Текст книги "Свяжи меня (ЛП)"

Автор книги: Бьянка Коул

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

Глава 21

Катарина

Два дня. Эрик исчез на целых два дня, не сказав ни слова – снова. Мою кожу покалывает от гнева и чего-то еще, чему я отказываюсь давать название, когда я расхаживаю по территории, как животное в клетке.

Спортзал не помогает. Чтение тоже. Стены моей позолоченной тюрьмы смыкаются с каждым часом.

Я загоняю Виктора в угол в коридоре за кухней, его неуклюжее тело загораживает свет из окон. – Где он? – спрашиваю я.

Лицо Виктора остается бесстрастным, как будто я спросила о погоде, а не о его боссе. – Кто?

– Не прикидывайся дурачком. Эрик. Куда он делся?

– Не твоя забота. – Он перемещает свой вес, незаметно загораживая мне путь. – Оставайтесь в разрешенных зонах, мисс Лебедева.

– Он не может просто… – Я сжимаю кулаки. – После всего, что случилось, он не может просто исчезнуть.

– Он может делать все, что захочет. – Глаза Виктора слегка прищуриваются. – Как и остальные Ивановы. Тебе не мешало бы это запомнить.

Пренебрежение в его тоне заставляет мою кровь кипеть. – Итак, я должна сидеть здесь, как послушная маленькая заключенная, пока он...

– Да. – Одно слово, окончательное и холодное.

Я проношусь мимо него, задевая плечом его массивную фигуру, хотя это все равно что врезаться в кирпичную стену. Моя ярость несет меня через территорию, разочарование растет с каждым шагом. Не то чтобы я чего-то ожидала от Эрика – ради бога, мы враги, – но это исчезновение после всего, что мы разделили, похоже на пощечину.

Я заворачиваю за угол в сторону библиотеки, когда сталкиваюсь с кем-то. Сильные руки поддерживают меня, прежде чем я успеваю упасть.

– Эй, полегче. – Голос Алексея светлее, чем у Эрика, но с тем же легким акцентом.

Я отпрянула назад, с удивлением обнаружив одного из неуловимых Ивановых. – Где, черт возьми, твой брат?

Алексей приподнимает бровь. – И тебе привет.

– Не надо. – Я подхожу ближе, вторгаясь в его личное пространство. – Где Эрик? Почему он снова исчез? Вы все играете в какую-то дурацкую игру?

Что-то мелькает на лице Алексея – возможно, беспокойство или расчет. С этими мужчинами трудно сказать.

– На самом деле, – говорит Алексей, и в уголках его рта появляется странная улыбка, – тебе больше не нужно беспокоиться о местонахождении моего брата.

Я скрещиваю руки на груди. – Что ты хочешь этим сказать?

– Это значит, – продолжает он, прислоняясь к стене с небрежным безразличием, – что ты скоро отправишься домой. Обратно к дорогому папочке. – Его глаза весело блестят. – Пока мы разговариваем, приготовления завершаются.

Эти слова подействовали на меня как физический удар. – Что?

– Тебя возвращают твоему отцу. Ситуация... изменилась. – Алексей внимательно наблюдает за моим лицом, явно наслаждаясь моей реакцией. – Ивановы больше не нуждаются в твоем присутствии здесь.

Моя грудь болезненно сжимается. – Когда?

– Полночь. – Он пожимает плечами, как будто это ничего не значит. – Не смотри так опустошенно. Я думал, ты будешь рада вернуться к своей драгоценной свободе.

Я изо всех сил стараюсь сохранить нейтральное выражение лица, но от этого усилия у меня начинает болеть челюсть. Алексей, кажется, подпитывается моим горем, его улыбка слегка расширяется, когда он изучает меня.

– Эрик знает? – Вопрос вылетает прежде, чем я успеваю его остановить.

– Конечно. Как ты думаешь, кто все организовал?

Предательство ранит глубже, чем я могла себе представить. После всего – уязвимости, разделенных моментов, обмена секретами – он даже не смог встретиться со мной лицом к лицу. Я всего лишь актив, которую необходимо вернуть.

– Понятно, – выдавливаю я, мой голос пугающе тверд, несмотря на бурю, бушующую внутри меня.

– Ты думала, это было что-то большее? – Алексей наклоняет голову. – Что у моего брата появились чувства к своей пленнице? Как трагически романтично.

Я хочу стереть ухмылку с его лица, но больше того, я хочу понять, почему Эрик разделил со мной наши интимные моменты только для того, чтобы бросить меня, не сказав ни слова. Гнев, бурлящий в моих венах, сравним только с гулкой болью, разливающейся по моей груди.

– Он должен был сказать мне сам, – тихо говорю я.

– Возможно, – соглашается Алексей, отталкиваясь от стены. – Но ты же знаешь, какой он. Эрику всегда было удобнее справляться с опасностью, чем с эмоциями. Он пытался защитить тебя по-своему, даже если это было ошибкой.

Я ухожу от Алексея, мои ноги каким-то образом несут меня вперед, даже когда его слова разрывают меня, как шрапнель. Каждый шаг отдается эхом в пустом коридоре. Два дня. Может быть, три. Вернуться к своему отцу.

Когда я прихожу, кухня пуста – маленькая милость. Мои руки дрожат, когда я открываю шкафы, роясь, пока не нахожу то, что мне нужно. Личный запас виски Эрика стоит на верхней полке, дорогие бутылки выстроены в ряд, как солдаты. Я беру Macallan 18, печать уже сломана.

Без стакана. Без льда. Я откручиваю крышку и делаю большой глоток прямо из бутылки. Ликер обжигает горло, разжигая огонь в моей груди, который на мгновение отвлекает от гулкой боли, распространяющейся по всему телу.

Какая разница, который час? Эрика определенно не волнует все, что связано со мной.

Еще глоток. Потом еще. Жжение уменьшается с каждым глотком, сменяясь успокаивающим онемением, которое расползается от кончиков пальцев прямо к сердцу. Я соскальзываю на кухонный островок, прохладный кафельный пол приветствует меня, когда я держу бутылку в руках.

– Пошел ты, Эрик, – шепчу я пустой комнате, поднимая бутылку в горьком тосте.

Время расплывается, когда уровень виски падает. Я думаю о том, как он прикасался ко мне, словно я была чем-то драгоценным. Уязвимость в его глазах, когда он рассказывал мне о своих братьях. Сплошная ложь. Или, что еще хуже, правда, которая в итоге ничего не значит.

Теперь у меня приятно кружится голова, острые углы предательства притуплены алкоголем. Я смеюсь, звук сотрясает тишину кухни. Как это совершенно трогательно – запивать свою печаль из-за человека, который похитил меня.

Бутылка наполовину пуста, когда я слышу приближающиеся шаги. Тяжелые. Целеустремленные. Я сразу узнаю их, мое предательское сердце учащает ритм, несмотря ни на что.

Я поднимаю глаза, когда Эрик заполняет дверной проем, выражение его лица меняется от замешательства к чему-то более мрачному, когда он замечает меня на полу. Виски ослабило все внутри меня – мои конечности, мой язык, жесткий контроль, который я сохраняю над своими эмоциями.

– Смотрите, кто наконец решил появиться, – растягиваю я слова, поднимая бутылку в насмешливом приветствии. – Пришел проверить посылку перед отправкой?

Лицо Эрика каменеет, когда он заходит на кухню и закрывает за собой дверь. – Тебе не следует это пить.

– А тебе не следует избегать меня. – Я делаю еще один вызывающий глоток, виски больше не обжигает, а разливает тепло по моим венам. – Твой брат был достаточно любезен, чтобы сказать мне, что меня отправляют домой. Когда ты собирался упомянуть об этом? После того, как я уже буду в пути?

Что-то мелькает в его глазах – боль? Сожаление? Я больше не могу сказать.

– Это сложно. – Его голос напряженный и контролируемый.

– Чушь собачья. – Я поднимаюсь с пола, слегка покачиваясь. – Ты трахаешь меня, заставляешь чувствовать себя особенной, а потом решаешь отправить обратно к моему отцу, даже не поговорив, черт возьми?

Эрик придвигается ближе, протягивая руку за бутылкой. Я отдергиваю ее.

– Не прикасайся ко мне. – Мой голос срывается на последнем слове. – Ты больше не можешь прикасаться ко мне.

– Катарина...

– Нет! – Плотина внутри меня рушится. – Что-нибудь из этого было настоящим? Или это был просто способ скоротать время со своим пленником? Какая-то дурацкая игра, чтобы сделать меня уязвимой, прежде чем ты сдашь меня?

Он делает шаг вперед, прижимая меня к стойке. Жар его тела, так близко к моему, посылает противоречивые сигналы по моему организму – ярость и желание переплетаются до такой степени, что я не могу их разделить.

– Это была не игра. – Его голос срывается. – Ничто из этого не было игрой.

– Тогда почему? – Я ненавижу умоляющие нотки в своем голосе, слабость, которую я поклялась никогда не показывать.

Его руки хватаются за стойку по обе стороны от меня, удерживая меня в клетке. – У них Наташа Блэквуд.

– Наташа Блэквуд? – Я смотрю на Эрика, смущение пробивается сквозь пелену виски. – Какое это имеет отношение к чему-либо?

Это имя мне что-то напоминает, но лишь слегка. Высокая брюнетка, которую я видела на благотворительных вечерах, всегда безупречно одетая. Мы никогда не обменивались чем-то большим, чем мимолетными любезностями.

– Она у твоего отца, – говорит Эрик напряженным голосом. – Забрал ее три дня назад как рычаг давления на нас.

Я качаю головой, пытаясь осмыслить его слова. – Я едва знаю ее. Зачем моему отцу...

– Она с Дмитрием. Моим братом. – Руки Эрика опускаются со стойки, создавая пространство между нами. – Они публично встречаются уже неделю или около того.

Это открытие ошеломляет меня. Наташа Блэквуд с Дмитрием Ивановым? Я была заперта в этом комплексе, полностью отрезанная от внешнего мира. Конечно, я ничего не знаю о новой властной паре общества.

– Значит, все это просто... что? Обмен пленными? Мой голос звучит глухо даже для моих собственных ушей.

Эрик проводит рукой по лицу. – Все гораздо сложнее. Твой отец знает, что ты здесь. Он забрал Наташу, чтобы заставить нас действовать. – Его глаза находят мои, напряженность горит сквозь вызванный алкоголем туман. – Отправить тебя обратно к нему – это не смертный приговор, Катарина. Он хочет вернуть свою дочь.

– А Наташа...

– Если мы не вернем тебя, он убьет ее. – Голос Эрика понижается. – Дмитрий не... он не может потерять ее. И твой отец точно знает, как причинить ей боль.

Кусочки мозаики встают на свои места. Мой отец не причинил бы мне вреда – я слишком ценна как его наследие, его кровь. Но у Наташи нет такой защиты. Она была бы просто сопутствующим ущербом в этой войне между семьями.

Осознание обрушивается на меня, как холодная вода, пробиваясь сквозь пелену виски. Наташа Блэквуд – женщина, которую я едва знаю, – может умереть из-за меня. Из-за моего отца. Для чего? Борьба за власть между криминальными семьями?

Мои пальцы разжимаются вокруг бутылки, и Эрик забирает ее из моей безвольной руки. Кухня внезапно кажется слишком яркой, слишком пустой.

– Он убьет ее, – говорю я, мой голос тверже, чем я ожидала. – Просто чтобы доказать свою точку зрения.

Эрик кивает с мрачным выражением лица. – Да.

Вызванный алкоголем гнев покидает меня, сменяясь болезненной ясностью. Мой отец всегда был безжалостным, но это выходит за рамки его обычной жестокости. Это личное.

– Я вернусь. Я пойду. – Конечно, вернусь.

Плечи Эрика слегка опускаются. – Я пытался найти другой способ. Вот почему я ушел.

Я отталкиваюсь от стойки, удерживаясь на краю, когда комната на мгновение накренилась. – Какое еще может быть решение? Я его дочь. Я выживу. Я всегда выживала.

И я построила свою компанию, создала собственную идентичность, добилась независимости, несмотря на то, что ношу фамилию Лебедев. Я вернусь к своей жизни – встречам, инновациям и тщательному знакомству с технологической сценой Бостона.

Но Наташа... она бы просто исчезла. Еще одно тело так и не было найдено, и в еще одной трагедии обвинили бы несчастный случай или совпадение. Специальность моего отца.

– Когда состоится обмен? – Спрашиваю я, выпрямляя спину.

– Завтра вечером. – Голос Эрика тих. – Обмен назначен в полночь.

Я киваю, уставившись на плитку пола. – Ну, тогда нам нужно немного поспать. Завтра важный день.

Когда я пытаюсь обойти его, Эрик хватает меня за руку. – Катарина...

– Не надо. – Я отстраняюсь, внезапно не в силах выносить его прикосновения. – Это всегда должно было закончиться. По крайней мере, так кто-то не умрет.

От меня не ускользнула ирония – вернуться к отцу, чтобы спасти жизнь женщине, связанной с семьей, которая меня похитила. Запутанная мораль нашего мира была бы почти комичной, если бы не была такой трагичной.

Глава 22

Эрик

Четыре часа до обмена. Каждая минута ощущается как лезвие, скользящее между моими ребрами.

Я проверяю свое оружие в третий раз за двадцать минут. В полевых условиях извлекаю Glock. Собираю. Проверяю затвор. Еще раз. Знакомая рутина должна меня успокоить, но ничего не помогает. Мои руки двигаются с механической точностью, в то время как разум тонет в ярости.

Она слишком легко согласилась.

Мысль кружит, как хищник. Катарина – блестящая, непокорная Катарина – просто кивнула и смирилась с тем, что завтра она вернется к своему отцу. Игорю гребаному Лебедеву.

Я загоняю магазин сильнее, чем необходимо. Звук эхом разносится по моей комнате.

– Сломанный пистолет никому не поможет. – Николай прислоняется к дверному косяку, скрестив руки на груди.

– Убирайся.

Он не двигается. – Нам нужно обсудить условия обмена.

– Мы уже делали это. Три раза. – Я убираю оружие в кобуру и тянусь за своим боевым ножом. – Если только что-то не изменилось?

– Нет. Я больше беспокоюсь о тебе.

Точильный камень поет о сталь, когда я провожу по нему лезвием. – Не стоит.

– Эрик. – То, как он произносит мое имя – отчасти приказ, отчасти забота – напоминает мне о нашем отце. – Твоя сосредоточенность нарушена.

– Моя сосредоточенность идеальна. – Каждое слово падает как лед. – Миссия превыше всего. Так было всегда.

– Тогда зачем ты затачиваешь лезвие, которое уже может срезать волоски?

Я откладываю нож, борясь с желанием бросить его. – Безопасность Наташи зависит от того, пройдет ли этот обмен гладко. Я готовлюсь.

– Дело не в Наташе. – Николай подходит ближе. – Это из-за женщины Лебедева.

Мои челюсти сжимаются так сильно, что зубы могут хрустнуть. – Ее зовут Катарина.

– Ты не можешь оставить ее у себя.

Что-то темное и властное рычит внутри меня. Мои руки сжимаются в кулаки по бокам.

– Нам нужен мир с Петровыми больше, чем тебе... что бы это ни было. – Голос Николая смягчается. – Она никогда не должна была оставаться.

Но она подходит мне. Эта мысль мелькает у меня в голове, прежде чем я успеваю ее подавить.

