332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Чарльз Буковски » Самая красивая женщина в городе и другие рассказы » Текст книги (страница 6)
Самая красивая женщина в городе и другие рассказы
  • Текст добавлен: 5 октября 2016, 23:12

Текст книги "Самая красивая женщина в городе и другие рассказы"


Автор книги: Чарльз Буковски






сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Снова звонок.

Я открываю дверь.

Заходят трое парней. Вечно одно парни. Баба ни за что не станет ссать на мое крыльцо, бабы вообще едви ли когда ко мне заходят. Откуда мне, спрашивается, черпать сексуальные замыслы? Я почти забыл, как это делается. Однако, говорят, это как на велосипеде ездить – никогда не разучишься. Лучше, чем на велосипеде.

Пришли Чокнутый Джек и двое парней, которых я не знаю.

– Слушай, Джек, – говорю я. – Я уже подумал, что от тебя избавился.

Джек в ответ садится. Двое остальных садятся. Джек пообещал мне никогда больше не заходить, но большую часть времени он так убухан вином, что обещания его немногого стоят. Он живет с матерью и делает вид, что он художник. Я знаю еще четверых или пятерых, которые живут с матерями или питаются у них, и все претендуют на гения. А матери все у них одинаковые: "Ох, у Нельсона никогда работы не принимали. Он слишком опередил свое время". Но вот, скажем, Нельсон – художник, и у него что-нибудь повесили: "Ох, у Нельсона картина висит на этой неделе в галереях Уорнера-Финча. Его гений наконец-то признали! За работу он просит 4.000 долларов. Как вы думаете, это не много?" Нельсон, Джек, Бидди, Норман, Джимми и Кетя. Блядь.

Джек влатан в джинсы, босиком, без рубашки, без майки, только на плечи наброшена коричневая шаль. У одного парня борода, он ухмыляется и беспрерывно заливается румянцем. Третий просто жирный. Пиявка какая-то.

– Ты Борста в последнее время не видел? – спрашивает Джек.

– Нет.

– Пивом угости?

– Нет. Вы приходите тут, выдуваете все мое говно, потом сваливаете, а я на мели остаюсь.

– Ладно.

Он подскакивает, выбегает и достает свою бутылку вина, которую заначил у меня на крыльце под подушкой кресла. Возвращается, свинчивает крышечку и присасывается.

– Торчу я в Венеции с этой чувихой и сотней радужек. Чувствую вдруг мне на хвост садятся, я рву к Борсту вместе с этой чувихой и сотней радужек. Стучусь и говорю ему: "Мухой, пусти меня! У меня сотня радужек и легавые на хвосте!" А Борст дверь-то и закрывает. Я выламываю дверь, вместе с чувихой вламываюсь внутрь. А Борст на полу какого-то парня раздрачивает. Я влетаю в ванную вместе с чувихой, дверь на лопату. Борст стучится. Я говорю: "Не смей сюда заходить!" И час там примерно вместе с этой чувихой просидел. Я ее вспорол пару раз, чтоб не скучно было. Потом вышли.

– А радужки скинул?

– Нет, блин, ложная тревога оказалась. Но Борст очень рассердился.

– Черт, – сказал я. – Борст не сочинил ни одного приличного стиха с 1955 года. За мамин счет живет. Прошу прощения. Но я это к тому, что он только лыбится в телик, жрет свои утонченные кашки с зеленью, да бегает по пляжу трусцой в грязном исподнем. А ведь был прекрасным поэтом, когда жил с молоденькими мальчиками в Аравии. Но сочувствовать ему я не могу. Победитель приходит голова в голову. Типа, как Хаксли сказал, Олдос, то есть: "Любой человек может быть..."

– Ты сам-то как? – спрашивает Джек.

– Одни отказы.

Один парень начинает играть на флейте. Пиявка просто сидит. Джек то и дело опрокидывает пузырь себе в рот. Стоит прекрасная ночь в Голливуде, Калифорния.

Потом чувак, который живет на задах моего двора, падает с кровати, пьяный в дымину. Грохот еще тот. Я уже привык. Я ко всему своему двору привык. Все они сидят по своим норам, шторы опущены. Встают к полудню. Машины сидят перед домом, покрытые пылью, шины спущены, аккумуляторы текут. Они мешают выпивку с дурью, и видимых источников существования у них нет. Мне они нравятся. Они меня не достают.

Чувак снова забирается в постель, снова падает.

– Дурень ты, дурень, – доносится его голос. – А ну быстро в кровать.

– Что там за шум? – спрашивает Джек.

– Это чувак, который за мной живет. Он очень одинок. Время от времени пивко попивает. У него в прошлом году мать умерла, оставила ему двадцать штук. Теперь он просто сидит дома, дрочит, смотрит по телику бейсбол и ковбойские стрелялки.

Раньше на заправке работал.

– Нам пора отваливать, – говорит Джек. – Хочешь с нами?

– Нет, – отвечаю я.

Они объясняют, что тут все дело в Доме Семи Гейблов. Им надо повидаться с кем-то, как-то связанным с Домом Семи Гейблов. Не сценарист, не продюсер, не актеры – кто-то другой.

– Все равно нет, – говорю я, и они выметаются. Прекрасное зрелище.

И я сажусь к макакам снова. Может, ими пожонглировать получится? Вот бы заставить всю дюжину ебстись одновременно! Вот оно! Только как? И зачем? Вот, к примеру, Королевский Лондонский Балет. Но зачем, зачем? Я схожу с ума. Ладно, в Королевском Лондонском Балете есть идея. Дюжина макак летает, пока те балетируют. Только перед представлением кто-то им всем дает Шпанской Мушки. Не балету. Макакам. Но Шпанская Мушка – миф, не так ли? Ладно, появляется еще один спятивший ученый с настоящей Шпанской Мушкой! Нет, нет, Господи ты боже мой, никак не выходит!

Звонит телефон. Я поднимаю трубку. Это Борст:

– Алё, Хэнк?

– Ну?

– Я вынужден покороче. Я обанкротился.

– Да, Джерри.

– Ну, это, я потерял двух своих спонсоров. Биржевой рынок и доллар ужался.

– Ага.

– Это, я всегда знал, что так случится рано или поздно. Поэтому я съезжаю из Венеции. У меня тут не срастается. Я еду в Нью-Йорк.

– Что?

– В Нью-Йорк.

– Мне так и послышалось.

– Ну, это, понимаешь, я обанкротился, и мне кажется, что у меня там все срастется.

– Конечно, Джерри.

– Потеря спонсоров – лучшее, что со мною в жизни произошло.

– Вот как?

– Теперь мне снова хочется бороться. Ты же слыхал о людях, которые гниют на пляже. Так вот, я тут то же самое делал: гнил. Я должен отсюда свалить. И я не волнуюсь. Если не считать чемоданов.

– Каких чемоданов?

– У меня, кажется, не получается их сложить. Поэтому моя мама приезжает из Аризоны пожить тут, пока меня не будет, а я, в конечном итоге, сюда потом вернусь.

– Хорошо, Джерри.

– Но перед Нью-Йорком я остановлюсь в Швейцарии и, возможно, в Греции. А потом уже поеду в Нью-Йорк.

– Хорошо, Джерри, не теряйся. Всегда приятно слышать.

И я возвращаюсь к макакам опять. Дюжина макак, которые могут летать, ебясь. Как этого достичь? Дюжины пива как не бывало. Я отыскиваю свою резервную полупинту скотча в холодильнике. Смешиваю в стакане треть скотча с двумя третями воды.

Надо было остаться на этом треклятом почтамте. Но даже здесь, вот так, хоть какой-то шансик есть. Только бы заставить эту дюжину макак ебаться. А если б родился погонщиком верблюдов в Аравии, даже такого шансика бы не было. Поэтому голову выше, макак – за работу. Ты благословен каким-никаким талантом и ты не в Индии, где, вероятно две дюжины пацанов могли бы убрать тебя как писателя, если б умели писать. Ну, может, не две дюжины, может, одна.

Я заканчиваю полпинты, выпиваю полбутылки вина, ложусь спать, ну его все к черту.

На следующее утро в девять звонит дверной звонок. Там стоит молодая черная девчонка с дурковатого вида белым парнем в очках без оправы. Они сообщают мне, что на пьянке три ночи назад я пообещал поехать сегодня с ними кататься на лодке. Я одеваюсь, залезаю к ним в машину. Они везут меня в какую-то квартиру, оттуда выходит черноволосый пацан.

– Привет, Хэнк, – говорит он. Я его не знаю. Похоже, мы на той же пьянке и познакомились. Он выдает всем маленькие оранжевые спасательные пояса. Дальше помню только то, что мы уже на пирсе. Я пирса-то от воды отличить не могу. Мне помогают спуститься по шаткой деревянной штукенции, ведущей к плавучему доку.

Дно штукенции и палуба дока – примерно в трех футах друг от друга. Меня поддерживают.

– Что это, к ебеням, такое? – спрашиваю я. – У кого-нибудь выпить есть? – Не те какие-то люди. Выпить ни у кого нет. Потом я оказываюсь в крошечной шлюпке, взятой напрокат, и к ней кто-то прицепил мотор в пол-лошадиной силы. На дне плещется вода и две дохлые рыбки. Понятия не имею, кто эти люди. Они меня знают.

Прекрасно, прекрасно. Мы направляемся в открытое море. Я блюю. Проезжаем рыбу-прилипалу, дрейфующую возле самого верха воды. Рыба-прилипала, размышляю я, прилипала, прилипшая к летучей макаке. Нет, это ужасно. И я блюю снова.

– Как наш великий писатель? – спрашивает дурковатый парень с носа шлюпки, тот, что в очках без оправы.

– Какой великий писатель? – переспрашиваю я, думая, что он имеет в виду Рембо, хотя я никогда не считал Рембо великим писателем.

– Вы, – отвечает он.

– Я? – говорю я. – О, прекрасно. На следующий год, наверное, соберусь в Алжир.

– Какой жир? – переспрашивает он. – Типа себе задницу смазывать?

– Нет, – отвечаю я. – Тебе.

Мы направляемся в море, где у Конрада все срослось. К черту Конрада. Я буду нюхать кокаин с бурбоном в темной спальне в Голливуде в 1970 году, или когда вы там это прочтете. В год макачьей оргии, которая так и не случилась. Мотор трепещет и глодает воду; мы чапаем к Ирландии. Нет, это ж Тихий океан. Мы чапаем к Японии. К черту.

25 БИЧЕЙ В ОБНОСКАХ

знаете, как бывает с игроками на бегах. натыкаешься на жилу и думаешь, что это всё. у меня была своя фатера на задворках, даже свой садик со всякими тюльпанами, которые росли – прекрасно и поразительно. у меня была зеленая рука.

это значит, что зеленые бабки у меня тоже водились. какую систему я разработал, сейчас уже не помню, но она работала, а я нет – в общем, достаточно приятное существование. и еще у меня была Кэти. при всех делах. старик-сосед, бывало, аж слюнями захлебывался, как ее видел. постоянно в дверь ломился:

– Кэти! ууууу, Кэти! Кэти!

я открывал в одних трусах.

– уууу, я думал....

– тебе чего, чучело?

– я думал, Кэти...

– Кэти какает. что передать?

– я тут... купил косточек для вашего песика.

у него в руках был большой пакет обглоданных куриных костей.

– кормить собаку куриными костями – все равно что бритвы толочь ребенку в кашку. ты что, мою собаку убить хочешь, хуй мутный?

– ох, нет!

– тогда засунь эти кости и вали отсюда.

– не понял?

– засунь этот пакет куриных костей себе в жопу и пошел отсюда к чертовой матери!

– я просто подумал, что Кэти...

– я же тебе сказал, что Кэти СРЁТ!

и я захлопывал дверь у него перед носом.

– что ты так напустился на старого пердуна, Хэнк, он говорит, что я похожа на его дочку, когда та была моложе.

– нормально, значит он и с дочерью. пусть лучше со швейцарским сыром ебется. не хочу я его видеть у себя на пороге.

– я полагаю, ты думаешь, что я его впускаю, когда ты на бега уезжаешь?

– я таким вопросом даже не задавался.

– а каким ты вопросом задавался?

– кто из вас скачет наверху.

– ах ты сукин сын, можешь хоть сейчас же убираться!

я надевал рубашку и штаны, потом носки и ботинки.

– я и на 4 квартала не успею отойти, как ты сожмешь его в объятьях?

она швырнула в меня книгой. я не смотрел, и краем мне заехало прямо над правым глазом. разбило бровь, и кровь закапала мне на руку, когда я завязывал правый ботинок.

– прости, Хэнк.

– и БЛИЗКО не подходи ко мне!

я вышел, сел в машину, задним ходом вырулил из проезда на 35 милях в час, захватив с собой сначала кусок забора, а потом немного штукатурки с переднего дома левым задним бампером. кровь попала уже и на рубашку, поэтому я вытащил платок и приложил его к глазу. плохая будет суббота на скачках. я был свиреп.

я делал ставки, как будто к ипподрому уже подлетала атомная бомба. мне хотелось сделать десять штук. я ставил на рисковых лошадей. билетик я не обналичил.

потерял пятьсот баксов. все, что захватил с собой. в бумажнике остался доллар.

медленно я въехал во двор. и вечер ужасный будет. заглушил мотор и вошел через заднюю дверь.

– Хэнк...

– чего?

– ты выглядишь, как смерть козиная. что случилось?

– облажался. просрал всю пачку. 500.

– господи. прости, – сказала она. – это я виновата. – она подошла ко мне, обхватила меня руками. – черт же побери, прости меня, папуля. это я виновата, я знаю.

– ладно тебе. не ты ж ставила.

– ты еще злишься?

– нет, нет, я ведь знаю, что ты не ебешься с этим древним индюком.

– тебе сделать что-нибудь поесть?

– нет, не надо, купи нам только пузырь виски и газету.

я встал и сходил к тайнику с деньгами. мы обнищали до 180 долларов. ничего, бывало и хуже, множество раз, но сейчас меня не покидало чувство, что я снова на пути к фабрикам и складам – если только удастся туда устроиться. я вышел с десяткой. собаке я по-прежнему нравлюсь. я потрепал его за уши. ему все равно, сколько у меня денег, – много или мало. просто ас, а не пес. во как. я вышел из спальни. Кэти мазалась перед зеркалом помадой. я ущипнул ее за задницу и поцеловал за ухом.

– купи мне еще пива и сигар. мне нужно забыться.

она ушла, а я слушал, как по дорожке щелкают ее каблучки. хорошая баба, лучше не найти, а нашел я ее в баре. я откинулся на спинку кресла и уставился в потолок.

бичара. я – бичара. вечное отвращение к работе, вечно пытаюсь жить на удачу.

когда Кэти вернулась, я велел ей налить большую. она знала. она даже содрала целлофан с моей сигары и зажгла ее. смешно она выглядела – и красиво. займемся любовью. займемся любовью во всей этой грусти. мне просто ужасно не хотелось, чтобы все это ушло: машина, дом, собака, женщина. жить было нежно и легко.

наверное, я был не в себе, поскольку развернул газету и стал просматривать объявления ТРЕБУЕТСЯ.

– эй, Кэти, вот кое-что. требуются мужчины, по воскресеньям. расчет в тот же день.

– ох, Хэнк, да отдохни ты хоть завтра. отыграешься во вторник. все тогда получшеет.

– блин, детка, да тут каждый доллар на счету! по воскресеньям они не бегают.

Калиенте – да, но там ничего не сделаешь, они в Калиенте дерут 25 процентов, плюс расстояние. сегодня можно оттянуться и напиться, а завтра за это говно возьмусь. эти лишние баксы могут пригодиться.

Кэти смешно на меня посмотрела. она никогда не слыхала, чтобы я так разговаривал. я постоянно вел себя так, будто деньги всегда появятся. потеря этих 500-т меня потрясла. она налила мне еще один большой. я сразу его выпил.

шок, шок, господи, господи, фабрики. растраченные впустую дни, дни без смысла, дни начальства и идиотов, медленной и грубой тупорыловки.

мы пили до двух, совсем как в баре, потом легли, потрахались, поспали. я поставил будильник на четыре, встал и уже доехал до трущоб в центре к 4.30. я стоял на углу примерно с 25 бичами в обносках. они сворачивали цигарки и прикладывались к вину.

что ж, все из-за денег, подумал я. я еще вернусь... настанет день, и я отдохну в Париже или Риме. насрать на этих парней. мне здесь не место.

потом мне что-то сказало: а ведь они ВСЕ так думают. мне здесь не место. каждый из НИХ так же думает о СЕБЕ. и они правы. и что?

примерно в 5.10 подкатил грузовик и мы забрались в него.

господи, дрых бы сейчас, завалившись за прекрасную кэтину задницу. но всё деньги, деньги.

мужики рассказывали, как только что спрыгнули с товарняка. бедняги, от них смердело. но жалкими не казались. жалким тут казался один я.

вот примерно сейчас я бы встал, поссал бы. выпил бы пива на кухне, посмотрел бы, не рассвело ли еще, заметил бы, как светлеет на улице, выглянул бы проверить тюльпаны. вернулся бы к Кэти.

парень рядом сказал:

– эй, приятель!

– ну? – ответил я.

– я француз, – сказал он.

я ничего не сказал.

– тебе отсосать не надо?

– нет, – ответил я.

– я видел, как один мужик у другого отсасывал прямо в переулке сегодня утром. у этого елда такая ДЛИННАЯ, ТОНКАЯ и белая, а другой все сосет, и молофья уже изо рта капает. я смотрел, смотрел, да как самому захочется, боже! дай мне у тебя пососать, приятель?

– нет, – ответил я ему. – мне что-то сейчас не хочется.

– ну, если мне нельзя, может, ты мне отсосешь?

– пошел отсюда к черту! – сказал я ему.

француз передвинулся в глубину кузова. не успели мы и мили проехать, как голова его уже подскакивала. он делал это прямо у всех на глазах какому-то старикану, похожему на индейца.

– ДАВАЙ, МАЛЫШ, ЦЕЛИКОМ ЗАГЛАТЫВАЙ!!! – заорал кто-то.

некоторые бродяги заржали, но большинство просто молчало, пило вино, крутило самокрутки. старый индеец вел себя так, будто этого вообще не происходит. к тому времени, как мы доехали до Вермонта, француз заглотил все без остатка, и мы вылезли из машины – француз, индеец, я и другие бичи. каждому выдали по квиточку, и мы зашли в кафе. по квиточку выдавали каждому пончик и кофе.

официантка задирала нос. от нас воняло. грязные хуесосы.

потом кто-то, наконец, завопил:

– все выходим!

я выгребся вслед за ними, и мы зашли в такую большую комнату и расселись по стульчикам, как в школе или, скорее, как в колледже, скажем, на уроках музыкального воспитания. вместо правого подлокотника здоровенная плашка, чтоб можно разложить тетрадку и писать. как бы там ни было, просидели мы так еще 45 минут. потом какой-то сопляк с банкой пива в руке сказал:

– ладно, разбирайте свои МЕШКИ!

и все бичи повскакивали МОМЕНТАЛЬНО с мест и РВАНУЛИ в какую-то подсобку. какого дьявола? подумал я. не торопясь, подошел и заглянул туда. все бичи толкались и дрались за лучший мешок для разноски газет. смертельная бессмысленная схватка.

когда из подсобки вышел последний человек, я зашел и поднял с пола первый попавшийся мешок. он был очень грязен, с кучей прорех и дыр. когда я вышел в другую комнату, все бичи уже нацепили мешки себе на спины, надели на себя. я нашел место и просто сел, держа его на коленях. где-то по ходу дела, мне кажется, записали наши имена; наверное, еще до кофе с пончиком пришлось назваться. поэтому теперь мы сидели, а нас вызывали группами по 5, 6 или 7.

заняло это, наверное, еще час. как бы то ни было, когда я залез в кузов меньшего грузовичка с несколькими остальными, солнце поднялось уже довольно высоко.

каждому выдали по маленькой схеме улиц, куда мы должны были доставить газеты. я открыл свою. улицы-то я узнал сразу: ГОСПОДИ ТЫ БОЖЕ ВСЕМОГУЩИЙ, ИЗ ВСЕГО ЛОС-АНЖЕЛЕСА МНЕ ДОСТАЛСЯ МОЙ СОБСТВЕННЫЙ РАЙОН!

у меня там была репутация пьяни, игрока, жулика, праздного человека, ебаря-перехватчика. как же я ПОЯВЛЮСЬ там с этим мерзким грязным мешком за спиной? да еще и начну доставлять газеты, полные рекламных объявлений?

меня высадили на моем углу. очень знакомый пейзаж, в самом деле. вот цветочная лавка, вот бар, вот заправочная станция, всё... за углом – мой маленький домишко, и Кэти спит в своей теплой постельке. даже собака спит. что ж, воскресное утро, подумал я. никто меня не увидит. спят допоздна. пробегу по этому проклятому маршруту. и я побежал.

я промчался по двум улицам очень быстро, и никто не заметил великого человека, породистого обладателя мягких белых пальцев и огромных душевных очей. наверняка мне сойдет это с рук.

потом – на третью улицу. все шло хорошо, пока я не услышал голосок маленькой девочки. она стояла у себя во дворике. годика 4.

– эй, мистер?

– э-э, да? девочка? что такое?

– а где ваш песик?

– о, хаха, он еще спит.

– а-а...

я всегда выгуливал собаку по этой улице. там есть незастроенный участок, на котором он постоянно срет. это-то все и решило. я закинул оставшиеся газеты на заднее сиденье брошенной автомашины возле шоссе. машина сидела так много месяцев, колес уже не осталось. я не знал, что это означает. газеты упали на пол. потом я свернул за угол и зашел в свой дом. Кэти еще спала. я разбудил ее.

