Текст книги "Жена офицера. Цена его чести (СИ)"

Автор книги: Чарли Ви

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)

Жена офицера. Цена его чести
Чарли Ви

Глава 1

– Ну и где мой герой! – раздался радостный, чуть хрипловатый голос свекрови. Она только вошла в наш дом и уже шарила глазами по сторонам, расстёгивая на ходу мокрое осеннее пальто.

Я стояла на пороге кухни, сжимая в руке полотенце, которым только что вытирала тарелку. Сердце радостно затрепетало от радости, от привычной тревоги, от всего сразу.

Герой. Да, мой муж был героем. Для всех. Для своей матери, для его брата с семьёй, толпившейся в прихожей, для сестры, которая сейчас снимала куртку с сонной дочки.

Для всей этой шумной, родной компании, для нашего небольшого мира Архип был настоящим героем.

А для меня он был моим Архипом. Мужем, которого я не видела уже полгода.

– Вон он, мам, – я кивнула в сторону стола, где он сидел, такой огромный и немного неуместный в уютном интерьере нашей гостиной.

Когда он приехал два дня назад, я вообще его с трудом узнала. Заросший бородой, в военной форме, стал ещё шире в плечах, хотя и так был немаленький. Сейчас он уже успел побриться и выглядел помолодевшим и отдохнувшим.

Свекровь бросилась к нему, обнимая его могучие плечи, прижимаясь к щеке, и что-то причитая сквозь слёзы. Он встал, приняв её объятия, улыбаясь той сдержанной, немного усталой улыбкой, которая появилась у него после возвращения. Я наблюдала за этой сценой, и в груди щемило от грусти и радости одновременно, ведь в отпуск он приехал всего на две недели. Он всегда был сильным, непробиваемым, моей опорой.

Я поймала его взгляд и улыбнулась. Он ответил кивком, и его ладонь на мгновение легла поверх моей – короткое, твёрдое прикосновение, которого мне не хватало все эти бесконечные месяцы.

А потом мой взгляд упал на Стёпу. Наш трёхлетний сын, рождённый за месяц до того, как его отца забрали на эту проклятую войну, сидел на коленях у тёти и смотрел на незнакомого дядю большими, испуганными глазами. Он сжимал в руке игрушечный грузовик, словно ища в нём защиту. Архип пытался поймать его взгляд, подмигнуть, но Стёпа лишь глубже зарывался в плечо тётки.

Я вздохнула, отложила полотенце и подошла к ним. – Давайте я его заберу, к девочкам в зал отнесу, – тихо сказала я, забирая сына. Он тут же обвил мою шею маленькими ручками, прижался. – Пойдём к ребятам, а то тут взрослые разговаривают.

Стёпа согласился кивком. Он был таким же молчуном, как и его отец. В свои три года говорил только по делу и если вдруг очень чего-то захотелось.

В зале уже вовсю хозяйничали племянники. Две девочки-подростка, дочери сестры Архипа, с визгом гоняли машинки. Я поставила Стёпу на ноги, и он, немного постояв в нерешительности, робко потянулся к яркому пластиковому экскаватору. Девочки тут же окружили его, начали что-то оживлённо рассказывать.

Из моей сумки, оставленной на стуле в прихожей, раздался мелодия телефона.

Я вздрогнула. Незнакомый номер.

Я никогда не беру незнакомые номера – наслушалась историй о мошенниках. И сама один раз чуть не попала на развод, когда мне начали рассказывать про заблокированную карту, которую срочно надо разблокировать.

Но этот номер звонил уже раз десять подряд, с упорством, граничащим с одержимостью.

«Может, что-то срочное? – мелькнула тревожная мысль. – Может, из военкомата? Или по работе?»

В гостиной было шумно и душно. Щёки горели. Я прошла через коридор и мимо кухни и вышла в сени – небольшую проходную комнату между кухней и улицей, здесь было прохладно. И с наслаждением втянула прохладный воздух, который пах свежей древесиной.

– Алло? – сказала я, прижимая трубку к уху, чтобы заглушить доносившийся из дома гомон.

В ответ послышался женский голос. Молодой, уверенный, немного дрожащий от волнения. – Это Надежда? – Да, я вас слушаю, – ответила я, не знаю почему, но внутри всё похолодело. – Я к вам по поводу Архипа. Он вам, наверное, ничего не говорил... – голос в трубке сделал небольшую, театральную паузу. – Но я считаю, что вы должны знать. Меня зовут Марина. Я люблю вашего мужа. И когда он вернётся в часть, я буду рядом с ним. Всегда. И больше не отпущу

Глава 2

Голос этой женщины, Марины, звучал так убедительно, так уверенно, что по спине пронеслась ледяная дрожь. Я не могла поверить, что мой муж, мой надёжный Архип, который был всегда честен со мной, с друзьями, вдруг оказался самым настоящим предателем.

– Вы врёте, – выдавила я хрипло, не своим голосом, из-за того, что горло сжало спазмом. – Я вам не верю. Вы может и любите его, но чтобы он предал меня и своего сына...это что-то из ряда фантастики.

– Хорошо, – она не смутилась ни на секунду, её голос оставался спокойным и даже немного снисходительным. – У него родинка, в самом паху, над...вы сами понимаете над чем. Формой похожа на треугольник. И шрам под левым коленом, от осколка, длинный, белый, как молния. Ещё хотите подробностей?

Из меня будто весь воздух выдавили. Я выдохнула, а вдохнуть не могла. Эти детали... их не мог знать никто, кроме меня. И врачей. Родинка, которую я целовала в порыве нежности. Шрам, который зашивали в полевом госпитале, и о котором он сам рассказывал скупо, сквозь зубы. Теперь об этом знала какая-то посторонняя женщина.

Мозг отказывался верить. И искал оправдание. Да, точно. Он же недавно лежал в госпитале из-за ожога.

– Не так уж сложно увидеть у мужчины шрам под коленом.

– Не верите? Хотите фото вышлю.

– Высылайте, – прошептала я, чувствуя, как пол уходит из-под ног, а пальцы холодеют. Я и верила и не верила.

– Как скажете.

Я убрала телефон от уха, дрожащими, почти одеревеневшими пальцами включила громкую связь и открыла сообщение.

Первое фото: Архип в своей офицерской форме, в каком-то казённом помещении с голыми белыми стенами, обнимал за плечи молодую, темноволосую женщину в медицинском халате. Она улыбалась в камеру, прижимаясь к нему. У меня дико защемило сердце, но мозг, отчаянно цепляясь за последние остатки надежды, искал оправдание.

– Это... ничего не значит, – сказала я, больше для себя, чем для неё, голос срывался на шепот. – Он мог просто... обнять вас. Позировать для фото. Всё бывает...

– Ох, милая, – послышался в трубке снисходительный, почти жалостливый тон, от которого стало тошно. – Ну, держитесь тогда.

Пришло второе фото. Я открыла его.

На снимке была та же женщина. На ней была лишь короткая белая шёлковая сорочка, с одного плеча соскользнула бретелька, обнажив гладкую кожу. Она полулежала на какой-то кровати, опираясь спиной на голую грудь Архипа. Он сидел позади неё, его мощные, знакомые до слёз руки обнимали её за талию, ладони лежали на её животе. Он не улыбался, но его лицо было расслабленным, умиротворённым, взгляд прищурен, губы чуть тронуты тенью улыбки – таким он бывал только после близости, в те редкие минуты полного покоя.

Таким я его знала. Таким он был только со мной. Точнее, я так думала.

Вот он – неопровержимый, чудовищный доказательство. И я узнала в его лице то самое выражение, которое видела тысячу раз – выражение глубокого удовлетворения после близости. Только теперь оно было обращено не ко мне.

– Ну что, теперь верите? – раздался голос Марины.

Я не успела ответить, не смогла бы выжать из себя ни звука. Дверь из дома резко открылась, впустив в сени волну шума, смеха, смесь запахов духов, еды и алкоголя. На пороге, подсвеченный светом из гостиной, стоял Архип.

– Надь, ты где? Там пирог остывает, мама спрашивает... – он начал было улыбаться своей обычной, немного сдержанной улыбкой, но, увидев моё лицо, застыл.

Улыбка потухла, сменившись настороженностью, а затем и тенью беспокойства. Его взгляд, острый, командирский, мгновенно метнулся на телефон в моей дрожащей руке, из которого всё ещё доносился женский голос.

– ...поэтому я вас очень прошу, отпустите его навсегда. Он меня любит, а вас просто бросить не может, потому что вы сами знаете, какой он ответственный, как он чувствует долг...

Лицо Архипа исказилось. Брови грозно сдвинулись в одну линию, между ними залегла глубокая складка, желваки на скулах заиграли, сжимаясь и разжимаясь.

Он резко шагнул вперёд и грубо выхватил у меня телефон, его пальцы на мгновение сомкнулись на моём запястье, больно.

– Пошла на хуй! – прорычал он в трубку таким низким, хриплым тоном, каким, должно быть, командовал в бою. Без эмоций, только холодная, уничтожающая ярость. Отключил звонок и сунул его себе в карман брюк.

Наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь моим прерывистым, сдавленным дыханием и гулким стуком крови в висках.

– Что... что это было, Архип? – голос мой дрожал, но я изо всех сил пыталась держаться, выпрямив спину. – Объясни мне. Сейчас же. Кто она?

– Никто, – он прошипел, сжав губы в тонкую белую полоску, он смотрел мне в глаза диким взглядом, за которым я не узнавал своего мужа. – Просто не обращай внимания.

– Не обращать внимания? – я повысила голос, в нём зазвучали истеричные нотки, которые я и сама ненавидела. – Архип, кто эта женщина, которая звонит твоей жене и шлёт мне фото, где ты... где ты с ней... голый! Кто она?

– Не ори! – он резко одёрнул меня, бросая тревожный взгляд на закрытую дверь в дом. – Услышат! Гости! Потом поговорим! Не сейчас!

Он развернулся и, отшвырнув ногой дверь, ведущую на улицу, вышел в холодную ноябрьскую темноту. Дверь с грохотом захлопнулась, и я почувствовала, как дрогнули стены.

Я осталась одна в полумраке сеней. Руки бессильно повисли вдоль тела, как плети. Ноги вдруг стали ватными, подкосились, и я медленно, как в тяжёлом сне, сползла по грубой, шершавой деревянной стене на холодный пол.

И что теперь? Что дальше делать? Я пока не знала.

Глава 3

Я сидела на холодном полу в сенях, прижавшись лбом к шершавым, прохладным доскам стены. Внутри была пустота, такая огромная, что, казалось, она вот-вот проглотит меня целиком. Слёз не было – только оглушительный звон в ушах и ледяное оцепенение во всём теле.

Внезапно дверь распахнулась, впустив яркий свет и звонкий голосок племяшки. – Тётя Надя! Ты тут? Стёпа плачет, не успокоить не можем!

Я резко подняла голову. Племянница, восьмилетняя Лиза, смотрела на меня круглыми глазами, полными детской тревоги. Мой сын. Плачет.

Инстинкт оказался сильнее всей боли. Я заставила себя встать, отряхнула ладони о платье, провела рукой по лицу, смахивая несуществующие слёзы. – Иду, – голос прозвучал немного хрипло. – Просто... вышла подышать.

Я вошла в дом, надела привычную маску благополучия. Шум, смех, музыка – всё это обрушилось на меня, но теперь казалось фальшивым и далёким. В зале, залитый слезами, стоял мой Стёпа. Он упал, ударился коленкой, и теперь его маленькое личико было искажено обидой.

– Мамочка... – плакал он, протягивая ко мне ручки.

Я подхватила его, прижала к себе, уткнулась носом в его шелковистые волосы. Его тёплое, мягкое тельце стало моим якорем в этом внезапно перевернувшемся мире. – Ничего, солнышко, ничего страшного, – шептала я, качая его на руках. – Вот, смотри, уже не болит.

Я улыбалась. Я говорила что-то смешное племянницам. Я даже рассмеялась вместе со всеми за столом, когда шутил его брат. Я отрезала всем по куску пирога, разливала чай. Я была образцовой хозяйкой, любящей матерью и счастливой женой, вернувшегося героя. Никто не должен был увидеть мою боль. Никто.

Каждая минута тянулась как час. Смех гостей резал слух, их заботливые взгляды – жгли. Я ловила на себе взгляд Архипа – тяжёлый, полный мрачного ожидания. Он почти не говорил, сидел, уставившись в свою тарелку, и лишь изредка вставлял односложные реплики.

Наконец, мучительный вечер подошёл к концу. Поцелуи, объятия, обещания созвониться. Дверь закрылась за последним гостем. В доме воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием Стёпы, уснувшего у меня на руках.

Архип сидел за опустевшим столом, уставившись в телевизор на стене. В его прямой спине читалась несгибаемая воля, вот только почему-то она прогнулась перед чьей-то женской юбкой. Это было больно.

Я медленно подошла к столу, не выпуская сына из объятий. Его сонное дыхание было единственным, что согревало лёд внутри меня.

Тишина становилась невыносимой.

– Ну, – прошептала я. – Теперь, когда все ушли... теперь ты можешь мне всё объяснить?

Я смотрела на него, ожидая оправданий, лжи, может, даже мольбы. Но он медленно поднял на меня взгляд, и в его глазах не было ни раскаяния, ни злобы. Только усталость.

– А нечего здесь объяснять, – ответил он. – Сама всё видела.

Он поднялся из-за стола, подошёл ко мне и попытался взять Стёпу на руки. Но я не отдала.

– Не смей его трогать, – прошипела я.

– С ума не сходи. Успокойся. Было и прошло. Дай сюда сына.

Он потянул сына ещё сильнее, и мне пришлось его выпустить, чтобы не сделать ему больно.

– Архип! И это всё, что ты можешь мне сказать.

Я не могла поверить в то, что слышала. «Было и прошло». Эти слова были такие чудовищные в своей простоте. Он взял Стёпу на руки, и сын, потревоженный, кряхтя, прижался к его плечу, во сне чувствуя родную опору.

– Архип, – голос мой сорвался, превратившись в шёпот, полный недоумения и нарастающей ярости. – И это всё? «Было и прошло»? Ты обманывал меня все эти месяцы, пока я тут одна с ребёнком была, пока боялась за тебя каждую секунду! А эта... эта стерва звонит мне в мой же дом и... Ты даже извиниться не собираешься?

Он, не глядя на меня, понёс сына в его комнату. Я шла за ним по пятам, как тень, сжав кулаки.

Уложил Стёпу в кроватку и поправил одеяло. Его движения были такими же нежными, какими были всегда с сыном. Эта обыденность сводила с ума.

Он вышел из детской и прошёл на кухню, к раковине, налил себе стакан воды и выпил залпом. Стоял ко мне спиной. Его широкая, знакомая до боли спина, за которую я всегда могла спрятаться от всех бед. Теперь она казалась мне каменной стеной, возведённой между нами.

– Архип!

– Что ты хочешь услышать? Что я виноват? Ну, виноват. Что я сволочь? Согласен. Что я тебя предал? Предал. Ты теперь всё знаешь. Какой смысл в этих разговорах? – бросил он через плечо.

– Какой смысл? – я повторила, у меня вырвался нервный смешок. – Ты серьёзно? А наш брак? А наша семья? Что, по-твоему, теперь будет? Ты сказал «виноват» и всё на этом закончилось? Я должна просто забыть?

Он, наконец, повернулся. Его лицо было маской. Ни боли, ни сожаления. Лишь бесстрастное командирское спокойствие, которое появлялось у него в самые кризисные моменты.

– Нет, – коротко бросил он. – Не должна. Ты можешь делать что угодно. Кричать. Плакать. Уйти. Даже подать на развод. Но у меня осталось десять дней отпуска. И если ты сделаешь вид, что ничего не видела, и тогда мы проведём эти дни, как семья. спокойно и тихо. Решай. Но я не буду ползать перед тобой на коленях и вымаливать прощение. Что было, то было. Я не могу это изменить.

Я смотрела на него и неожиданно поняла, что не знаю этого человека. Совсем не знаю. Он изменился за три года. Стал равнодушным и жёстким.

– Убирайся, – прошептала я. – Что? – Убирайся из моей спальни. Сегодня ты спишь на диване. Я не могу...спать с тобой, зная, что ты был с другой.

Глава 4

(Архип)

Тишина.

Она оглушала. После грохота «Градов» и вечного гула генераторов эта мирная, домашняя тишина давила на уши. Я лежал на диване, заложив руки за голову, и смотрел в потолок. В темноте проступали знакомые трещинки – я знал каждую. Этот дом, этот диван… но чувствовал себя чужим. Как будто провалился куда-то, откуда уже нет возврата.

«Идиот. Конченый идиот».

Мысль стучала в голове, давила на виски. Никаких оправданий.

Есть только факт: я предал Надю.

Единственную женщину, которая всегда ждала. Которая растила моего сына одна. Мой надёжный тыл. И я её подвёл.

А всё началось с какой-то ерунды. Пулевое ранение, сквозное, руку немного задело. Ничего серьёзного. Этот новенький, Алёша, подставился, я его тянул, а сам поймал шальную. Вернулся в расположение, пошёл в санчасть – перевязаться.

И там она была. Марина. Новая медсестра. Не из робких, видно сразу. Руки твёрдые, взгляд прямой. Перевязывала молча, а потом как-то само собой разговорились. Ни о чём, так… Но там жизнь по-другому воспринимается. Ты не строишь планов, живёшь одним и днём. Ценишь, конечно, то, что есть там в обычном мире, только кажется, будто они в параллельной вселенной находятся.

Я ведь помнил о Наде. О Стёпе. Каждый день. Они были той нитью, что заставляла меня держаться и не сходить с ума в этой мясорубке. Я даже их фото показывал Марине на следующий день. На телефоне на заставке всегда стоит – Надя смеётся, Стёпа тянет к объективу ручонки.

– Моя семья, – сказал я тогда чётко, чтобы не было вопросов.

