Текст книги "Гэсэр"

Автор книги: Бурятский эпос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 23 страниц)

Снующие, лезущие, кричащие,

Поняв, что ускользнула от них Алма-Мэргэн

Из золоченых дворцовых стен,

Окружили покои

Прекраснейшей из гэсэровых жен,

Белоснежной, достойной

Солнцеликой Урмай-Гоохон.

Урмай-Гоохон достойной ханшей была,

Меч Гэсэра в руки она взяла,

Обращалась она умело и просто

С мечем булатным, кованым, острым.

Над головой она меч вращает,

Порог серебряный защищает.

Зазвенела сталь,

Захрустели крепкие кости.

Валиться стали

Незваные гости.

Только на порог он вступить собирается,

А голова его уже на полу валяется.

Только пяткой на порог он встал,

А меч уже просвистал.

Только он ногой ступил на порог,

А меч его пополам рассек,

Только порог переступить хотел он,

На две части разваливается тело.

Свистит и сверкает хангайский меч,

Головы слетают с вражеских плеч.

В это время

Сагаан-Гэрэна сын,

Царевич Эрхэ-Тайжа,

Кому и предназначалась в расцвете красы

Урмай-Гоохон – госпожа,

Два шелковых рукава халата

До локтей завернув,

Две шелковых полы халата

За кушак заткнув,

Широкой, развернутой грудью вперед

На хангайский порог он прямо идет.

Схватить, полонить надеется он

Солнцелико-великую Урмай-Гоохон.

Но только пяткой на порог он встал,

Меч над его головой просвистал,

Только он ногой ступил на порог,

А меч его крепкую шею рассек.

Порог перешагнуть он старается,

А голова уже на полу валяется.

Да, голова у царевича с плеч слетела.

Полководцы, видя такое дело,

Сами живы и целы пока,

Назад поворачивают войска.

Видят они, что их ряды поредели,

Чувствуют они, что их тела ослабели,

Нет прежних сил, нет и натиска,

А меч свистит то прямо, то наискось,

А головы на землю продолжают катиться.

«Нет уж, – думают полководцы,—

Лучше домой возвратиться».

Со своими войсками кишащими, муравьиными,

Повернулись они ко дворцу широкими спинами.

Хара-Зутан про это узнал,

Всполошился, засуетился,

Стрельчато-синего жеребца оседлал,

Вдогонку за отступающими пустился.

Черные мысли его бурлят,

Грязные чувства его кишат.

Догоняет он вражеское войско,

Принимает он позу геройскую,

Загораживает он войскам дорогу,

На полководцев кричит он строго:

– Вы настолько, – кричит он, – слабы,

Что от одной убегаете бабы!

Обмануты вы обманывающими,

Подкошены вы подкашивающими,

Неужели женщины вы побоитесь,

К дворцу Гэсэра не возвратитесь?

Кобыла

Во время скачек отстанет,

Женщина

Во время битвы – устанет.

Она во дворце своем затворилась,

Но кроме силы бывает хитрость.

Зачем же на меч открыто лезть,

Ведь задние двери во дворце есть.

Нападите на дворец с двух сторон,

Будет ваша Урмай-Гоохон.

Полководцы Хара-Зутану поверили,

Показал он им все задние двери.

Дружно они на дворец напали,

Урмай-Гоохон полонили, взяли.

После этого

Шарайдаи, желтой долиной владеющие,

Троеханы,

Бесчисленных подданных имеющие,

Обрадовались,

Что достигли цели.

Развеселились,

Что сами остались целы.

Запрягли они трех иноходцев

В телегу серебряно-зеркальную,

Под руки ведут, подобную солнцу

Царицу прекрасную, но печальную.

Посадили ее, всячески обласкали

И к себе домой поскакали.

В это время Хара-Зутан

С черной душой, как известно, хан,

Понял,

Что он один теперь остается.

Понял,

Что за все ему отвечать придется.

Понял он,

Что наступит расплата скоро,

Что Саргал-Ноен

И тридцать три батора

Измены черной ему не простят,

И его по-своему угостят.

Бежит он

Вслед войскам отступающим.

Кричит он

Вслед его одного оставляющим,

Восвояси

К себе домой уходящим,

Без боязни

Царицу прекрасную увозящим.

– Вы бросаете меня, – он кричит,—

Чуть не голого,

Чурбаны у вас, – кричит,—

А не головы.

Рады вы, что нашу ханшу

В плен увозите,

А о том, что будет дальше,

Вы не спросите.

На то, что случится, и скоро,

Вы не смотрите,

Тридцать трех великих баторов

Вы считаете мертвыми,

А они лежат,

Отнюдь не убиты,

У них только глаза

До поры закрыты,

Пока мой старший брат

Саргал-Ноен,

Что сединами мудрыми убелен,

Жив

И дышит,

И произносит слова,

В каждом баторе душа жива.