– Кэти! Кэти!

– о, Хэнк... все в порядке?

пес выбежал, и я его погладил.

– ты знаешь, что СДЕЛАЛИ эти сукины дети?

– что?

– дали мне мой собственный район, чтоб я в нем газеты разносил!

– о. что ж, это не очень красиво, но не думаю, чтобы народ тут был против.

– ты что – не понимаешь? да я же себе тут РЕПУТАЦИЮ построил! я жулик! я не могу позволить, чтобы меня тут видели с мешком говна за спиной!

– ох, я не думаю, чтоб у тебя такая уж РЕПУТАЦИЯ тут была! это ты просто себе вообразил.

– слушай, ты меня тут что – говном кормить собираешься? ты-то задницу в теплой постельке парила, пока я тусовался с толпой хуесосов!

– не сердись. мне надо пописять. подожди минутку.

я ждал снаружи, пока она сонно, по-женски мочилась. господи, как же они МЕДЛЕННО! пизда – очень несовершенная мочеиспускательная машина. член ее побивает только так.

Кэти вышла.

– пожалуйста, не беспокойся, Хэнк. я надену свое старое платье и помогу тебе разнести газеты. закончим быстро. люди допоздна спят по воскресеньям.

– но меня уже УВИДЕЛИ!

– тебя уже увидели? кто тебя видел?

– эта маленькая девочка из коричневого дома с сорняками на улице Вестморлэнд.

– ты имеешь в виду Майру?

– не знаю я, как ее зовут!

– ей всего 3 годика.

– не знаю я, сколько ей лет! она спросила про песика!

– что там еще с песиком?

– она спросила, ГДЕ он!

– пошли. я помогу тебе избавиться от этих газет.

Кэти уже влазила в старое драное платье.

– я уже от них избавился. все кончено. я вывалил их в ту брошенную машину.

– а тебя не поймают?

– ЕБАТЬ ИХ В РОТ! какая разница?

я зашел на кухню и взял себе пиво. а когда вернулся, Кэти снова лежала в постели. я сел в кресло.

– Кэти?

– у?

– ты просто не представляешь себе, с кем ты живешь! во мне – порода, настоящая порода! мне 34 года, но я ни разу не работал больше 6-7 месяцев кряду с тех пор, как мне исполнилось 18. и никаких денег. посмотри на мои руки! да у меня руки как у пианиста!

– порода? ПОСЛУШАЛ бы ты себя, когда ты пьяный! ты ужасен, ужасен!

– ты опять какое-то говно завариваешь, Кэти? да я тебя в мехах держу и стопроцентной пробе с тех самых пор, как откопал в этой рюмочной на Альварадо-стрит.

Кэти не ответила.

– фактически, – сообщил я ей, – я – гений, только никто этого, кроме меня, не знает.

– готова в это поверить, – ответила она, снова зарылась в подушку и уснула.

я допил пиво, открыл еще одно, затем прошел три квартала и сел на ступеньки закрытого гастронома, где, по утверждению карты, меня должны были подобрать. я просидел там с 10 утра до половины третьего. было скучно, сухо, глупо, мучительно и бессмысленно. в 2.30 приехал этот вонючий грузовик.

– эй. приятель?

– умм?

– ты уже закончил?

– умм.

– быстрый ты!

– ага.

– я хочу, чтобы ты помог тут одному парню закочить маршрут.

ох, блядь.

я залез в кабину, а потом он меня высадил. вот этот самый парень. он ПОЛЗАЛ. он кидал каждую газету с великим тщанием на каждое крыльцо. каждое крыльцо удостаивалось его собого внимания. и он, казалось, получал от своей работы удовольствие. оставался один квартал. я закончил эту бодягу за 5 минут. потом мы сидели и ждали грузовика. целый час.

нас отвезли обратно в контору, и мы снова расселись по школьным стульчикам.

затем вошли два сопляка с банками пива в руках. один выкликал имена, другой вручал каждому деньги.

на доске за спинами у сопляков мелом было накарябано:

"ЛЮБОЙ, КТО ПРОРАБОТАЕТ НА НАС 30 ДНЕЙ ПОДРЯД НЕ ПРОПУСТИВ НИ ДНЯ ПОЛУЧИТ БЕСПЛАТНО КОМИССИОННЫЙ КОСТЮМ."

