирену. Звучала она в отдалении, как будто и не от нашей кареты.

Мы ехали в окружную больницу – все вместе. Бедные. Объекты благотворительности.

С каждым что-то не так по отдельности, и некоторые оттуда уже не вернутся. Общее в нас только одно – мы все бедны, и шансов у нас немного. Нас туда упаковали. Я никогда в жизни не представлял, что в скорую помощь может войти столько людей.

– Господи Боже мой, ох Господи Боже мой, – доносился до меня снизу голос черной тетки. – Никогда не думала, что со МНОЙ так будет! Никогда не думала, что такое будет Господи...

Мне так не казалось. Уже некоторое время я заигрывал со смертью. Не могу сказать, чтоб мы были закадычными приятелями, но знакомы неплохо. Она придвинулась ко мне чуть поближе и чуть побыстрее в ту ночь. Звоночки звенели:

боль саблями тыкалась мне в живот, но я не обращал внимания. Я считал себя крутым парнем, и боль для меня – просто невезуха: я ее игнорировал. Боль я просто заливал сверху виски и продолжал заниматься своим делом. Моим делом было напиваться. Виски-то меня и доконало: надо было держаться вина.

Кровь, идущая изнутри, – не такого ярко-красного цвета, как, скажем, из пореза на пальце. Кровь изнутри – темная, лиловая, почти черная и воняет хуже говна.

Вся эта жизнетворная жидкость – и смердит похлеще пивного говна.

Я почувствовал, как подступает еще один спазм рвоты. Ощущение такое же, будто блюешь пищей, и когда выходит кровь, становится легче. Но это всего лишь иллюзия... каждый извергнутый глоток крови только ближе подводит тебя к Папе Смерти.

– Ох Господи Боже мой, никогда не думала...

Кровь подступила, и я удержал ее во рту. Я не знал, что делать. С верхней полки друзей внизу вымочить можно только так. Я держал кровь во рту, пытаясь что-нибудь придумать. Скорая свернула за угол, и кровь закапала у меня из уголков рта. Что ж, соблюдать приличия нужно даже при смерти. Я взял себя в руки, закрыл глаза и заглотил кровь обратно. Стало тошно. Но проблему я решил.

Надеялся я на одно – что мы скоро приедем куда-нибудь, где можно будет стравить следующую порцию.

Ни одной мысли о смерти, на самом деле, у меня не было; единственными мыслями были (была) вот какая: это ужасно неудобно, я больше не контролирую происходящее. Шансы сузились, тобой помыкают, как хотят.

Скорая доехала, я оказался на столе и мне начали задавать вопросы: каково мое вероисповедание? где я родился? не задолжал ли я округу $$$ за предыдущие визиты в их больницу? когда я родился? родители живы? женат? ну и прочее, сами знаете.

С человеком беседуют, будто он в полном здравии; даже вида не подают, что подыхаешь. И явно не торопятся. Успокаивать-то оно успокаивает, но поступают так они не поэтому: им просто скучно и совершенно наплевать, подохнешь ты, взлетишь или перднешь. Хотя нет, последнее бы им не понравилось.

Потом я оказался в лифте, и дверь открылась, по всей видимости, в какой-то темный погреб. Меня выкатили. Положили на кровать и ушли. Непонятно откуда возник санитар и дал мне маленькую белую пилюлю.

– Примите, – сказал он. Я ее проглотил, он дал мне стакан воды и испарился.

Милосерднее этого со мной не поступали очень долго. Я откинулся на подушку и обнаружил то, что меня окружало. Стояло 8 или десять кроватей, все заняты американцами мужского пола. У каждого на тумбочке – жестяное ведерко с водой и стакан. Простыни выглядели чистыми. Там было очень темно и холодно – в точности как в подвале многоквартирного дома. Горела одна-единственная маленькая лампочка без плафона. Рядом лежал здоровенный мужик, старый, далеко за полтинник, но какой же он был огромный; хотя большую часть его огромности составляло сало, ощущение большой силы от него исходило. К кровати его пристегнули ремнями. Он смотрел прямо вверх и разговаривал с потолком.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю