Текст книги "Жена офицера. Цена его чести (СИ)"
Автор книги: Чарли Ви
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)
Глава 45
Дорога к Надиному дому прошла в тяжёлых мыслях. Я вёл машину на автомате, а в голове гудела одна мысль: «Как сказать Наде?»
Как посмотреть в её глаза и сказать это. Только между нами появилась тонкая ниточка взаимопонимания, только она стала подпускать меня, и теперь я должен был разрушить всё одним вонючим письмом.
Я заехал за Стёпой к тёще. Он радостно бросился ко мне, я подхватил его, крепко обнял. Всё внутри сжалось.
– Папа, мы домой вместе? – спросил он, глядя на меня своими ясными глазами. – Конечно, малыш, – ответил я, сажая его в кресло.
Да сейчас домой едем, я не врал. Суд назначен, куда я должен был явиться был назначен на понедельник, ещё три дня получается, было в запасе, чтобы рассказать Наде. Три дня до того, как я, возможно, лишусь всего. Мысль больно резанула.
Нет. Нельзя об этом думать.
Когда вернулись домой, Надя встретила нас у двери. Она была в домашнем халате, такая домашняя, родная, лицо всё ещё бледное от переживаний. Увидев Стёпу, она сразу забрала его к себе на руки. Сынишка прильнул к Наде, руками обнял за шею и тихо зашептал признания в любви. Как её любит и как скучал.
– Заказал? – спросила Надя, когда Стёпа побежал проверять свои игрушки, на месте ли всё и никто не трогал его богатство. – Да, – ответил я. – Заказал. Через два дня будет. – Спасибо, – ответила она. – Ужинать будешь?
Я кивнул.
Ужин прошёл спокойно. Каждый раз, когда мне казалось, что можно начать разговор о письме, останавливался. Потом играл со Стёпой, помогая ему собирать пазл, а сам чувствовал, как письмо в кармане прожигает кожу. Но решил отложить разговор до вечера, когда дети будут спать.
Надя мыла посуду. В квартире по-семейному уютно, я скучал по этим временам и мечтал все эти месяцы снова почувствовать спокойствие и свою нужность. Теперь стало ещё сложнее признаться Наде. На вылазку во время боя было не так страшно идти, как сейчас решиться на разговор.
Когда Стёпу уложили спать, а Мия засопела в своей колыбельке, я подошёл к Наде. Она встревоженно посмотрела на меня, как будто уже что-то поняла.
– Надя, – сказал я тихо. – Надо поговорить.
Она ничего не ответила, просто пошла на кухню. Я последовал за ней. Сердце колотилось так, будто я готовился выпрыгнуть из самолёта без парашюта.
Мы сели за стол.
– Что случилось? – спросила она, глядя мне в глаза.
Я молча достал из внутреннего кармана куртки конверт, положил его на стол между нами.
– Это пришло сегодня. Сегодня на почте забрал.
Она посмотрела на конверт, на печать, потом подняла глаза на меня. Непонимание сменилось настороженностью. Она протянула руку, медленно развернула листок, начала читать.
Я наблюдал за её лицом. Видел, как оно меняется и становится каменным. Пальцы, державшие листы, слегка дрожали.
Когда дочитала, она резко подняла на меня взгляд.
– Что это? – словно не понимая, переспросила она
– Обвинение, – ответил я, не опуская взгляд. – Но там нет ни одного слова. Никакого принуждения не было. Никогда. Это месть, Надя. Грязная, подлая месть. Уверен, Марина затеяла это, чтобы отомстить. Я не знаю всех деталей. Но это ложь.
Надя долго смотрела на меня, будто сканировала. Потом её взгляд снова опустился на бумагу.
– Ты... обвиняемый. По уголовной статье, – повторила она.
– Да. Поэтому мне нужно будет... съездить. Дать объяснения. Найти адвоката. Это может... это может затянуться.
– Значит, ты уезжаешь, – подытожила она.
– Да. Надо съездить. Надя, я... я должен это сделать. Если я просто проигнорирую, будет хуже. Они могут... – я запнулся, не решаясь сказать слово «арест» вслух. – Мне нужно урегулировать это, чтобы она отстала. Навсегда отвязалась от меня и нашей семьи.
Надя молча кивнула, отодвинула от себя письмо, будто оно было заразным. Потом поднялась, подошла к окну, спиной ко мне.
– Когда? – тихо спросила она, глядя в окно.
– Чем раньше, тем лучше. Надо найти адвоката. Встретиться с ним, всё обсудить. Найти ребят из части, свидетелей, чтобы они доказали, что я не таскался за ней. Это она хвостом за мной везде ходила. Да и не только за мной.
В кухне стало очень тихо. Я слышал, как тикают часы в зале и как Стёпа во сне вздыхает за стеной.
– Я всё понимаю, – наконец сказала она, не оборачиваясь. – Делай что должен. Мы... мы тут как-нибудь сами разберёмся. С Мией я справлюсь.
– Надя... – я встал, сделал шаг к ней, но не посмел прикоснуться. – Я вернусь. Обещаю. Как только разберусь с этим... дерьмом. Я вернусь к вам.
Она медленно подняла голову. В её глазах стояли слёзы. Она смотрела на меня, и в её взгляде была такая боль, что мне самому стало физически больно, за неё, за нас. Шрам заныл.
– Архип, – она произнесла моё имя, и я замер от того, как оно звучало из её уст. Только Надя произносила моё имя так ласково. – я ведь тебя ни к чему не обязываю. Мои дети – это мои дети. Я давно уже тебя отпустила. Ты свободен. И можешь не отчитываться передо мной. Может у тебя действительно другая судьба, не связанная с нами. Может, ты зря цепляешься за меня и детей. Просто других объяснений того, что каждый раз, когда мы немного сближаемся, происходит какая-то ерунда.
Ещё никогда мне не было так страшно. Она говорила без истерики. Просто, спокойно, будто действительно думала так.
– Нет, – прошептал я, и голос сорвался. – Нет, Надя. Вы моя семья. Единственная. Я только ради вас и живу. Это... просто месть нехорошего человека, который не понимает по-хорошему. Но я съезжу и решу проблему. И больше ничего не встанет между нами. Клянусь.
Она ничего не ответила. Просто снова повернулась к окну, за которым виднелись окна соседнего дома и ночной двор.
Я сделал шаг вперёд, преодолевая невидимый барьер между нами. Обнял её за плечи, притянул к себе. Она вздрогнула, но не оттолкнула. Её тело на мгновение замерло, а потом обмякло, опершись спиной на мою грудь. Голова её легла мне на плечо. Я почувствовал тепло её затылка через ткань футболки.
Мы стояли так, глядя в чёрное окно, в котором отражалась наше отражение. Я провёл рукой по её предплечью, пытаясь успокоить. Я слышал её дыхание.
Тихо было в кухне. И в этой тишине слова были лишними. За окном жил огромный, равнодушный мир со своими законами, войнами, прокуратурами и мстительными Маринами. А здесь, на этой кухне был наш крошечный островок спокойствия. И пока мы могли вот так стоять, я верил, что всё ещё может быть хорошо.
– Я люблю тебя, – прошептал я.
Пауза. Она замерла, впитывая слова.
– Люблю, – повторил ещё раз. – Жаль, что я редко говорил тебе об этом раньше.
Глава 46
(Архип)
Поезд уносил меня всё дальше от Нади и детей. За окном мелькали чахлые осенние леса, пожелтевшие поля, засыпанные первым снегом. В ушах стоял монотонный стук колёс, а в голове – бесконечная карусель мыслей. Письмо из прокуратуры лежало в сумке, жгло своим существованием. Слово «обвиняемый» резало, как ножом по живому. Я привык быть тем, кто защищает, кто командует, кто отвечает за других. А теперь я был тем, кому придётся оправдываться.
Первым делом по приезде я разыскал и нанял адвоката. Старика Семёнова, рекомендованного одним из немногих ещё здравствующих отцов-командиров. Адвокат с орлиным профилем и холодными голубыми глазами. Он изучил бумаги, выслушал меня и сказал, что возьмёт моё дело.
– Это дело дурно пахнет, Брагин. Девушка явно подготовилась. Есть свидетели, которые подтвердят, что вы были в состоянии алкогольного опьянения в тот вечер? Или что она приходила к вам в блиндаж по вашему требованию?
– Да, было дело. Пили, – честно признался я. – После боя, после потерь… да, пили. Все пили. Но я не напивался до беспамятства. А в блиндаж она действительно приходила, но по собственному желанию, якобы проверить рану. При свидетелях. Потом они ушли. Но рядом всё равно кто-то был. Стены тонкие.
– Свидетели ушли, а вы остались наедине, – продолжал Семёнов, сделав пометку в блокноте. – Её слово против вашего. Причём она – младший по званию, женщина, медсестра, «жертва». А вы – командир, физически сильный мужчина. Судьи любят таких «жертв». Нам нужны железные алиби. Свидетели, которые подтвердят, что ни о каком принуждении речи не было. Что всё было по взаимному согласию. Или что вас вообще не было на месте в указанное время.
– Взаимное согласие было, – сквозь зубы проговорил я. Стыд жёг изнутри. – Но доказывать это…
– На войне как на войне, – безжалостно парировал адвокат. – Здесь ваша честь и ваша свобода под вопросом. Ищите сослуживцев. Всех, кто был рядом в тот период. Особенно тех, кто видел, как она вас преследовала.
Поиски превратились в отдельную операцию. Я обзванивал всех, кого помнил. Многие были ещё на службе, других комиссовали, как и меня, они разъехались по стране. Некоторые не брали трубку. Некоторые, услышав, в чём дело, мямлили что-то невнятное и спешили закончить разговор.
«Батя, я бы помог, но не могу приехать… Семья, работа, так просто не бросить».
«Архип, брат, ты же сам знаешь, что там творилось. Кто что помнит? Все выживали, как могли».
Сердце сжималось от горечи. Я их не винил. У каждого своя жизнь, свои проблемы. И мало кому хотелось лезть в это болото.
Но были и те, кто отозвался. «Вепрь», Павел Утюг, теперь работал крановщиком на стройке. Он приехал в город и дал показания адвокату.
– Да эта Марина ко всем липла, кто погоны носил. Про командира – это вообще отдельная песня. Как тень ходила. Все видели. Я сам как-то сказал ей: «Девка, опомнись, у человека семья». А она мне: «Какая тебе разница. Или ты завидуешь, что на тебя женщины не вешаются?». Ну и всё такое. Принуждать её? Да Архип её, по-моему, только от себя отгонял. Прямо при всех бывало говорил: «Кроева, я вас не приглашал. У вас работы нет?». А она глазки стоит ему строит.
Ещё двое ребят, с которыми дежурили в ту в ночь перед… перед тем самым, подтвердили: да, пили. Да, Марина приходила, принесла ещё спирта. Да, сидела рядом с Архипом, трогала его постоянно, то погладит, то под руку возьмёт. Наглая баба, слова "нет" вообще не понимала. Потом они, чтобы не мешать, ушли к соседям. Что было дальше – не видели.
Это было лучше, чем ничего, но не идеально. «Не видели» – ключевая фраза. Она оставляла пространство для фантазии обвинения.
Вечером, вернувшись в номер в гостинице, я чувствовал себя выжатым как лимон. Адвокат был настроен сдержанно-пессимистично. Свидетели – не самые убедительные. История – грязная. Судья, скорее всего, поверит «пострадавшей» стороне.
И тут зазвонил телефон. Незнакомый номер, но с кодом того самого городка, где была наша часть.
Я взял трубку. – Алло.
– Архип, это я, – голос Марины был спокойным, в отличие от последнего звонка, когда она истерила.
– Чего тебе? – Мне нужно с тобой встретиться. Поговорить. Только мы вдвоём. – Мне с тобой не о чём говорить, – сквозь зубы процедил я. – Все слова уже сказаны. В заявлении. – Архип, послушай меня, – она заговорила быстро, тараторя, будто боялась, что я брошу трубку. – Всё может закончиться. Завтра же. Я могу отозвать заявление. Сказать, что… что ошиблась, что была в стрессе, что всё выдумала. Ты же понимаешь, что с такими статьями тебе светит? Ты же не хочешь сесть?
– И что? – спросил я, уже понимая, к чему она клонит. – Это будет стоить, – понизив голос, ответила она. – У меня… у меня проблемы. Денежные. Большие. Помоги мне – и всё исчезнет. Я уеду, ты меня больше никогда не увидишь. И никакого суда не будет.