– Машина отправляется в 11:30. – Я отворачиваюсь от него. – Я буду готов.

Я захлопываю дверь своей спальни и прислоняюсь к ней, откидывая голову назад с глухим стуком. Тишина издевается надо мной.

Три часа сорок семь минут.

Этот комплекс раньше был моим убежищем. Теперь в нем обитает она. В каждом углу прячется призрак Катарины, и я не могу сбежать от нее.

Я отталкиваюсь от двери и меряю шагами пустую комнату. Моя кровать – где она спала рядом со мной, где я чувствовал ее тепло на своей груди – теперь выглядит холодной. Стерильной. Простыни сменили, но, клянусь, я все еще чувствую запах ее духов.

Дальше по коридору дверь ванной приоткрыта. Она принимала там душ. Обнаженная. Вода каскадом стекала по ее телу, пока я наблюдал, желая ее с такой силой, что чуть не сломался. Проходя мимо, я захлопываю дверь.

Комплекс должен был стать моим пространством. Моей крепостью. Единственным местом, где я мог ослабить бдительность, вдали от постоянной сосредоточенности, необходимой за пределами этих стен. Теперь каждая комната пропитана воспоминаниями о ней.

Кухня, где она прислонилась к столешнице, дерзкая даже как заключенная. Тренажерный зал, где она отрабатывала свое разочарование до тех пор, пока на ее коже не заблестел пот. Библиотека, где я нашел ее погруженной в книгу, ее разум был временно свободен, даже в то время как тело оставалось в плену.

Мои шаги отдаются эхом в пустом коридоре, когда я иду без цели. Это место было моим до нее. Я выбрал системы безопасности. Спроектировал тренировочный зал в соответствии со своими требованиями. Выбрал каждое оружие в арсенале.

Теперь все заражено чувствами, которые я никогда не хотел испытывать. Слабость, которую я не могу себе позволить.

Я прохожу мимо того места, где она стояла во время взлома системы безопасности, ее блестящий ум работал в тандеме с моим, чтобы остановить атаку. Ее пальцы порхали по клавиатуре, глаза светились умом и целеустремленностью.

Офис службы безопасности. Библиотека. Кухня. Моя комната. Все заражено.

Я останавливаюсь у окна, выходящего на территорию комплекса. Раньше я чувствовал себя здесь как дома. Единственный дом, который я по-настоящему выбрал для себя после отъезда из России.

Теперь это просто еще одна тюрьма. Больше не для нее – для меня.

Мягкое шуршание ног позади меня привлекает мое внимание. Я не оборачиваюсь. В этом нет необходимости. Мое тело распознает ее присутствие раньше, чем мой разум – солдатский инстинкт, извращенный во что-то совершенно иное.

Катарина.

– Тебе не следует быть здесь. – Мой голос звучит по-иностранному. Слишком глухо.

Она останавливается в нескольких футах от меня. Достаточно близко, чтобы я мог почувствовать запах ее шампуня, достаточно далеко, чтобы мы не рисковали касаться. Умная девочка.

– Я больше не могла оставаться в той комнате. – В ее голосе теперь нет гнева, только смирение. – Четыре стены. Четыре часа. Слишком много времени на размышления.

Я киваю один раз, по-прежнему глядя в окно. Прожекторы комплекса отбрасывают резкие тени на территорию. Вооруженные люди патрулируют периметр – они больше не держат её внутри, но не подпускают других до обмена.

– Твой отец будет ждать. – Слова на вкус как пепел.

– Да. – Единственный слог, полный смысла.

Я поворачиваюсь, наконец, позволяя себе взглянуть на нее. Ее лицо спокойно, блестящий ум уже просчитывает стратегию выживания для ее возвращения. Только глаза выдают ее – то же опустошение, которое я чувствую внутри.

– Ты будешь в безопасности.

– Конечно.

Мы стоим в тишине, два солдата перед битвой, зная, что будет дальше, но не в силах отступить. Пространство между нами тянется, как минное поле. Один неверный шаг, и все взорвется.

– Мне нужно проверить транспортные средства. – Еще одна ложь. Они были готовы несколько часов назад.

Она кивает, скрестив руки на груди, словно защищаясь. – А я должна попытаться заснуть.

Никто из нас не двигается. Часы на стене отсчитывают наше оставшееся время вместе. Тик. Тик. Тик.

Когда она, наконец, заговаривает снова, ее голос звучит так тихо, что я почти скучаю по нему.

– В другой жизни, Эрик Иванов...

Я тяжело сглатываю, вдавливая сталь в позвоночник. – Другой жизни нет, Катарина. Только эта.

Ее подбородок слегка приподнимается – этого вызова я так жажду, – но в глазах блестят непролитые слезы. Я отвожу взгляд, прежде чем мои глаза делают то же самое.

Проходит три удара сердца. Расстояние между нами внезапно становится невыносимым.

– К черту рациональность, – рычу я, сокращая расстояние между нами в два шага.

Мои руки находят ее лицо, наклоняя его вверх, когда мой рот обрушивается на ее. Она издает тихий звук – удивления или облегчения, я не могу сказать, – прежде чем ее тело прижимается к моему. Ее пальцы впиваются в мои плечи, притягивая меня ближе с отчаянной силой.

Этот поцелуй другой. Грубый. Финальный. Все, что мы не можем сказать вслух, выливается в сжатие губ и лязг зубов. Я ощущаю соленый вкус и понимаю, что она плачет. Или, может быть, это я. Это больше не имеет значения.

Я прижимаю ее спиной к стене, легко поднимая. Ее ноги обвиваются вокруг моей талии, лодыжки сцеплены за моей спиной, как будто она никогда не отпустит. Но она отпустит. Меньше чем через четыре часа она это сделает.

– Я не могу... – Слова вырываются из меня, когда я прижимаюсь лицом к ее шее, вдыхая ее в последний раз. – Я не могу просто передать тебя ему.

Ее пальцы перебирают мои волосы, откидывая назад, так что мне приходится смотреть на нее. Эти свирепые зеленые глаза впились в мои, мокрые от слез, но все еще дерзкие.

– Ты можешь. Ты отпустишь. – Ее голос не дрогнул. – Мы оба знали, что это не навсегда.

– Это могло быть навсегда. – Слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить.

Она заставляет меня замолчать еще одним поцелуем, на этот раз более нежным, ее большие пальцы поглаживают мои скулы. Когда она отстраняется, ее улыбка разбивает мое сердце.

– Не в этой жизни. – Она шепчет, но голос смягчается тем, как ее тело все еще прижимается к моему. – Но прямо сейчас момент все еще наш.

Я несу Катарину в свою комнату, ее ноги все еще обвиты вокруг моей талии, наши губы так и не разомкнулись. Каждый шаг ощущается как движение к чему-то неизбежному – не только к обмену, но и к этому моменту между нами.

Когда я опускаю ее на свою кровать, я не раздавливаю ее своим весом, как делал раньше. Вместо этого я нависаю над ней, изучая ее лицо, как будто запоминаю каждую деталь. Может быть, так и есть.

– Я хочу помнить тебя, – шепчу я, убирая волосы с ее лба. – Каждую частичку тебя.

Ее глаза встречаются с моими, и я вижу, что за ними происходит то же отчаянное запоминание. Ее пальцы легко, как перышко, обводят линию моего подбородка.

– Тогда помни меня, – выдыхает она.

Я трахал Катарину раньше. Заявлял на нее права жестоко у стен и в душевых. Доминировал над ее телом своим. Но я никогда не занимался с ней любовью.

Я не уверен, что знаю, как это сделать.

Мои руки дрожат, когда я раздеваю ее – не торопливо, срывая ткань, а с благоговением. Каждый вновь открывшийся дюйм кожи принимает мое нежное прикосновение, мои губы следуют по пути моих пальцев.

Когда она оказывается обнаженной подо мной, я встаю, чтобы снять свою одежду. Ее глаза не отрываются от моих, пока слой за слоем не спадает.

– Я никогда не видела тебя таким, – шепчет она.

– Каким?

– Уязвимым.

Это слово должно было заставить меня вздрогнуть, но сегодня я принимаю его. Ради нее, только ради нее, я буду уязвим.

Я опускаюсь рядом с ней, наши тела обращены друг к другу. Долгие мгновения мы просто смотрим. Прикасаемся. Ее ладонь лежит на моей груди, ощущая биение моего сердца. Мои пальцы обводят изгиб ее талии. Никакой настойчивости. Никакой борьбы за доминирование.

Когда я, наконец, нависаю над ней, я переношу свой вес на предплечья. Наши лбы соприкасаются, когда я медленно вхожу в нее – так медленно, что это почти причиняет боль. У нее перехватывает дыхание.

– Эрик, – она выдыхает мое имя, как молитву.

Я двигаюсь внутри нее размеренными движениями, наблюдая за ее глазами, ощущая ее дыхание на своих губах. Это не то неистовое совокупление, которое мы знали раньше. Это нечто совершенно другое.

– Посмотри на меня, – шепчу я, когда ее глаза начинают закрываться. – Останься со мной.

Наш размеренный темп длится недолго. Это не может продолжаться.

Нежность разбивается вдребезги, когда ее ногти впиваются в мои плечи. Между нами пробуждается сила – знание того, что эти мгновения конечны и ускользают с каждым тиканьем часов.

– Пожалуйста, – выдыхает она, ее бедра поднимаются навстречу моим со все возрастающей настойчивостью. – Мне нужно...

Я знаю, что ей нужно, потому что мне это тоже нужно. Вся сдержанность испаряется, как утренняя роса под паяльной лампой.

Мои толчки становятся жестче, глубже. Ее ноги крепче обхватывают мою талию, пятки впиваются в поясницу, подталкивая меня ближе. Ушел осторожный любовник. Возвращается животное – солдат, воин, человек, который берет то, что хочет.

Она встречает мою дикость своей, зубы находят мое плечо, отмечая меня так же, как я отмечал ее так много раз до этого. От боли по моему позвоночнику пробегает электрический ток.

– Сильнее, – требует она, и я подчиняюсь.

Каркас кровати ударяется о стену с каждым толчком. Ее пальцы запутываются в моих волосах, потянув достаточно сильно, чтобы причинить боль. Я рычу в ее шею, пробуя на вкус соль ее кожи, чувствуя, как учащается ее пульс под моим языком.

– Моя, – рычу я, не поддаваясь рациональному мышлению. – Ты моя.

– Да, – шипит она, выгибая спину. – Твоя.

Сейчас мы обезумели, отчаянно хотим забраться друг другу под кожу. Полностью слиться. Пот скользит по нашим телам, когда мы двигаемся вместе, находя хаотичный ритм, порожденный чистой потребностью.

Я вхожу в нее самозабвенно, переполненный слепым, отчаянным желанием. Она встречает каждый толчок, ее тело напрягается и все же требует большего.

Мой обзор сужается до ее лица – раскрасневшегося и дикого подо мной. Ее глаза сверкают тем же безумием, которое, как я чувствую, поглощает меня. Мы оба сходим с ума, мчась к чему-то более значимому, чем освобождение.

– Не отпускай, – выдыхает она, и я не уверен, имеет ли она в виду сейчас или позже.

– Никогда, – отвечаю я на оба.

Наши движения становятся хаотичными и нескоординированными. Ничто не имеет значения, кроме этой связи – этого момента, зависшего между страстью и отчаянием. Каждое прикосновение обжигает все жарче, а каждый поцелуй на вкус более важен, чем предыдущий.

Мы тонем вместе, цепляясь друг за друга, как выжившие в штормовом море. И, возможно, так оно и есть. Может быть, это отчаянное, неистовое совокупление – единственное, что удерживает нас от полного растворения.