я наблюдал, как каждому вручают его деньги. это не может быть правдой. ПОХОЖЕ БЫЛО, что каждому отсчитывают по три однодолларовых банкноты. в то время по закону минимальным уровнем зарплаты был доллар в час. я уже стоял на том углу в 4.30 утра, сейчас на часах 4.30 пополудни. по мне, так это 12 часов.

мое имя назвали одним из последних. наверное, 3-им с конца. ни одна бичевская рожа не подняла шума. брали свои 3 бакса и шли прочь.

– Буковски! – завопил сопляк.

я подошел. другой сопляк отслюнил 3 очень чистеньких и хрустящих Вашингтона.

– слушайте, – сказал я. – вы что, парни, понятия не имеете, что существует закон о минимальной заработной плате? доллар в час.

сопляк поднес ко рту пиво.

– мы высчитываем за транспорт, завтрак и так далее. мы платим только за среднее рабочее время, которое по нашим расчетам составляет примерно 3 часа.

– я потратил на вас 12 часов своей жизни. а теперь мне еще придется ехать автобусом до центра, чтобы забрать свою машину и вернуться домой.

– вам еще повезло, что у вас есть машина.

– а тебе повезло, что я не воткнул еще эту банку тебе в задницу!

– не я же политику компании устанавливаю, так что нечего на меня баллон катить.

– я на вас напишу жалобу в Комиссию по Труду штата!

– Робинсон! – заверещал второй сопляк.

предпоследний бичара поднялся со стульчика за своими 3 баксами, а я вышел наружу, на бульвар Биверли, ждать автобуса. к тому времени, как я вернулся домой и взял в руку стакан, стукнуло уже часов 6 или около того. я был так зол, что трахнул Кэти 3 раза. разбил окно. порезал ногу об осколки. пел песни из Гилберта и Салливэна(19), которые когда-то выучил у ненормального учителя английского, который начинал свои уроки в 7 часов утра. Городской Колледж Лос-Анжелеса. его фамилия была Ричардсон, и, может, он и не был ненормальным. но Гилберту и Салливэну он меня научил, а еще поставил мне двойку с минусом по английскому за то, что я появлялся у него на уроках не раньше 7.30 с бодуна – КОГДА я вообще появлялся. но я не об этом. мы с Кэти немного повеселились в ту ночь, и несмотря на то, что я раскокал несколько вещей, мерзким и глупым, как обычно, я не был.

а в тот же вторник в Голливудском Парке я выиграл на скачках 140 долларов и снова стал своим обычным я: довольно легкомысленным возлюбленным, жуликом, игроком, исправившимся сутенером и тюльпановодом. я не спеша подъехал к дому, наслаждаясь остатками закатного солнца. затем продефилировал через заднюю дверь.

у Кэти в духовке стоял какой-то мясной рулет, много лука, еще какой-то срани, специй – как раз, в общем, как мне нравится. она склонилась перед плитой, и я цапнул ее за зад.

– ууууу...

– слушай, кроха...

– да-а?

она выпрямилась – с поварешки у нее в руке капало. я сунул десятку в вырез ее платья.

– я хочу, чтобы ты купила мне квинту виски.

– конечно, конечно.

– и немного пива и сигар. я послежу за едой.

она сняла фартук и удалилась на секунду в ванную. я слышал, как она мычит какой-то мотивчик. еще через секунду я сидел в своем кресле и слушал, как цокают ее каблучки по дорожке. рядом валялся теннисный мячик. я взял его и кинул об пол так, чтобы он отскочил в стену и срикошетил повыше. песик мой, 5 футов в длину и 3 футов в высоту, 1/2 волк, подпрыгнул в воздух, клацнули зубы, и мячик попался – под самым потолком. на мгновение пес, казалось, там завис. какая превосходная собака, какая превосходная жизнь. когда он грюкнулся на пол, я встал проверить рулет. с рулетом все было в порядке. со всем остальным – тоже.

ЛОШАЖЬЯ МАЗА БЕЗ ГОВНА

ладно, начались соревнования в Голливуд-Парке, я, естественно, съездил туда пару раз, а пейзаж там мало меняется: лошади выглядят так же, люди чуть похуже, игрок всегда – сочетание крайней самонадеянности, безумия и жадности. один из главных учеников Фрейда (не припомню сейчас его имени, помню только, что книжку читал) сказал, что азартная игра – подмена мастурбации. разумеется, проблема каждого лобового утверждения – в том, что оно легко может стать неправдой, отчасти правдой, ложью или увядшей гарденией. однако, наводя прицел на дамочек (между заездами), я действительно нахожу ту же самую странность: перед первым они сидят, опустив юбки как можно ниже, а с каждым последующим юбки карабкаются все выше и выше, пока, наконец, перед самым 9-м уже не требуется пускать в ход все способности, чтобы над какой-нибудь из милашек не снасильничать. ощущение ли мастурбации тому виной, или малюткам нужны бабки на прокорм и постой, – прямо не знаю. вероятно, всё сразу. я видел, как одна дама перепрыгнула через 2 или 3 ряда, оттопырив себе победителя, – с воплями, визгом, божественная, будто ледяная водка с грейпфрутом поверх бодуна.