Так вот, оно что. Шантажировать меня решила. Она не просто мстила. Она хотела нажиться. Использовала эту грязную историю как рычаг давления, чтобы заставить меня откупиться.
Я пытался сохранить спокойствие, но в груди такая злость поднялась, что захотелось впечатать его в стену. – Слушай меня внимательно, тварь, – ответил я как можно спокойнее, не давая эмоциям взять верх. – Ни копейки ты от меня не получишь. Ни сейчас, ни никогда. Хочешь судиться – судись. Тащи меня по всем инстанциям. Но знай: если я хоть раз ещё услышу твой голос, если ты хоть на сантиметр приблизишься к моей семье, к Наде, к детям… – я сделал паузу, чтобы мои слова проникли в её тупую, жадную башку. – Ты же знаешь, где я служил. И ты знаешь, какие у меня остались друзья. Они найдут тебя даже на краю света. И то, что они с тобой сделают, будет в тысячу раз страшнее любой тюрьмы. Поняла?
В трубке повисла мёртвая тишина. Потом послышался резкий, свистящий вдох. – Ты… ты угрожаешь мне? – её голос снова задрожал, но теперь уже от страха. – Воспринимай как хочешь, – отрезал я. – Просто запомни мои слова.
Я бросил трубку, не дожидаясь ответа. Руки дрожали. В груди бушевал ураган из ненависти, отвращения и дикого, животного желания уничтожить её.
Я подошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло. За окном горели огни чужого города.
Эта… эта тварь пыталась разрушить всё это. Из мести? Из жадности? Неважно.
Адвокат прав. Это война. Грязная, подлая, но война. И я её проиграть не могу. Не имею права. У меня жена и дети. Как я им в глаза буду смотреть, если меня осудят.
Я достал телефон и набрал номер Артёма. Он взял почти сразу. – Архип? Как дела? – Плохо, – ответил я. – Нужна твоя помощь.
Я рассказал ему всё.
– Надо найти ещё людей. Самых надёжных. Кто помнит всё. Кто сможет сказать правду в суде. И… может, найти что-то на неё. Любой компромат. Любую зацепку. Она только что позвонила. Шантажировала. Требовала денег.
В трубке раздалось тихое, продолжительное ругательство. – Конченая сука, – выдохнул Артём. – Ладно. Не кипятись. Я тут кое с кем свяжусь. У Серого, помнишь, брат в там же ФСБ служил? Он может покопать. А по части… я позвоню «Вепрю», он ещё кого-то соберёт. Мы её, стерву, в красках так распишем, что ни один судья не поверит в её невиновность.
– Спасибо, брат. – Да не за что пока. Держись. И не вздумай платить ей ни копейки.
Глава 47
(Архип) В день суда серое небо висело низко. С утра моросил мелкий дождь со снегом. Он липнет к ботинкам, забивает воротник и делает весь город одинаково мерзким. Я вышел раньше, чем надо было. Не потому, что боялся опоздать, а потому что в номере уже не мог находиться. Внутри всё ходило ходуном, как перед штурмом. В папке у адвоката лежали распечатки показаний, контакты «Вепря» и ещё двоих ребят, распечатки звонков, фотография, где она сидела и обнимала меня. Жаль, что не сообразил звонки записать, но тут уже ничего не поделать.
Семёнов ждал меня у входа – в сером пальто, с видом человека, который видал всякое и уже ничему не удивляется. – Спокойно, – сказал он вместо приветствия. – Никаких эмоций. На провокации не реагировать. Отвечать кратко. Понял? Я кивнул. Молчать и быть спокойным – это моё. Это я умею. Мы зашли в здание суда. Прошли досмотр. Сели с адвокатом у стены в ожидании, когда нас пригласят. Я смотрел на часы каждые две минуты, хотя понимал: это ничего не ускорит. Я был странно пустой. Не паниковал. Не метался. Просто ждал. Свою правду я знал. Всю информацию предоставил. Теперь дело было за тем, как сработает адвокат. Наконец, секретарь выглянула в коридор и назвала мою фамилию и номер дела. Семёнов поднялся, я – следом. Зал был небольшой. Судья – женщина лет пятидесяти, аккуратная, в очках, волосы туго стянуты в пучок.
По краям – столы. Наш слева. Обвинителей справа. И вот тут я по-настоящему удивился. Со стороны обвинителей – никого. Ни Марины. Ни адвоката. Только стул, придвинутый так, будто там и не собирались сидеть. Я машинально оглянулся на дверь, на секретаря, на часы. Может, задерживаются? Пробки? Ошибка? Но внутри уже поднималась странная, холодная уверенность: нет. Скорее всего, не «задержались» просто испугалась и не пришла. Судья подняла глаза в зал. – Стороны присутствуют? – спросила она. Секретарь отрапортовала: – Ответчик Брагин Архип Сергеевич – явился. Представитель – Семёнов Сергей Александрович. Заявительница Кроева Марина Анатольевна… не явилась. Представитель заявительницы… не явился. Извещение направлялось, уведомление о вручении в материалах дела имеется. Судья чуть прищурилась, листая бумаги. – Ходатайства имеются? Семёнов поднялся. – Уважаемый суд, прошу рассмотреть вопрос о возможности продолжения заседания в отсутствие заявительницы, учитывая надлежащее извещение, либо принять процессуальное решение в связи с неявкой стороны. Судья посмотрела на нас, затем снова на пустой стол напротив. Её взгляд был равнодушный. Канцелярский. – Суд считает невозможным рассмотреть материалы дела по существу без заявительницы и её представителя, – сказала она, как будто ничего странного не произошло. – Заседание переносится. Сторона заявительницы будет извещена повторно. Дата следующего заседания будет сообщена дополнительно.
Я не сразу понял, что это всё. Что мы просто… встали, пришли, сели – и нам сказали: «Приходите потом». – Подождите, – вырвалось у меня, прежде чем Семёнов успел меня одёрнуть. – Она подала заявление. Она обвиняет. А теперь просто не пришла. И всё? Судья подняла на меня холодный взгляд. – Гражданин Брагин, соблюдайте порядок. Вопросы – через представителя. Семёнов вежливо коснулся моего локтя, заставляя сесть. – Уважаемый суд, прошу занести в протокол, что сторона заявительницы не явилась без уважительных причин, – сказал он. – Будет отражено, – ответила судья. – Заседание окончено. Молоточек. Бумаги. Секретарь уже смотрела мимо нас. Мы вышли в коридор. И только там меня накрыло. Её не явка для меня стала признанием того, что Марина сдалась. Она испугалась. Поняла, что не сможет меня продавить, и просто сбежала. Я стоял у стены, чувствуя, как внутри всё горит и одновременно леденеет. – Это… что сейчас было? – спросил я у Семёнова. Он достал сигареты, но не закурил – просто покрутил пачку в пальцах. – Это называется «тактика», – сухо сказал он. – Либо она тянет время. Либо не уверена. Либо пытается продавить тебя вне суда. – Она испугалась, – сказал я. Семёнов посмотрел на меня внимательно, как будто примерял мою фразу к реальности. – Возможно. Но не расслабляйся. Если она не пришла сегодня, это не значит, что она не придёт завтра. Или что не придёт её адвокат и не начнёт поливать тебя грязью на полную. Я кивнул, но внутри уже складывалась картина. Марина не просто «не пришла». Она поняла, что если проиграет – последствия будут. Не мои угрозы. Не мужики из части. А банальная реальность: лжесвидетельство, оговор, давление, вымогательство – всё это имеет обратную сторону. И у неё, возможно, впервые за весь этот цирк включился инстинкт самосохранения. Я вышел на улицу. Холодный воздух наполнил лёгкие. Вдох дался тяжело – шрам напомнил о себе тупой болью, как всегда в стресс. Я достал телефон, посмотрел на экран. Мне нужно было услышать Надю. Я не набрал номер сразу. Сжал телефон в ладони. Стоял, смотрел на серое небо и думал, что когда всё закончится, я обязательно свожу Надю в ресторан. Набрал её номер. Гудок. Второй. – Да? – услышал её голос. – Надя, это я, – сказал я тихо. – Суд был. Пауза. Я слышал, как она задержала дыхание. – И? – Марина не пришла. И её адвокат тоже. Суд перенесли. Снова пауза. – Это хорошо? – Это… странно, – признался я. – Но да. Думаю, она начала понимать, что если не выиграет, ей может прилететь ответка за ложный донос. – Архип… – Надя замялась. – Ты главное… не делай глупостей. Ладно? – Не сделаю. Я ведь хочу домой. К вам побыстрее вернуться. – Хорошо, – она вздохнула.
– Как дети?
– Мия спит, – тихо ответила Надя. – Стёпа в садике. Тоже тебя ждёт. – Может ему что-нибудь купить? Игрушку какую, – неловко спросил я.
– Как сам решишь. Мы попрощались. Я впервые за последнее время почувствовал, что знаю, куда двигаться и что двигаюсь в правильном направлении. Как будто в этом хаосе появилась линия, по которой я могу идти.
Вечером я уже ехал домой на поезде. Не стал ждать завтрашнего дня.
От Артёма пришла СМС.
«Ну как всё прошло?»
Я ответил кратко: «На суд не пришла. Перенесли».
Артём: «Думаю и не придёт. Ей ребята толково объяснили, чем ей это грозит, если она проиграет».
Я: «Надеюсь, без рукоприкладства?»
Артём: «Я же сказал, просто объяснили».
Я улыбнулся. Значит, я оказался прав – она сбежала.
Глава 48
(Надя)
После звонка Архипа я долго сидела на кухне, сжимая к руке телефон. Мия спала в своей колыбельке. В квартире было тихо, только холодильник гудел в углу да часы отстукивали секунды.
«Марина не пришла».
Я прокручивала в голове эту фразу снова и снова, пытаясь понять, что чувствую. Облегчение? Злорадство? Странное, почти забытое ощущение, что мир не рушится, а наоборот – выравнивается?
Я раньше думала, что добро побеждает зло. Нас воспитывали так сказками, фильмами, литературой. Это уже во взрослом возрасте ты уже начинаешь читать книги с неясными концовками или трагичными. И боишься потом этих книг, избегаешь, чтобы не дай бог опять не испытать эту боль. Вот только в жизни как раз концовки чаще всего не очень счастливые. И злые, нехорошие люди получают бумеранг не тогда, когда ты хочешь. А когда ты и знать этого не будешь. Прилетит ли бумеранг Марине? Очень хотелось бы верить. Нет, я не желала зла, слишком хорошо знала, что любая негативная мысль в сторону другого человека оборачивалась чем-то нехорошим для меня. И всё же...я ждала правосудия не в лице судьи, а в лице высших сил.
Я вздохнула, встала, отложила телефон и расправила плечи. Потянулась, чтобы сбросить с себя это чувство апатии и накатывающего отчаяния. Обещала себе не думать об этом, но периодически меня накрывало. Надо мыслить позитивно и не зацикливаться на неудачах. Так, вроде говорят все эти психологи из соцсетей.
Я сосредоточилась на другом. Архип сказал, что хочет домой. Эти слова прозвучали так естественно, как будто он имел право их говорить. Как будто этот дом действительно был его. И ведь я уже ждала его. И без него в квартире как будто чего-то не хватало.
Да, человек очень быстро привыкает к хорошему.
Я прошла в комнату к Мие, проверила, что она ещё спит. Вот оно самое лучшее лекарство, стоило посмотреть на Мию и всё тревоги отпускали. Она была такой хорошенькой. Самой прекрасной девочкой. И хоть я знала, что сейчас на меня действуют гормоны, которые привязывают женщину к ребёнку, всё же малышка у нас с Архипом получилась прекрасная.
С того дня, как мы узнали про вирус, прошла почти неделя. Лекарства начали действовать, педиатр сказала, что анализы уже немного лучше. Желтизна сходила медленно, но сходила. Я каждый день всматривалась в личико дочери, отслеживая эти изменения, и каждый раз чувствовала, как на душе становится чуть легче.
Но вместе с облегчением приходила усталость. Та самая, накопившаяся, выматывающая, от которой не спасают ни сон, ни отдых. Я не спала нормально уже несколько ночей – всё прислушивалась к дыханию Мии, проверяла температуру, вскакивала от каждого шороха. Днём крутилась как белка в колесе: кормление, уборка, заказы по вязанию, Стёпа, опять кормление, опять проверка температуры.
Я не жаловалась. Я даже сама себе боялась признаться, как сильно вымоталась. Потому что, если признаться – придётся что-то с этим делать. А что делать? Просить помощи? Но у кого? Мама звонила каждый вечер, но она и так помогала со Стёпой, пока я возила Мию по врачам. Оксана… у Оксаны своих проблем выше крыши.
Я посмотрела на часы. Половина четвёртого. Скоро нужно забирать Стёпу из сада. А я ещё даже не одевалась, в халате сижу, волосы не расчёсаны.
В дверь позвонили.
Я вздрогнула. Нет, Архип не мог вернуться так быстро, он только утром выехал, да и ключи у него были.
Я пошла открывать.
На пороге стояла Оксана.
С двумя огромными пакетами из супермаркета, сбившейся набок шапкой и раскрасневшимися щеками.
– Привет, – выдохнула она. – Я без спроса. Ты как?
Я смотрела на неё и чувствовала, как к горлу подкатывают совершенно неуместные слёзы. Глупые, бабские слёзы облегчения от того, что кто-то пришёл. Не по делу. Не за помощью. Просто пришёл.
– Оксан… ты чего… – я попыталась справиться с голосом ,но он всё равно задрожал.
– А того, – она уже стаскивала сапоги, не дожидаясь приглашения, и потащила пакеты на кухню. – Сижу, думаю: Надька одна с двумя детьми, Мия болеет. Нет, ну нормально вообще? Кто ей поможет, если не я? Вот я и приехала.
Она выгружала на стол продукты: курица, овощи, фрукты, соки, творог, какие-то баночки с детским питанием, коробку с игрушками для Стёпы и отдельным пакетом – две бутылки вина.
– Оксана, ну зачем? Мы же не голодаем.
– Ничего не знаю. Привезла, значит, принимай. А это для вечера, – она перехватила она мой взгляд.
Я не выдержала и рассмеялась. Смех вышел нервным, сбивчивым, немного истерическим
– Оксан, ты не представляешь, как я рада тебя видеть. Но вино мне нельзя, Мия ведь на грудном вскармливании.
– Представляю, – буркнула она, уже открывая холодильник и по-хозяйски расставляя продукты. – Потому и приехала. А вино в небольших дозах даже полезно. Так что от одного бокала ничего не будет. Давай, рассказывай. Что у вас тут творится?
Я налила кофе Оксане, себе чай. Поставила на стол булочки и конфеты. Вино оставили на вечер. И сели с Оксаной в тишине кухни поболтать о своём девичьем. Она не перебивала, не задавала вопросов, просто слушала, изредка кивая. Я рассказала про Мию, про вирус, про то, как я неделю жила в страхе, пока ждали анализы. Про то, что сейчас уже легче, но спать я всё равно боюсь. Про то, что заказов много, я не справляюсь, и уже новые не принимаю, но старые надо доделать.
– А Архип? – спросила Оксана, разливая по чашкам свежий чай. – Неужели так и не помогает?
Я замолчала. Посмотрела в окно, потом снова на неё.
– Помогает, – тихо сказала я. – Он… он узнал про Мию. Сам.
Оксана замерла с заварником в руках.
– В смысле – сам?
– Пришёл. Без предупреждения. Дядя Ваня, сосед, проболтался, что я тут живу. Архип приехал и услышал как Мия заплачет. И всё.
Я говорила и видела, как меняется лицо Оксаны. Сначала удивление, потом недоверие, потом какой-то напряжённый, оценивающий взгляд.
– И что он? – осторожно спросила она. – Как отреагировал?
Я вспомнила его лицо в тот момент. Огромный, растерянный, стоит над колыбелькой и смотрит на Мию так, будто сейчас заплачет. Его дрожащие руки и шёпот: «Как… как ты её назвала?»
– Он… – голос у меня сел. – Он был очень счастлив. Даже когда он нас со Стёпой из роддома забирал, я его таким не видела.
Я замолчала, не зная, что ещё добавить и как рассказать о своих чувствах. Оксана тоже молчала. Смотрела на меня поверх чашки, и в её глазах читалось сочувствие.
– И ты его… простила? – спросила она наконец.
– Не знаю, – я пожала плечами. – Просто стараюсь не думать о том, что было. Да и он сильно изменился..
– Изменился?
– Да. Стал внимательнее. Ласковее, прощение несколько раз попросил.
Оксана поставила чашку, обхватила себя руками, будто ей вдруг стало холодно.
– Надя, – сказала она тихо. – Ты же понимаешь, что происходит?
– Понимаю, – ответила я. – Он снова здесь. И я… я не знаю, что с этим делать.
– А чего ты хочешь?
Вопрос повис в воздухе. Вроде бы простой, но в то же время безжалостный. Я боялась задавать его себе.
Чего я хочу? Я хочу, чтобы Мия выздоровела, чтобы Стёпа перестал просыпаться по ночам и звать папу, чтобы у меня были силы всё это тянуть, чтобы перестало болеть внутри, когда я думаю о нём.
– Я не знаю, – честно призналась я. – Я не знаю, Оксан. Я столько месяцев учила себя жить без него. Убеждала себя, что он предатель, что всё кончено, что назад дороги нет. А он пришёл – и всё, чему я училась, рухнуло в один момент.
– Это не рухнуло, – Оксана покачала головой. – Это всегда было внутри. Ты просто закопала это глубоко, чтобы не так больно было. А он пришёл и откопал.
– Наверное, – я сцепила пальцы в замок. – Но как мне теперь быть? Он уехал, у него там суд, эта Марина… Я даже не знаю, чем всё закончится. А я здесь, с детьми, и снова жду. Как раньше. Только теперь ещё страшнее.
– Потому что теперь есть что терять, – тихо сказала Оксана. – Раньше ты уже всё потеряла, бояться было нечего. А теперь снова появилось.
Я кивнула. Она понимала. Она всегда понимала.
– Оксан, – я посмотрела на неё. – Ты прости, что я тебе ничего не сказала. Про Мию, про Архипа. Я просто… я боялась. Думала, если скажу, то осудишь. А я уже так устала быть сильной. Поступать так, как надо, как правильно. Хочу поступить по тому, что у меня внутри.
– Дурочка. Ну зачем я буду на тебя обижаться, – сказала Оксана беззлобно, встала и обняла меня за плечи. – Я же не враг тебе. И не судья. Ты вправе поступать так, как считаешь лучше для себя и для детей. Не надо оглядываться ни на кого. Если ты всё ещё любишь Архипа и считаешь, что ему стоит дать шанс, то дерзай. Я просто хочу, чтобы у тебя всё было хорошо.
– Знаю, – прошептала я. – Знаю.
Мы сидели молча, и это молчание было уютным, безопасным. Потом Оксана вздохнула и потянулась к пакету с вином.
– Ладно, – решительно сказала она. – Сейчас мы с тобой выпьем по бокалу, пока Мия спит. Потом ты расскажешь мне, что там у Архипа опять. А потом мы подумаем, что делать дальше.
– А потом? – спросила я, чувствуя, как напряжение начинает понемногу отпускать.
– А потом я помою посуду, схожу с тобой за Стёпой, и мы вместе приготовим ужин. И ты, может быть, хоть немного выдохнешь.
Я смотрела на неё – красивую, ухоженную, с идеальным маникюром, которая сейчас сосредоточенно открывала бутылку вина на моей маленькой кухне, – и чувствовала, как внутри разливается благодарность. И как после этого не верить женскую дружбу?
– Оксан, – сказала я. – Ты даже не представляешь, как я рада, что ты есть.
– Представляю, – буркнула она, разливая вино по бокалам. – Поэтому и приехала. Я тоже со своим сошлась. Представляешь.
Она улыбнулась как-то виновато, будто я могла её за это отчитать.
Нет. Не могла. У каждой из нас своя судьба и свой путь, по которому мы идём, набивая шишки. Не может быть в жизни всё идеально. Всегда будут взлёты и падение. Предательства и искренние признания. Это наша жизнь и надо просто уметь жить. Уметь прощать и любить. Ничего с этим не сделать, вот такие мы женщины. В чём-то мудрые, где-то влюблённые и бесконечно терпеливые.