Она тогда просто кивнула. А потом рассказала, что никого у неё нет. Муж, контрактник, погиб два года назад. Детей не успели сделать. Даже забеременеть не успела, о чём сильно жалела.

– Будь у меня ребёнок, – сказала, – ни за что сюда бы не приехала.

Да, я знаю это чувство, когда пустоту внутри себя пытаешься заткнуть работой на износ. Я понимал её одиночество. Оно было таким же острым, как и моё, несмотря на семью.

А потом она сама пришла ко мне в блиндаж. Проверить рану, сказала. И я сначала отказывался, мол, слишком много внимания какой-то царапине, потом всё-таки разрешил. Упёртая, потому что.

Стояла рядом, аккуратно перевязала, от неё пахло спиртом и простым незамысловатым запахом мыла или геля.

Потом вдруг подняла на меня глаза – серые, слишком взрослые для её лет – и быстро, несмело чмокнула в губы. И сразу отпрянула, смутилась.

Надо было сразу остановить. Жёстко. По уставу. Но я увидел в её глазах страх, какую-то потерянность, что и у многих здесь… и пожалел.

Чёрт подери, пожалел! Не стал грубить, просто сказал:

– Марина, лучше не надо. У меня жена, сын. Сама знаешь.

– Никто ведь не узнает. Знаешь такое стихотворение «Человеку нужен человек».

Я покачал головой.

– Не знаю. Не до стихотворений здесь.

– Просто тепла не хватает, – пробормотала она, и взгляд потух. Вся сжалась. Жалко её стало. Опять.

А дальше – понеслось. Без клятв, без обещаний. Просто тепло живого человека в этом аду. Простая, животная близость как способ забыться. Я никогда не говорил ей «люблю». И она не спрашивала. Казалось, мы оба понимали – это просто передышка. Обманка.

А теперь я здесь. Лежу на диване в своём доме и слышу, как за стеной плачет моя жена. Та, ради которой я терпел всё это. Та, к кому рвалась душа.

Злость. Не на Надю. Не на Марину. На себя. За слабость. За то, что не смог совладать с нервами, с тоской. За то, что принёс эту грязь в свой дом.

Врать не буду. Оправдываться – тоже. Совершил ошибку – признал. Теперь буду отвечать. Как бы горько ни было.

Я лежал и слушал. Это было хуже, чем любой обстрел. За стеной – её тихие шаги. Взад-вперёд. Потом скрипнула дверь – вышла на кухню.

Сердце гулко отбивало ритм, разгоняя кровь по венам. Я знал, что должен подойти. Должен что-то сказать.

Но какие слова? «Прости»? Обычное «прости» тут не поможет. Я – предатель. Для неё. И по сути – для себя самого. Любые оправдания выглядят жалко и не вызовут ничего кроме крика, слёз и упрёков.

Надо подождать. Несколько дней. Дать ей остыть.

Но тело не слушалось разума. Я всё равно поднялся с дивана и направился по тёмному коридору, будто на автопилоте.

Она сидела за кухонным столом. В полосе лунного света из окна. В одной ночнушке, съёжившись. Руки скрещены на груди, пустым взглядом уставилась в пол. И она медленно, монотонно раскачивалась. Вперёд-назад. Вперёд-назад. Как маятник. Как заводной зомби. От этого зрелища стало физически плохо.

Я подошёл и присел перед ней на корточки, чтобы быть на уровне её глаз. Она не отреагировала. Я осторожно взял её руки. Они были ледяные, как у мертвеца. Сжал их в своих ладонях, пытаясь согреть.

– Надь… – попытался я начать, но снова замолчал.

Она медленно подняла на меня глаза. В них не было ни злобы, ни ненависти. Только пустота. Бездонная, как космос. Та самая пустота, которую я когда-то видел у бойцов, переживших слишком многое.

Я смотрел в эту пустоту и понимал, что всё. Все слова, все объяснения ничего не значат и ничего не изменят.

Я открыл рот, пытаясь выдавить из себя хоть что-то – извинение, признание вины, что угодно. Но горло будто сдавили мёртвой хваткой, язык онемел.

Моё тело объявило мне войну. Оно отказывалось выдавать фальшивые обещания и дешёвые оправдания. Оно просто молчало, разделяя с ней её боль.

– Я хочу, чтобы ты завтра же съехал, Архип, – сипло прошептала она.

– Да, ты права. Съеду, – я согласился, гася первую реакцию, вспышку возмущения и желание дать отпор. – Завтра съеду.

Я выпрямился и направился на улицу. Просто привычка весь гнев и чувства держать под контролем.

Только нужна сигарета, чтобы легче справиться было.