– она свое получила, – сказала моя подружка.

– ага, – ответил я, – только лучше б, если бы я добрался туда первым.

тех из вас, кто не знаком с основными принципами ставок на скачках, позвольте отвлечь несколькими прописными истинами. сложность покидания средним человеком ипподрома с какими бы то ни было деньгами в кармане легко объясняется, если вы не поленитесь проследить за следующими тезисами: ипподром и правительство штата изымают в свою пользу грубо 15% с каждой долларовой ставки, плюс недодача. эти 15% делятся примерно пополам ипподромом и штатом. иными словами, 85 центов с каждого доллара возвращается владельцам выигрышных билетов. недодача – округление до десяти центов при выплате. другими словами, скажем, если тотализатор разбивает выплату до $16.84 на нос, то выигравшему достается 16.80, а 4 цента с каждого выигрыша идет куда-то в другое место. теперь: я не уверен, поскольку это никак не разглашается, но еще я верю, что при, скажем, выплате в $16.89 сама выплата – по-прежнему 16.80, а 9 центов уходит на сторону, только я в этом не уверен, а "Открытый Город", конечно же, сейчас не может себе позволить судиться за клевету – ни теперь, ни когда бы то ни было вообще, да и я тоже не могу, поэтому я не стану превращать это в утвердительное допущение, но если кто-либо из читателей "Открытого Города" имеет на руках факты, мне бы очень хотелось, чтобы он написал в "О.Г." и сообщил мне. эта грошовая недодача могла бы сделать миллионером любого из нас.

теперь возьмем среднестатистического олуха, пахавшего всю неделю и теперь стремящегося отхватить себе лишь чуточку везенья, развлеченья, мастурбации.

возьмем таких 40 штук, дадим каждому по 100 баксов и, допуская, что все они – среднестатистические ставкоделатели, что общий расклад базируется на 15%-ном поборе, и забывая о недодаче, получим, что 40 из них уйдут с 85 долларами. но так не получается: 35 уйдут почти полностью обнищавшими, один или два выиграют 85 или 150 долларов голимым везением того, что они напали на правильных лошадей, и никогда не узнают, как им это удалось. 3 или 4 остальных выйдут по нулям.

ладно, тогда кто же получает все эти деньги, которые маленький игрок, всю неделю отпахавший на токарном станке с револьверной головкой или отводивший автобус, теряет? легко: делающие ставки конюшни, ставящие лошадей в плохой форме в такие позиции, которые выгодны им самим для выигрыша. конюшни не могут выжить за счет одних лишь призовых денег, то есть, большинство не может. дайте конюшне лучшую гандикаповую лошадь, и они – в игре, но даже тогда они вынуждены придерживать лошадей и прибегать к намеренно плохим заездам, чтобы скинуть балласт для заезда на лучшие бабки. иными словами, скажем, лучшая лошадь, на которую гандикаппер ипподрома нагрузил 130 фунтов к раннему заезду на 25,000 долларов, скорее всего проиграет этот заезд, но скинет его балласт к более позднему заезду на 100,000 долларов. ладно, эти утверждения доказать нельзя, но если вы последуете моим догадкам, то, быть может, заработаете немного денег или, по крайней мере, немного сэкономите. но именно конюшни должны состязаться в низших классах заездов с меньшими призами и маневрировать своими лошадьми за фиксированную цену. в некоторых случаях владелец лошади или лошадей сам не осознает такого маневрирования; это происходит потому, что тренерам и конюшим, выгульщикам и жокеям для тренировок сильно недоплачивают (по времени и вложенным усилиям в сравнении с другими индустриями), и единственный способ поквитаться для них – это слевачить. ипподромы об этом знают и стараются поддерживать игру в чистоте, наводить на нее святой глянец честности, но несмотря на все их старания – не подпускать к дорожкам крутых, шулеров, синдикаты, операторов, толпу все равно натягивают "добряками". случается, какая-нибудь так называемая "свинья"


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю