Текст книги "Жена офицера. Цена его чести (СИ)"
Автор книги: Чарли Ви
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)
Глава 9
(Надя)
Резкий, дикий крик разорвал ночную тишину. Я вздрогнула и села на кровати, ещё не понимая, что происходит, сердце заколотилось где-то в горле. Рядом в своей кроватке плакал испуганный Стёпа.
– Тихо, тихо, солнышко, – прошептала я, срываясь с постели и подхватывая его на руки. Он прижался ко мне, весь напряжённый, его маленькое тельце дрожало.
Из зала доносились приглушённые, жуткие звуки. Скрип половиц. Глухое бормотание. Короткий, отрывистый приказ. Я осторожно, крадучись, подошла к двери и заглянула в комнату.
Архип стоял посреди зала, освещённый полоской лунного света. Его мощная фигура была сгорблена, он неестественно присел, будто что-то искал на полу, потом резко рванулся вперёд, сделав несколько странных, скользящих движений, как будто полз по-пластунски. Потом замер и снова крикнул, уже громче, отчаяннее: «Ложись!»
Меня бросило в холодный пот. ПТСР. Я слышала про это. У дядьки после Чечни было похожее, только в пьяном угаре он ещё и за нож хватался. Его жена с детьми к нам не раз прибегала посреди ночи.
Страх сковал меня. Подходить к нему сейчас, в этом состоянии, когда он не отдаёт себе отчёта в действиях, было опасно. Я боялась не за себя – я боялась, что в припадке он может нечаянно поранит Стёпу.
Я отступила назад, покачивая сына, успокоила его, пока он не начал просто тихо хныкать. Потом посадила его в манеж, откуда он не мог выбраться, и только тогда, сжав кулаки, чтобы не выдать дрожь, снова подошла к Архипу.
Он стоял на коленях, что-то беззвучно шепча, его плечи были напряжены до предела. Он напоминал загнанного зверя, готового броситься в любой момент.
– Архип, – осторожно позвала я не приближаясь. – Архип, ты дома.
Он не реагировал. Я сделала шаг и легонько тряхнула его за плечо.
– Архип! Проснись!
Он вздрогнул, словно от удара током, и его голова резко повернулась ко мне. В глазах был дикий, неосознанный ужас, который медленно стал уступать место растерянности. Он вынырнул. Он увидел меня.
И в следующее мгновение рванулся ко мне и обнял. Он прижал меня к себе с такой силой, что мне стало нечем дышать. Его руки сомкнулись на моей спине, как стальные обручи. Я не могла пошевелиться.
– Ты здесь, – хрипло шептал мне в ухо. – Ты здесь... Я боялся... Боялся, что ты не здесь.
Он дрожал. Вся его мощная, казавшаяся такой несгибаемой фигура дрожала, как в лихорадке.
– Ты одна у меня... только ты... – он прижимался щекой к моим волосам, и его слова были обрывистыми, спутанными. – Не смогу... если с тобой что-то... не смогу...
В горле у меня встал ком. Слёзы подступили к глазам, предательские, жалостливые. Это был тот самый мужчина, которого я любила. Тот, кто был моей опорой. Сломленный, напуганный, беспомощный. И его страх был таким искренним, таким... человеческим.
Но потом я вспомнила. Вспомнила его холодные глаза сегодня днём. Его слова «было и прошло». Его грубые руки на мне и то, что он сделал. И ту женщину, что звонила мне.
Нет.
Я сделала глубокий вдох, заставив слёзы отступить. Внутри всё заледенело.
– Архип, – сказала я, взяв себя в руки, и мой голос прозвучал ровно, холодно. – Отпусти меня. Сейчас же. Ты сына напугал.
Моё ледяное спокойствие, должно быть, подействовало. Его объятия на мгновение ослабели от неожиданности. Я воспользовалась этим и резко вырвалась, отступив на несколько шагов. Он стоял передо мной, огромный и вдруг такой беспомощный, с пустыми глазами, в которых ещё плескались отголоски кошмара.
– Иди умойся, – сказала я безразлично, поворачиваясь к манежу, где хныкал Стёпа.
Я взяла Стёпу на руки, прижала к себе, чувствуя, как мелко дрожу. Но продолжала держать спину прямо.
Я не должна его прощать, напомнила себе, и решения своего не изменю. Завтра же подам на развод, а потом уеду. Сниму квартиру на неделю, раз он не хочет сам уходить, чтобы не видеть его больше, пока он не вернётся к обратно к себе в часть.
Глава 10
– Ты чего удумала? – мама стояла на пороге моей спальни, глядя на застёгнутый чемодан. Её лицо выражало смесь недоверия и тревоги. – Собираешься куда?
– А что такого? – не глядя на неё, аккуратно складывала в сумку вещи Стёпы. – У Оксаны пожить хочу. Она одна в трёхкомнатной квартире. Места хватит.
– У тебя муж приехал с войны, – возмутилась мама, – а ты... сумки собираешь! Да ты в своём уме?
Я резко выпрямилась. В висках застучало.
– Я уже тебе всё сказала, – сквозь зубы произнесла я. – Я не прощу его. Никогда. Пусть возвращается к своей второй. Они там так друг друга любят, вот пусть и живут вместе.
– Ну и дура! – резко осадила меня мама. Она сделала шаг вперёд, её глаза блестели от возмущения. – Ты хоть понимаешь, что делаешь? Мужика, который с войны вернулся, отталкиваешь! Да он... он не в себе, Надя! Ему помощь нужна, а не твои обиды!
– Помощь? – я усмехнулась. – А мне кто поможет? А мне, мама? Кто поможет забыть, как его любовница мне по телефону позвонила? Кто поможет отмыться после всей этой грязи? Я ведь его одного ждала, думала о нём, молилась, чтобы живой вернулся. А он...ему всё равно с кем и когда... – мой голос сорвался, но я тут же взяла себя в руки. – Его «не в себе» меня не касается. Я ему не психолог. А он сам сделал свой выбор. И я сделаю свой.
Я резко дёрнула молнию на чемодане.
– И не пытайся его оправдывать. Ты его мать, что ли? Ты – моя. И должна быть на моей стороне.
– Я на стороне здравого рассудка! – всплеснула она руками. – У вас ребёнок! Семья! И он... – она понизила голос, – он же ночью... кричал. Я слышала. Ему плохо, Надя!
Меня будто обдали кипятком. Вспомнилось его лицо, искажённое ужасом, его дрожь, его отчаянные объятия. И тут же – его ледяной взгляд днём. Его слова: «Было и прошло».
– Мне тоже плохо, – тихо ответила я. – И с каждым днём, что я нахожусь с ним под одной крышей, становится только хуже. Я не могу на него смотреть. Я не могу дышать с ним одним воздухом. Поэтому я уезжаю.
Я взяла сумочку со стола и чемодан.
– Скажешь ему, когда он проснётся, пусть не ищет. И не звонит.
Я прошла мимо неё, не глядя в её растерянное лицо. В прихожей я подхватила уже одетого Стёпу, который сонно тёр кулачками глаза.
– Поехали к тёте Оксане, солнышко, – прошептала я ему, целуя в макушку. – Поиграешь там.
Я вышла за дверь, не оглядываясь. Потому что знала – если обернусь и увижу мамины глаза, полные упрёка и жалости, то могу передумать. А я не могла себе этого позволить.
Такси остановилось у подъезда высотного новостроя из стекла и бетона. Я расплатилась, с трудом вытащила свой чемодан и сумку с вещами Стёпы, который мирно посапывал у меня на руках.
Лифт бесшумно поднял нас на восьмой этаж. В коридоре пахло свежим ремонтом и дорогими духами. Я нашла нужную дверь и, переведя дух, постучала. В животе неприятно засосало.
А вдруг она не одна? Вдруг её муж, Сергей, дома? Хотя он, по её словам, вечно в разъездах.
Дверь открылась не сразу. Сначала послышались шаги, потом щёлкнул замок. В проёме появилась Оксана. Моя двоюродная сестра. В дорогом шелковом халате, с растрёпанными волосами и немного смазанным макияжем. Она щурилась от света в коридоре, пытаясь разобрать, кто её беспокоит в десять утра.
