Текст книги "Жена офицера. Цена его чести (СИ)"

Автор книги: Чарли Ви

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

Глава 34

Лицо Архипа не изменилось. На нём дрогнул ни один мускул, оно будто окаменело. Зато его тёмные глаза стали просто двумя тёмными, бездонными дырами. В них не было ни гнева, ни ревности, ни даже удивления в привычном смысле. Был шок, настолько глубокий, что он вытеснил всё остальное.

Он смотрел сквозь меня, будто пытался разглядеть источник этого звука, понять, не померещилось ли.

А звук нарастал. Моя дочка, моя крошечная Мия, проснувшись одна срочно требовала моего присутствия. Её плач нарастал вместе с моей паникой.

Молчи, молчи, родная, молчи, пожалуйста, – бессмысленно молилась я про себя. Но она не умолкала.

За эти семь месяцев я научилась скрывать всё. Сначала – утреннюю тошноту, заедая её крекерами, пока Стёпа смотрел мультики. Страх и сомнения, улыбкой, когда рассказывала ему сказки. Потом – растущий живот под мешковатыми свитерами и платьями-трапециями. Когда скрывать уже стало невозможно, я просто перестала выходить из дому без крайней нужды, ссылаясь на «работу».

Все встречи с Архипом для передачи Стёпы происходили у мамы. Я привозила сына, Архип забирал его оттуда, а я уходила по делам, чтобы не пересекаться.

Мама тоже ничего не знала, я так ей и не сказала.

Оксана стала моим ангелом-хранителем. Она привозила продукты, отвозила Стёпу к маме, когда уже не получалось скрывать живот, слушала мои ночные страхи и не давала сойти с ума.

Я так и жила – в тишине для спокойствия сына и безопасности этой малышки.

Я хотела родить, встать на ноги, а уж потом… потом я сама не знала, что. Может, уехать. Может, рассказать, когда он уже не сможет ничего потребовать, когда я буду сильнее. Этот ребёнок был моей тайной, моим крестом и моим сокровищем, самым дорогим и самым страшным.

И вот теперь всё кончено. Все эти месяцы осторожности, страха, вранья – уничтожены одним дурацким звонком в дверь и плачем новорождённой дочери.

Я смотрела в эти пустые, шокированные глаза Архипа и понимала – скрывать больше нечего. Он всё слышал. Он всё понял. Теперь он поймёт, почему я скрывалась.

– Надя… – прошептал он хрипло. – У тебя ребёнок?

Я не смогла выдержать этого взгляда. Отвернулась, инстинктивно сделала шаг назад, вглубь прихожей, как бы заслоняя собой путь в квартиру.

– Архип, тебе надо уйти, – ответила я, хотя внутри меня была истерика.

Он не ушёл. Он сделал шаг вперёд, через порог. Дверь осталась открытой сзади него.

– Это… – он не закончил, просто кивнул в сторону плача.

– Тебе надо уйти, – повторила я, уже с дрожью в голосе. – Пожалуйста. Сейчас не время.

Он сделал шаг. Ещё один. Мне пришлось отступить, пропуская его. Движения были механическими, заторможенными.

Архип прошёл по короткому коридору и замер в дверном проёме спальни. Свет от окна падал на белую кроватку-колыбельку. Внутри, в розовой распашонке с кроликами, лежала Мия. Её личико было сморщено от негодования, кулачки сжаты, и она заливалась тем пронзительным, беззащитным плачем, который разрывает сердце любой матери.

Архип застыл на пороге.

– Она… она совсем маленькая… – он говорил еле слышно, будто это были мысли вслух.

Он сделал шаг внутрь, подошёл к кроватке и наклонился. Я замерла у двери, не в силах пошевелиться, наблюдая за этой сценой, которая казалась сном наяву.

– Архип, ей неделя, – прошептала я, и звук собственного голоса заставил меня вздрогнуть.

Он медленно повернул ко мне голову. В его глазах, которые теперь смотрели прямо на меня, бушевала буря.

– Ты родила неделю назад?

– Да, – выдохнула я. И увидела, как его взгляд скользнул по моей фигуре, будто заново оценивая, сопоставляя. Я знала этот взгляд. Знакомый до боли. Так он смотрел на Стёпу в первые дни. Так он говорил когда-то, обнимая меня за плечи и целуя в макушку: «Вот бы девочку, Надюш. Маленькую принцессу».

У меня сжалось горло, и я едва сдержала подступающие слёзы.

– Как… как ты её назвала? – спросил он, не отрывая взгляда от Мии, её плач потихоньку стал стихать, сменившись обиженным похныкиванием.

– Мия, – ответила я, и голос сорвался.

Он закрыл глаза на секунду, губы его дрогнули.

– Мы так и хотели назвать свою.

– Да, – это всё, что я смогла выдавить.

Он поднял голову и посмотрел на меня.

– А где муж? – спросил он тихо.

Я остолбенела. Мозг, замученный недосыпом и адреналином, с трудом переварил вопрос.

– Какой муж?

Мне казалось, что отцовство Архипа очевидно. Неужели он подумал, что я успела с кем-то закрутить роман после него?

– С которым ты живёшь.

Недоумение, искреннее и полное, должно было читаться на моём лице.

– С чего ты взял, что я с кем-то живу?

И тут я увидела, как его лицо изменилось. Словно в голове что-то щёлкнуло, и все разрозненные кусочки – моё исчезновение, моё «спокойствие» и скрытное поведение, этот новорождённый ребёнок, появившийся словно из ниоткуда, – сложились в одну сложный пазл. Он побледнел ещё больше, глаза стали огромными.

– Так… она моя? – вырвалось у него, и в этом вопросе было столько надежды, что у меня просто не поднялась рука солгать. Да и зачем теперь?

– Да.

– Моя, – прошептал он.

Его лицо просветлело, каменная маска растаяла, уступив место изумлению. Он протянул руки к кроватке, большие, сильные, но сейчас они дрожали.

– Архип, – я остановила его. – Руки сначала надо вымыть. Ты с улицы.

Он замер, посмотрел на свои ладони и быстро кивнул. Без слов развернулся и вышел в коридор. Я слышала, как включилась вода в ванной.

Я подошла к кроватке, подхватила на руки мою крошку. Мия успокоилась почти мгновенно, уткнувшись носом мне в грудь. Я прижимала её к себе.

Архип вернулся. Руки были красными от горячей воды. Он стоял передо мной и ждал.

– Ты дашь мне её? – спросил он так тихо, так неуверенно, что у меня снова предательски защемило сердце.

Я смотрела на него. На этого мужчину, который предал меня, который принёс столько боли. На его лицо, сияющее сейчас таким непривычным, детским восторгом. И на свою дочь, которая была частью его, хотела я этого или нет. После секундного раздумья я кивнула.

Осторожно, боясь сделать что-то не так, он принял Мию из моих рук. Он держал её так, как будто она была сделана из самого тонкого хрусталя. Поднял чуть выше, чтобы лучше видеть её личико. Мия сморщила носик, но не заплакала, лишь удивлённо посмотрела на незнакомого великана своими синими глазками-щёлочками.

И тогда я увидела, как на лице Архипа, на этом обычно суровом, замкнутом лице, расцвела улыбка. Несмелая, растерянная, но такая искренняя и сияющая, что в комнате будто стало светлее. Он смотрел на дочь влюблёнными глазами.

Он даже не спрашивал, почему я ничего не сказала. Не требовал объяснений, где я была все эти месяцы. Он просто смотрел на неё и светился.

Глава 35

Мир как будто перестал существовать. Была только она, маленький, тёплый свёрточек в моих руках. Всё остальное – и Надя, застывшая у двери, и эта квартира, и семь месяцев боли, и даже ревность, которая разъедало в груди дыру – всё это испарилось.

В моих ладонях лежала моя дочь.

Мозг, за секунду до этого разрывавшийся от противоречий – шока, гнева, непонимания, – теперь работал с кристальной ясностью, только на одну задачу: держать правильно. Не сжать. Не уронить. Чувствовать её вес, её дыхание, биение её крошечного сердца сквозь тонкую ткань распашонки.

Она смотрела на меня. И пусть все врачи мира утверждают, что дети первые недели ничего не видят, я был уверен, что она смотрит на меня. Серьёзно нахмурив бровки, с осуждением. И в её взгляде я видел укор, словно она говорила: Эй, папа, ты бессовестный. Почему опоздал на моё рождение?

К моему стыду, рождению Стёпы я так не радовался, как этой маленькой принцессе.

– Мия, – прошептал я.

Мы с Надей выбирали его в те счастливые вечера, когда лежали, обнявшись, и мечтали о ещё одном малыше.

«Мия. Как музыка», – сказала тогда Надя. И я согласился.

А потом… потом всё полетело в тартарары. И я думал, это имя навсегда останется лишь эхом в пустоте.

А теперь она здесь. И имя её – Мия.

Я поднял голову, встретился взглядом с Надей. Она стояла, прижавшись к косяку, руки скрещены на груди в защитном жесте. Лицо бледное, глаза огромные, полные слёз, которые она отчаянно сдерживала. В них читалось всё: страх, усталость, обида, и какая-то бездонная, щемящая грусть. Но главное в нём не было того ледяного отчуждения, к которому я привык за эти месяцы.

И в этот момент до меня, наконец, дошло. Всё. Полная картина.

Она выносила и родила нашего ребёнка. Хотя могла избавиться. Она пряталась от меня. Потому что… потому что я был последним человеком, которому она могла доверить такую новость. Потому что я уже однажды всё разрушил. Потому что она боялась. Боялась моей реакции, давления. Боялась, что я снова причиню боль.

Груз этой мысли обрушился на меня, придавив своей тяжестью.

Мия пошевелилась, издала тихое, недовольное кряхтение. Инстинктивно я прижал её чуть ближе к груди, начал слегка покачивать. Она сразу утихла, уткнувшись носиком в предплечье. Это простое, естественное движение вызвало новый взрыв чувств внутри – щемящую нежность.

– Архип, – почти беззвучно прошептала Надя. – Тебе пора.

Я понял, что она права. Но мысль о том, чтобы уйти отсюда, оставить их снова, причиняла физическую боль. Будто стоит мне выйти из квартиры и я снова погружусь в темноту.

– Надя… – начал я, глядя на дочь, а не на неё, боясь встретить в её глазах отказ. – Разреши… ну, побыть ещё с детьми. Я не буду мешать. Просто… не могу уйти прямо сейчас.

– Архип, нет, – Надя была, как всегда, неумолима. – Я не готова.

Я уже открыл рот, чтобы возразить, умолять, найти хоть какие-то слова, но этот момент в дверном проёме показалась маленькая фигурка в пижаме с машинками. Стёпа. Он протёр сонные глаза, посмотрел на маму, потом на меня, и шагнул мне навстречу.

– Папа! Ты приехал! – он обнял мою ногу.

Всё внутри перевернулось. Я осторожно уложил Мию обратно в колыбельку. Она сморщилась, но не заплакала. Освободив руки, я наклонился и поднял сына. Стёпа обвил мою шею ручками и прижался щекой к щеке.

– Папочка, ты останешься?

Надя застыла, её взгляд метался между мной, сыном и дочерью.

– Архип, – позвала она. – Давай выйдем из комнаты, Мия спит. Стёпа, папа… папа ненадолго.

Мы вышли в коридор. Надя показала жестом, чтобы я следовал за ней.

– Ты… будешь кофе? Или чай?

– Кофе. Пожалуйста, – ответил я, всё ещё держа на руках прилипшего ко мне Стёпу.

Кухня была маленькой, уютной. Надя всегда умела создать уют, раньше я это принимал как должное, а теперь осознал это её необычное умение, её талант. Она налила кофе, поставила кружку на стол передо мной. Я усадил Стёпу на колени. Он тут же начал ёрзать, лезть обниматься, рассказывать про садик и машинки. Я обнял его, прижимая к себе, впитывая каждое его движение, каждый звук.

Надя села напротив. Между нами повисла неловкая тишина, которую я так хорошо знал по нашим последним разговорам по телефону. Раньше я бы просто сидел и терпел её, прячась в молчании, как в броне. Но сейчас я понимал – эта броня меня погубила. Молчанием я потерял жену. Молчанием я пропустил рождение дочери. Если я хочу хоть какого-то шанса, нужно говорить. Даже если слова будут дурацкими, неуместными.

– Как… как у тебя дела? – выдавил я из себя наконец.

Надя пожала плечами, не глядя на меня, разглядывая узор на столешнице.

– Нормально. Как обычно. Всё вроде… нормально. – Потом, будто вспомнив о светских условностях, добавила: – А у тебя?

– Всё хорошо, – так же автоматически начал было я, но тут же поймал себя. Ложь. Всё было хуже некуда, пока полчаса назад я не узнал о Мии. Я должен быть честным с ней.

– Артём… мы с ним дело небольшое дело открыли. Котельные ставим, обслуживаем. Работа идёт. Деньги есть.

Я сделал паузу, глотнул кофе.

– Надя… тебе… хватает того, что я присылаю?

Она кивнула, наконец подняв на меня взгляд. В нём была привычная настороженность.

– Хватает. Спасибо. Я… я тоже работаю. Вяжу на заказ. Пледы, детские вещи. Всё нормально с финансами.

– Это хорошо, – пробормотал я, и снова наступило молчание, которое давило сильнее, чем любая физическая нагрузка. Нужно было говорить дальше. Ломать эту стену.

– А как… – в этот раз начала Надя. – Как рана? Беспокоит?

Вопрос застал врасплох. Я непроизвольно положил ладонь на грудь, туда, где под кожей и мышцами всё ещё ныло, напоминая о том дне.

– Уже лучше. Почти не беспокоит. Только когда устану сильно.

Я хотел добавить что-то, но в этот момент Стёпа, снова хотел залезть ко мне на колени, его маленькая ручка дёрнулась к столу и смахнула мою кружку.

Всё произошло мгновенно. Горячий кофе хлынул мне прямо на живот, пропитывая тонкую ткань футболки. Первым делом я отдёрнул Стёпу, чтобы на него не попало. Потом вскочил от неожиданности и резкого жжения.

– Стёпа! – в ужасе вскрикнула Надя вскакивая. Убедившись, что с сыном всё нормально, она перевела взгляд на меня.

– Архип, быстро, снимай! Горячо же!

Боль была острой, но не сильной – кофе успел немного остыть. Я послушно схватился за подол футболки и одним резким движением стянул её через голову.

И Надя издала короткий, сдавленный звук, похожий на стон. Я поднял на неё взгляд. Она стояла, застыв, её глаза были прикованы к моей груди. Не к красному пятну от кофе на животе. А выше. К тому, что было на груди.

Я сам почти забыл, как это выглядит со стороны. За месяцы я привык к своим шрамам. Они были частью меня, как зарубки на прикладе. Но сейчас, под её взглядом, полным чистого, неподдельного ужаса, я увидел их заново. Уродливый, рваный кратер под ключицей, где вошёл осколок. Длинная, грубая линия от грудной кости почти до подреберья – след операции, когда меня вскрывали, чтобы достать то, что чуть не доконало. И ещё несколько меньших, но не менее отталкивающих отметин.

– Боже… Архип… – прошептала она, и её рука сама потянулась ко мне, но замерла в воздухе, не решаясь прикоснуться.

Глава 36

Это было страшнее любой картины, которую могло нарисовать воображение. Хуже, чем все мои ночные кошмары о войне, которые мучили меня, пока он был там.

Его грудь... Я думала, знаю, что такое шрамы. У Стёпы был шрам на коленке после падения. У меня – шрам, когда в детстве распорола ногу, когда спрыгнула с крыльца прямо на осколок от бутылки. Но шрамы Архипа... это было нечто иное. Это была не просто отметина. Я почти физически почувствовала, как вонзился тот осколок, разрывая плоть, кость, жизнь. Длинный, грубый, багровый шов, будто его грудь буквально разрезали пополам и сшили обратно. И ещё, ещё...

Я не могла дышать, ничего не могла сказать. Да и что сказать? Мне жаль? Прости, что меня не было рядом, когда тебя с того света доставали?

Рука сама потянулась, чтобы коснуться, убедиться, что это действительно реально, но остановилась в сантиметре от кожи. Я боялась прикоснуться.Боялась, что это прикосновение может для него что-то значить. Я помнила, как он не любил, когда его жалели. Но взять себя в руки было непросто.

– Боже... Архип... – из груди вырвался сдавленный стон. – Это всё... ужасно.

Он стоял, неподвижный, полуобнажённый и смотрел на меня.

– Всё не так плохо. Это просто выглядит так, – он ещё пытался меня успокоить.

Я вспомнила то утро. Звонок Артёма. Его сдавленный, чужой голос: «Надь, его подбили. Тяжело. Летят в Москву». Я вспомнила холодный ужас, парализовавший всё тело. Вспомнила ту больничную палату, его бледное, обезображенное болью лицо под кислородной маской, и Марину, держащую его руку. Тогда я видела только её. Видела только его предательство. А его раны, его боль были для меня частью кошмара, который он навлёк на себя сам.

Но теперь я поняла, что не знала ровным счётом ничего. Не знала, через какой ад ему пришлось пройти, чтобы просто выжить. Мне в голову не приходило, что рана могла быть настолько ужасна. Я гнала эти мысли подальше от себя и была слишком поглощена своей болью и своей обидой.

– У тебя есть чем прикрыться? – вопрос Архипа вырвал меня из воспоминаний.

– Только если плед, – ответила я после минутной заминки. – Мужской одежды у меня нет.

Архип кивнул. Я вышла из кухни. В зале, накинутый на подлокотник дивана, лежал связанный мной плед. Я вернулась на кухню и молча протянула ему плед. Он взял и накинул на плечи, тщательно прикрывая шрам. У меня снова защемило сердце.

– Ещё кофе? – спросила я

– Спасибо, – пробормотал он.

Я села напротив, поставила перед ним кружку. Молчание снова повисло в воздухе, но теперь оно было другим. Оно было заполнено невысказанными вопросами.

– Архип… – начала я неуверенно. – Расскажи, как это произошло.

Он вздрогнул. Его пальцы сжались вокруг кружки.

– Что рассказывать? Попал под обстрел. Всё.

– Но… как тебя нашли? Как доставили? – я не отступала, хотя видела, как напряглись его плечи.

– Свои подобрали. Потом операция в полевом, потом в Москву перевезли.

Каждое слово давалось ему с усилием, он выдавливал их короткими, рублеными фразами. Я помнила его старую привычку – замкнуться, отмахнуться, если тема была неприятна. Обычно он бы уже сказал: «Надя, отстань. Не хочу говорить». Но сейчас… сейчас он терпел. Отвечал. Пусть и сквозь зубы.

– А реабилитация как прошла? – вопрос вылетел сам собой, хоть я и пыталась задавить его в себе.

Он резко поднял на меня взгляд. В глазах мелькнуло раздражение, но она тут же погасла, сменившись усталостью.

– Давай не будем об этом. Уже всё позади. Я чувствую себя прекрасно. Не надо меня жалеть. Пожалуйста.

Жалость. Да, мне было его жалко. И он, как всегда, почувствовал это. Я сжала губы, опустила взгляд на свои руки, на тонкую светлую полоску от обручального кольца, она до сих пор ещё была видна.

В тишине кухни часы тикали громко, отсчитывая секунды.

– Надя, прости, – тут же отозвался Архип. – Не хотел, чтобы это прозвучало грубо. Мне просто… мне не хочется об этом говорить. Лучше ты расскажи о себе. О том, как прошла беременность. И роды.

Он сменил тему. Не стал углубляться в ссору. Просто… перевёл разговор. И в это было что-то новое. Я вздохнула. Говорить о себе, о Мие…об этом говорить не хотелось, но я чувствовала, что мне необходимо с ним поговорить.

Я рассказала про утреннюю тошноту, которую скрывала от всех, про страх, про решение оставить ребёнка. Потом слова полились сами – про помощь Оксаны, про то, как я уволилась и стала вязать на заказ, про переезд в эту квартиру, про УЗИ. Я говорила о страхе преждевременных родов, о том, как боялась, что не справлюсь одна.

Архип слушал. Не перебивал. Сидел, укутанный в плед, и смотрел в стол, иногда поднимал на меня, но снова опускал.

Я рассказала про роды. Коротко.

– Всё прошло хорошо. Быстро. Мия родилась здоровой.

Не стала говорить про панику в предродовой, когда рядом не было никого, кто бы держал за руку. Про слёзы облегчения и одиночества, когда впервые приложила её к груди.

Два часа пролетели очень быстро. Часы на кухне показывали уже двенадцать, а мы всё сидели. Говорили. Не как враги. Не как бывшие супруги. Почти как… друзья. Двое людей, которых связала общая большая история, общие дети и пропасть взаимных обид.

Я встала, понимая, что уже поздно.

– Надо Стёпу спать укладывать.

Он кивнул, тоже поднялся. Плед сполз с его плеча, и он машинально поправил его.

– Сам себе расстелишь диван? – спросила я, направляясь в зал. И тут же, спохватившись, добавила: – Или… если тебе сложно, я сама всё сделаю, как только Стёпу уложу.

Он резко посмотрел на меня.

– Я могу сам, – буркнул он. – Я не инвалид.

Старый Архип. Гордый, не терпящий снисхождения. Но сейчас эта вспышка почти обрадовала меня.

Я не удержалась.

– Но ведь тебя списали. Значит, всё не так хорошо, как ты говоришь.

Его взгляд смягчился.

– У меня всё отлично, Надя. Не переживай.

Я просто кивнула не споря.

– Чистое постельное в шкафу на верхней полке. Подушка в диване.

И, взяв за руку сонного Стёпу, который уже клевал носом, повела его в ванную.

Глава 37

Я ворочалась на кровати, то на бок, то на спину, пытаясь найти удобное положение для ещё не до конца зажившего тела после родов. Но дело было даже не в физическом дискомфорте. В голове гудело. Перед глазами всё ещё стояли то его шрамы, то его лицо, когда он смотрел на Мию.

Из гостиной периодически доносился тихий скрип дивана. Архип тоже не спал. Ворочался. Думал. О чём? О дочери? О нас?

Мия завозилась, закряхтела, потом залилась требовательным плачем. Я поднялась, взяла её, села в кресло у окна и начала кормить. В темноте, под мерцание уличного фонаря за окном, этот ритуал был почти медитативным. Но сегодня и он не успокаивал.

Уложив снова заснувшую Мию, я попыталась снова уснуть. Закрыла глаза. Мозг тут же услужливо выдал картинку: его руки, как он держал бережно Мию. Его лицо с искренней радостью, когда он смотрел на малышку. Архип изменился. Достаточно было вспомнить, каким он был, когда родился Стёпа. Никаких слёз в глазах или трогательных речей. Он всегда был замкнутым. И я в принципе к этому относилась нормально. У меня папа таким был. Безэмоциональным. Мужчина-кремень, который слёзы считает слабостью, так же как и любые сюсюканья. Я не раз слышала, что девушки выбирают себе в мужья мужчин, похожих на отцов. В нас это заложено на бессознательном уровне. И мне даже нравилось, что Архип такой. Но сейчас, после всего, что произошло, а времени у меня было достаточно, чтобы обдумать всё, я видела, что такой Архип мне нравится намного больше. Теперь я хотя бы понимала о чём он думает. Будто, это ранение не только грудь его повредило, но и защитную невидимую броню, которой он так умело всегда прикрывался.

Я вздохнула. В очередной раз закрыла глаза. Ведь опять буду, как пельмень днём ходить. А у меня итак заказы горели.

«Хватит», – мысленно приказала я себе. Но не вышло.

Проснулся Стёпа, заплакал, что хочет в туалет. Я повела его, уложила обратно, он попросил полежать с ним. Я легла на край его кроватки, обняв его маленькое тёплое тельце. Это на пару минут приглушило беспокойные мысли. Как только его дыхание стало ровным, я перебралась на свою кровать. Сна ни в одном глазу не было.

Часы на тумбочке светились зловещим зелёным: 02:47. А волнение всё нарастало. Волнение от чего то, что я сама не могла понять. Как будто ждёшь чего-то хорошего. Чтобы немного успокоиться, я встала, решила сходить на кухню за водой. Несколько глотков воды должны были помочь немного приглушить беспокойство.

Я на цыпочках вышла в коридор. В гостиной было тихо. Надеясь, что он, наконец, уснул, я приоткрыла дверь на кухню. И замерла на пороге.

Он сидел за столом. Лунный свет, падающий из окна, освещал его лицо и плечи. Архип сидел, подперев голову рукой, и смотрел в одну точку на стене. Сидел неподвижно.

Он вздрогнул, как только я вошла, и резко обернулся. В полумраке его лицо было усталым, но глаза блестели как-то лихорадочно. Полные той же самой гонки мыслей, что и у меня.