– Надь? – на её лице застыло недоумение. Она окинула взглядом мой чемодан, сумку и спящего Стёпу на руках. – Что случилось? Ты ко мне?
– В гости приехала, – выдавила я улыбку. – Извини, что так рано. Не хотела будить.
Оксана молча отступила, пропуская меня внутрь. Я закатила чемодан в прихожую и на цыпочках прошла в гостиную. Квартира была такой, какой я её и помнила – просторная, стильная, с дорогой мебелью и идеальной чистотой. Здесь пахло кофе, дорогим парфюмом и деньгами. Полная противоположность моему уютному, простому домику.
Я осторожно уложила Стёпу на огромный диван, расстегнула комбинезон. Он лишь немного закряхтел и сладко зевнул и продолжил спать дальше.
Оксана закрыла дверь и подошла ко мне, скрестив руки на груди. Её взгляд был пристальным и понимающим.
– Ладно, Надюш, – тихо сказала она. – В гости с чемоданами в десять утра не приезжают. Выкладывай. Что стряслось?
Сначала я не хотела ничего рассказывать. Зачем выносить сор из избы, как говорят. А потом взглянув ей в глаза, меня прорвало. Вся боль, унижение, злость и отчаяние – хлынуло наружу.
Голос предательски дрожал, и я, глядя в пол, кратко, почти без пауз, выложила ей всё. Про звонок Марины. Про фотографии. Про его холодное «было и прошло». Про то, что случилось на кухне. И про сегодняшний разговор с мамой.
Оксана слушала, не перебивая. Её лицо становилось всё суровее.
– ...и я не могу там оставаться, Окс, – закончила я, смахивая с ресниц солёную каплю. – Я просто не могу. Он для меня как будто умер.
Оксана тяжело вздохнула, подошла к мини-бар и налила два бокала вина. Протянула один мне.
– Ну что ж, – сказала она без тени осуждения. – Раз приехала, значит, остаёшься. Живи сколько нужно. Серёжа вернётся только через неделю.
Она сделала глоток и посмотрела на меня прямо.
– А теперь, дорогая, забудь на пару дней про своего мудака. Про своего героя-изменника и про бестолковую мать, которая вместо поддержки учит жизни. Ты здесь. Ты в безопасности. А всё остальное... разберёмся. Пошли на кухню, поговорим.
Глава 11
Тёща молча стояла на пороге кухни, её лицо было осунувшимся и усталым. – Уехала, – коротко бросила она, не глядя на меня. – К Оксане. Сказала, чтобы не искал и не звонил.
Я не сказал ни слова. Просто постоял с минуту, впитывая эту тишину, этот пустой дом, из которого ушла жизнь. Потом развернулся и поднялся в спальню.
Их комната. Пахло Надей. На кровати лежала её кофта, на тумбочке – недочитанная книга. Я подошёл к кроватке Стёпы – пусто. В груди что-то остро и окончательно сломалось.
Я не стал ничего выяснять. Не стал звонить. Какие могут быть слова? Она всё сказала своим уходом.
Я взял свой армейский рюкзак, тот самый, с которым вернулся. Не стал брать чемодан. Сложил в него только самое необходимое: форму, пару сменного белья, туалетные принадлежности. Вещи укладывались чёткими, выверенными движениями, как на службе. Автоматизм успокаивал.
Тёща стояла в дверях и молча смотрела, как я собираюсь. В её глазах читалось что-то похожее на жалость, но мне было всё равно.
– Ты... куда? – тихо спросила она.
– В часть, – коротко бросил я, застёгивая рюкзак. – Отбываю досрочно.
Я взвалил рюкзак на плечо.
– Передай ей... – начал я и замолчал. Что передать? Что я люблю? Это теперь ничего не значило. Что я виноват? Она это и так знала. – Ничего не передавай.
Я прошёл мимо, вышел на улицу. Такси подъехало через пятнадцать минут. Мне было легче переждать в аэропорту,чем здесь в доме. Без Нади и сына он стал для меня чужим.
Самолёт трясло. Я смотрел в иллюминатор на уходящие вниз клочья облаков, но видел испуганное лицо Нади в лунном свете, когда я обнимал её за плечи, пытаясь вырваться из кошмара. И её ледяной взгляд на кухне. Эти два образа сливались в один, разрывая душу на части.
В части меня встретили шутками и вопросами. – Ну что, Архип, как на гражданке? Разве две недели уже прошло, да? Или жена выгнала? – Да уж, Брагин, что-то ты даже не отъелся? – подхватил другой офицер.
Я буркнул им, чтобы за собой следили, сделал вид, что проверяю содержимое своего рюкзака. Сказать, что я сам сбежал оттуда, что мой дом теперь здесь, среди этих стен, пропахших порохом и мужским потом?
Нет. Им это знать ни к чему. Моя жизнь пусть останется моей.
– Кто сегодня в медпункте? – спросил я, перебивая очередной вопрос о «гражданских радостях».
– Марина, – ответил Паша Утюг. – С утра там.
Я кивнул и, не говоря больше ни слова, направился через плац. Ноги сами несли меня, будто на автопилоте. Я не думал, что скажу. Не строил планов. Во мне просто бушевала слепая, тёмная ярость, и она требовала выхода.
Дверь в медпункт была не заперта. Я вошёл. Воздух пах спиртом и стерильной чистотой. Марина стояла спиной, перекладывая что-то в шкафчике. Услышав шаги, она обернулась. На её лице сначала мелькнула радость, но, увидев моё выражение, она замерла. Улыбка сползла с её губ.
– Архип? Ты что здесь? Я думала, ты ещё в отпуске...
Я не дал ей договорить. Сделал два резких шага вперёд, и прежде чем она успела понять, что происходит, я схватил её за плечи и с силой прижал к стеллажу с медикаментами. Пузырьки и баночки зазвенели.
– Зачем ты звонила ей? – я рычал, не узнавал свой голос. Бешеная ярость клокотала в груди. – Ты сама говорила, что никто не узнает. Так скажи зачем?
Её глаза расширились от страха. Она попыталась вырваться, но моя хватка была железной.
– Я... Я не... Архип, отпусти!
– Ты послала ей фотографию, – продолжал я, не слушая. Я придвинул лицо совсем близко к её, чтобы никто снаружи не услышал. – Ты влезла в мою семью и разрушила всё.
– А что ты хотел? – вдруг выкрикнула она, и в её голосе послышались слёзы. – Ты пользовался мной, а сам всё о ней, о ней! Я просто хотела...
– Молчать! – я тряхнул её, и она стихла, затравленно смотря на меня. – Услышь раз и навсегда. Никогда. Слышишь? Никогда не подходи ко мне. Не смотри в мою сторону. Не пытайся со мной говорить. Если я ещё раз услышу, что ты позвонила ей, или кому-либо ещё, или просто открыла рот в мою сторону... – я не стал договаривать.
Я видел, что она поняла. Как страх сменился на холодное, беспомощное осознание.
– Но Архип, я же с тобой. Зачем ты отталкиваешь меня, если с женой уже разошёлся? Мы можем быть вместе.
Я с силой оттолкнул её от себя.
– Я никогда тебе ничего не обещал. И кроме моей жены, мне никто не нужен.
Я развернулся и вышел, хлопнув дверью. Сердце бешено колотилось, в ушах стоял гул. Я не почувствовал облегчения. Только пустоту. Ту самую, что началась в доме после ухода Нади, и теперь она лишь глубже въедалась в душу.
Я шёл по территории части, и с каждым шагом военная реальность смыкалась надо мной, как панцирь.
Здесь всё было ясно. Были приказы. Была цель. Была война.
А всё, что осталось там, в том другом мире, следовало забыть.
Закупорить глубоко внутри. Иначе я могу просто сорваться. И тогда последствия будет ещё хуже.
Глава 12
Сутки у Оксаны пролетели в каком-то странном, полуобморочном состоянии. Я жила на автомате: кормила Стёпу, играла с ним, пыталась что-то читать, но буквы расплывались перед глазами. Оксана не лезла с расспросами, за что я была ей безмерно благодарна. Она просто была рядом, и этого хватало.
Сегодня утром мама прислала короткое сообщение: «Он уехал. В часть».
Я сидела с телефоном в руке и смотрела на эти слова, пока они не превратились в бессмысленные закорючки. Уехал. Без звонков. Без попыток что-то выяснить. Просто взял и уехал. Окончательно и бесповоротно.
В груди не было ни боли, ни злости. Только огромная, оглушительная пустота. Как будто последняя дверь, которую я всё ещё подсознательно оставляла приоткрытой, захлопнулась навсегда.
Он сделал свой выбор. И я сделаю свой. Окончательный.
В комнату зашла Оксана.
– Он уехал обратно в часть, – сообщила я, когда она подошла ближе. – Досрочно вернулся. Не стал ждать конца отпуска.
Оксана покачала головой.
– Ну и мудак. Бросил тебя одну с ребёнком, решил не разбираться со всем этим.
– Нет, – покачала я головой. – Так даже лучше. Он меня освободил. Больше не надо разговаривать с ним.
– Ну если так, то да. Наверно лучше, – согласилась она, хотя я чувствовала её неодобрение.
– Тогда я завтра вернусь домой. Пора возвращаться в свою жизнь. Точнее, начинать её с чистого листа. Без него.
– Если хочешь, можешь остаться.
– Нет. Спасибо, Оксана, не хочу быть обузой.
Да, теперь я могла вернуться в наш – теперь уже только мой – дом. Мысли о том, чтобы снять квартиру в городе были, конечно, но если я останусь, в городе будет ещё сложнее. Не с кем оставить Стёпу, если заболеет, начальник с моего прежнего места работы вряд ли станет ждать меня и входить в моё положение. Ему проще уволить и взять на работу кого-то, кто не будет каждый месяц уходить на больничный, а мне сейчас нужна была хотя бы эта работа. Я сомневалась, что меня возьмут на новое место. Будто упоминание маленького ребёнка в резюме стало приговором.
Если вернусь к маме, то я хотя бы буду знать, что мой сын под присмотром. И я вернулась.
Мои дни превратились в однообразный, изматывающий конвейер. С утра на работу в пивной магазин. Сеть «Хмельной» были благодарны, что я вернулась на старое место. Народ пил стабильно, в любое время суток и по любому поводу. С девяти утра уже тянулись первые покупатели – помятые, с трясущимися руками, закупающие «опохмел». Потом – рабочие с ближайших строек, вечером – молодёжь и закоренелые алкоголики.
Я стояла за кассой, наливала и пробивала бесконечную вереницу бутылок, чипсы, рыба, пачки сигарет, слышала пьяные байки, отбивалась от похабных шуток и назойливых взглядов. Но в этом хаосе был свой плюс – некогда было думать. Мозг отключался, работали только руки и застывшая вежливая улыбка. Я забывалась в этом живом пьяном гуле голосов, звуке сканера и равномерном гудении холодильников.
После смены, я возвращалась домой, где меня ждал Стёпа и вторая смена – домашняя. Мама, с её больной спиной, старалась помочь: посидеть с внуком, что-то сделать по дому. Но основная тяжесть легла на меня. Стирка, уборка, готовка еды на несколько дней вперёд. Потом – дрова для печки, нужно было принести, чтобы утром растопить печь. Газ обещали подвести, но пока всё было в стадии оформления документов.
Потом – животные в хлеву: покормить, напоить, убрать навоз.
Выходные были не для отдыха, а для новой борьбы – генеральная уборка, большая стирка, заготовки. Я намеренно загружала себя под завязку, пока мышцы не начинали гореть, а в глазах не темнело от усталости. Физическое изнеможение было моим спасением. Оно было единственным, что могло заглушить тупую, разъедающую боль внутри, загнать подальше мысли, которые, стоило мне остановиться, накатывали волной – об измене, о предательстве, о его уходе, о разрушенной жизни.
За месяц я сильно похудела. Форма висела на мне, как на вешалке. Синяки под глазами стали перманентным украшением.
– Надюш, ну нельзя же так, – мама смотрела на меня с беспокойством, когда я, едва переступив порог, повесила сумку на вешалку, взяла тазик с мокрым бельём, которое надо было развешать. – Ты себя совсем загоняешь. Пожалей хоть немного себя. Посмотри, на кого ты похожа!
Я остановилась, опираясь на косяк двери плечом, чтобы перевести дух.
– У меня выбора нет, мам, – ответила я и посмотрела ей в глаза. – Либо я отдыхаю и лишусь работы, либо продолжаю работать. Сейчас людей не хватает. Грузчиков мало – нормальных парней призвали. Одни алкаши остались, которые в обед уже на ногах не стоят. Так что держаться надо.
Я повернулась и вышла во двор. Холодный ветер обжёг лицо. Каждый шаг отдавался тяжестью в ногах. Но эта тяжесть была лучше, чем та, что сидела глубоко в груди. Она была проще. Её можно было перетерпеть.
Да и не для кого мне теперь быть красивой, – промелькнуло в голове, горькая усмешка вырвалась наружу. От одной только мысли о другом мужчине становилось физически дурно. Внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок. Нет, я не видела рядом с собой никого. Не хотела. Даже представить не могла, что кто-то другой может коснуться меня.
Сейчас самое главное было – как-то пережить зиму и весну. Чтобы Стёпа привык к садику, наработать хоть какой-то стаж после декрета, оглядеться. А там, может, весной попробовать поискать другую работу. Не в этом прокуренном «Хмельном», где каждый день – испытание на прочность. Может, даже летом получилось бы переехать поближе к центру, чтобы не трястись два часа в переполненной маршрутке после смены.
Калитка во двор скрипнула, я обернулась, во двор вошёл Артём, друг Архипа. Мы редко с ним виделись.
– Надя, здравствуй! Можно тебя на пару слов?
Сердце почему-то сжалось от дурного предчувствия, я кивнула.
Глава 13
Артём прошёл по двору ближе ко мне. Я продолжила развешивать бельё, делая вид, что занята, хотя каждый нерв был напряжён.
– Но если пришёл его защищать, то разговора не получится, – добавила я, поворачиваясь спиной и с силой встряхивая очередную влажную наволочку. Я уже догадывалась, что именно за этим он и приехал.
Странно было видеть Артёма, парня, который всегда вызывал уважение за правильные взгляды на жизнь и отношения, стоящим сейчас передо мной в попытке защитить друга.
– Надь, я понимаю, ты злишься, – начал он осторожно. – Но иногда хорошему человеку, который оступился...
Я резко обернулась, не давая ему договорить.
– Мне не нужны твои советы, Артём, – я резко его осадила. Да, он ничего плохого мне не сделал, но внутри меня, кроме злости, ничего не осталось. – Я сама знаю, как мне жить.
Он помолчал, и я слышала, как он переминается с ноги на ногу на снегу.
– Говорить всегда легко, – продолжал он не сдаваясь. – Но вы семья. У вас ребёнок. Разве это не стоит того, чтобы попытаться?
Я опустила руки и медленно повернулась к нему. В груди закипала давно знакомая, горькая обида.
– А ты сам-то? – тихо спросила я, глядя ему прямо в глаза. – Ты свою девушку, Веронику, простил? После её измены? Вы же поговорили, да? И всё наладилось? Я помню как ты умирал после её измены.
Я видела, как он в его глазах молнией полыхнула боль, но лицо оставалось непроницаемой маской.
– Это другое, – резко ответил он, отводя взгляд. – Мы даже не были женаты.
– Ага, другое, – я горько усмехнулась. – Конечно. Всё всегда «другое», когда дело не касается тебя лично. Говорить и советовать «попытаться» со стороны – это одно, Артём. А вот прожить это... простить, когда тебя предали, когда каждый раз при взгляде на человека тебя будет тошнить от воспоминаний... это совсем другое. Сказать «дайте шанс» легко. А вот на деле... не так-то просто. Разве нет?
Артём смотрел в землю, его плечи были напряжены. Он не нашёлся что ответить. Потому что я была права. Он сам носил в себе ту же самую рану, которую сейчас предлагал забыть мне.
– Я не защищаю его, – наконец выдохнул он, поднимая на меня взгляд. – Согласен, он поступил как последний мудак. Но я просто... я знаю, как он там сгорает. Ты не представляешь, что с ним творится. Он ночами не спит. На заданиях лезет в самое пекло, будто ищет смерти.
У меня от его слов мороз по коже прошёл, стало страшно за Архипа. На секунду я допустила мысль позвонить ему сейчас же и отругать, сказать, чтобы берег себя и не смел умирать. Но силой воли я погасила порыв. Наклонилась, взяла следующую вещь, встряхнула её.
– Мне всё равно, – холодно ответила я. – Он взрослый мужчина, а я ему не мать, чтобы мозги вправлять. Если не жалко себя и сына, то пусть творит что хочет. Одной ошибки мало.
– Надя, я не узнаю тебя, – одёрнул меня Архип.
– Все меняются. Я тоже изменилась.
– Я знаю, что тебе тоже тяжело... – он махнул рукой в мою сторону, – ...но ты ведь никогда не была жёсткой.
– А теперь стала. И ни под кого подстраиваться я не собираюсь. Не нравлюсь, не общайся. Так и передай Архипу. Ты ведь пойдёшь ему отчитываться о проведённой беседе.
– Он меня не просил.
– Какая разница, всё равно ведь расскажешь, что видел меня, и что я говорила расскажешь. Так вот, так и скажи, что я отлично справляюсь. И мне не нужно, чтобы кто-то следил за тем, как я живу. Передай ему, что мы живы. И всё.
Я дала ему понять, что разговор окончен. Артём постоял ещё мгновение, потом молча развернулся и ушёл.
Я осталась одна. Руки дрожали, но я продолжала механически вешать бельё. Его слова «вы семья», отдавались в ушах неприятным эхом. Да, мы были семьёй. Но Архип сам её разрушил. И никакие слова ни его самого, ни его друга не могли склеить осколки обратно. Никакие.
– Это Марина, она ведь ему и не нужна, – раздался голос Артёма. – Архип... он не любит её.
Я обернулась, удивлённая, что он ещё здесь. Он стоял у калитки, будто не решаясь уйти, и смотрел на меня с тем же упрямым выражением лица.
– Что? – не поняла я.
– Марина она медсестра. Она ему и не нужна.
Я с силой вонзила прищепку в мокрую ткань.
– Ну и что? Это что, должно меня тронуть? Может, я ещё должна побежать и мириться с ним? Он унизил меня, Артём! Он пришёл ко мне после неё! Он предал!
Артём опустил голову.
– Нет, я не это имел в виду. Я просто... хотел сказать, что для него это была ошибка. Одна, большая, чудовищная ошибка. Это ведь не вторая семья.
– Какая разница, как это назвать! – выдохнула я, чувствуя, как слёзы подступают от бессилия и злости. – Результат-то один! Я не могу это забыть. Я не могу это простить. Каждый раз, закрывая глаза, я вижу... – я оборвала себя, не в силах договорить.
Мы снова стояли в тяжёлом молчании. Ветер трепал мокрое бельё, и оно хлопало, как выстрелы.
– Архип... он ведь любит тебя. Я это точно знаю, – тихо сказал Артём, уже поворачиваясь, чтобы уйти. – Просто... чтобы ты знала.
В этот раз он ушёл по-настоящему. Калитка захлопнулась.
Я осталась одна. Его последние слова висели в морозном воздухе, как призрак. «Он до сих пор любит тебя...»
Я схватила пустой тазик и пошла в дом. Руки тряслись. Внутри всё кричало.
Одна часть – та, что всё ещё любила того, прежнего Архипа, – сжималась от боли и какой-то дикой, непрошеной надежды.
Другая – та, что выживала уже месяц, – яростно сопротивлялась.