Мы смотрели друг на друга секунду.

– А ты… что тут сидишь? – наконец прошептала я, делая шаг вперёд и направляясь к шкафчику за стаканом.

Он медленно опустил руку на стол.

– Не спится, – ответил он так же тихо. Он смотрел, как я наливаю воду из фильтра. – А ты?

– Мия просыпалась. Потом Стёпа. Да и…– Я не стала договаривать, сделав глоток прохладной воды. Она не помогла унять внутренний жар. Я обернулась к нему, прислонившись к столешнице. – Нервничаешь?

Он усмехнулся.

– Да. Есть немного. Сегодняшний день… он перевернул всё с ног на голову. Я до сих пор не верю, что это не сон.

Я понимала его. Сама чувствовала то же самое.

– Да. Тоже не ожидала, что ты неожиданно придёшь. Я даже догадываюсь, кто тебе сказал.

– Ну да. Дядя Ваня.

Я улыбнулась. После той встречи с соседом я жила несколько дней как на иголках. Теряясь в догадках, когда же он проговорится Архипу.

Он помолчал, потом тихо сказал:

– Ты так и не спросила… про Марину, –

Воздух на кухне словно сгустился. Я замерла, сжимая стакан в руках. Нет, не спрашивала.

– И не хочу спрашивать, – выдохнула я. – Мне прекрасно живётся без знаний о ней.

Он кивнул, будто ожидал этого.

– Я понимаю. Просто хочу сказать, что в тот вечер, когда у нас с ней...

– Архип, не надо...– я перебила его. – Не хочу это слышать.

Я развернулась, чтобы поставить стакан. Когда случилась измена, мне очень хотелось разобраться, понять. Почему? А сейчас...сейчас наоборот, я боялась узнать. Я готова была даже заткнуть уши, только бы не слышать его откровений. Архип будто почувствовал это, подошёл со спины и обнял. Удерживая меня за руки.

– Надюш. Послушай. Я не помню, как спал с ней. Не помню, когда это фото сделано. Тот день-то с трудом вспоминаю. Выжили. Вернулись в часть...я пил и мне казалось, не пьянел. Всё перед глазами стояло. Ребята...их голоса...кровь...много крови...И я пил. Хотел всё забыть. А утром с ней проснулся. Я должен был тебе сразу сказать, когда она позвонила. Но не мог. Думал, что же я за офицер такой, который сам не помнит, что делает.

Он шептал хрипло. С надрывом, словно на исповеди перед священником. Его слова так больно снова рвали сердце и душу. Я ведь смирилась. Обещала себе больше не переживать из-за этого. Но его руки, объятия, его тепло, будто растопили сердце.

– Даже если ты меня не простишь. Я просто хочу сказать, что люблю тебя.

– Архип...– голос сорвался. – Хватит. Не рви мне душу, – прошептала, и заставила себя развернуться, чтобы прекратить его исповедь.

– Мне необходимо время. Понимаешь?

– Понимаю.

– Ты сделал мне больно. И морально, и физически, когда насильно взял меня.

Архип смотрел на меня и как будто не дышал.

– Надя, я ненавижу себя за это.

– Вот и я ненавидела тебя. Поэтому не дави на меня. Не заставляй тебя снова выгонять. Хочешь быть рядом, просто не вспоминай прошлое. Когда-то мне нужна была правда и твои извинения. А сейчас нет.

Наступила тишина.

– Иди ложись, Архип, – добавила я. – Утром будем думать. А сейчас… нам нужно поспать хоть немного.

Он провёл пальцем по моей щеке. Я только заметила, что плачу.

– Хорошо.

Он ещё постоял, обнимая меня за талию. Его руки жгли сквозь ткань. Наконец, он выпустил меня, и отступил назад. Несколько секунд ещё постоял, не сводя с меня взгляда, будто ждал, что я передумаю.

– Спокойной ночи, Надя.

– Доброй ночи.

В спальню вернулась через несколько минут. Легла и сразу уснула.

Мне снился Архип, война, снова Марина, которая постоянно тянула ко мне свои когтистые руки и больше напоминала ведьму, чем девушку. Но впервые за всё время я не убегала от неё и не пряталась от страха. Я была вооружена и опасна, и теперь Марина бежала в ужасе от меня.