Вечером вам сдается,

Что они убиты валяются,

Но утром, с восходом солнца

Они опять просыпаются.

Встанут они, проснутся,

За мечи и луки возьмутся,

Полетят вам вслед хангайские стрелы,

Никто из вас не вернется целым.

Убьете меня

Ничего не добьетесь,

Послушаете меня,

Ума наберетесь.

Мой старший брат

Саргал-Ноен,

Сединами мудрыми убелен,

У большого озера лежит в камышах,

Затаившись и не дыша.

Выберите вы рысака

Самого редкого,

Выберите вы стрелка

Самого меткого.

Пусть он до озера белого доскачет,

Коня своего надежно спрячет,

Если крадучись он в камыши проберется,

Саргал-Ноен не проснется.

Стрелой железной стрелок Ноена погубит,

Голову и руку ему отрубит.

Из головы надо сделать кубок,

Вино пить сладкое,

А правой руки обрубок,

Для кнута – рукоятка.

Шарайдаев полководец хан Бирууза,

Выслушал предателя и приказал,

Чтобы выбрали рысака

Самого редкого,

Чтобы выбрали стрелка

Самого меткого.

Чтоб туда, где озерная ширь,

Доскакал он, добрался,

Чтоб в озерные камыши

Он неслышно прокрался,

Чтоб Саргала-Ноена он стрелой погубил,

Чтобы голову и руку ему отрубил,

Чтобы из головы он сделал прекрасный кубок,

Вино пить сладкое,

А правой руки обрубок

Для кнута – рукоятка.

Был послан для этого Мангелай-великан,

Все он сделал, как велел командир и хан,

До озера белого доскакал,

Саргала-Ноена в камышах отыскал,

Стрелой железной его убил,

Руку и голову ему отрубил.

Голова пошла на прекрасный кубок,

В кнут превратился руки обрубок.

В это время

Урмай-Гоохон, солнцеликая красавица,

Что на зеркальной телеге на чужбину скачет,

Вверх на небо посмотрит – печалится,

Вниз на землю посмотрит – плачет:

«Хара-Зутан, душа его черная,

Меня несчастную погубил,

На веки вечные опозорена я,

Белый свет мне теперь не мил,

Но, так и быть, куда вы хотите

Меня от родины увозите,

Все мученья приму не глядя,

Жаждой-голодом уморенная,

Лишь отдайте мне голову дяди,

Бело-мудрого Саргала-Ноена».

Между тремя шарайдайскими ханами

Пошли споры-раздоры выспренние.

Кто говорит, что слова у нее обманные,

Кто говорит, что слова у нее искренние.

Один скажет веское слово,

А другой в ответ скажет пять,

Кто говорит: «Надо отдать ей голову».

Кто говорит: «Нельзя ее отдавать».

Кто говорит: «А что случится?

Голове на место не воротиться.

Мы уж держали ее в руках,

Мы уж ее, между прочим,

У наших воинов на глазах

Ремнями к седлу приторочили.

Саргалу-Ноену

Урмай-Гоохон невестка,

В руках у нее

Голове этой самое место.

Пусть она немного потешится,

В пути тяжелом – развеселится.

А нам тут бояться нечего,

Голове на место не воротиться».

Поспорили они еще немножко,

Еще немножко они побурчали,

И пленнице, похожей на красное солнышко,

Голову Саргала-Ноена отдали.

Как взяла Урмай-Гоохон голову дяди в руки,

На лице ее отразились муки.

Очень дядю она жалела,

И тотчас же взялась за дело.

Водой

Из девяти живых родников

Голову она тотчас же омыла.

Дымом

От девяти можжевеловых кустов

Голову она окурила.

Произносит она заклинательные слова,

Чтобы летела омытая и окуренная голова

К бабушке,

Сидящей с серебряной чашей в руках.

К бабушке,

Следящей за всеми звездами в небесах.

К бабушке,

Опирающейся на множество небесных вершин.

К бабушке,

Обозревающей множество небесных долин.

К бабушке,

Звездные книги читающей.

К бабушке,

Все швы во вселенной сшивающей.

К бабушке,

Держащей все тайны в уме,

К великой бабушке Манзан-Гурмэ.

После этого

Урмай-Гоохон на глазах у всех

Бросила оживленную голову вверх,

Полетела голова, зашуршала,

Полетела голова, засвистела.

Ни одна рука ее не достала,

Ни одна стрела за ней не успела.

А та стрела, что успела,

Пролетела мимо и не задела.

Бойцы-лихачи,

Стрелки-меткачи,

Израсходовав все стрелы железные,

Опустили луки свои бесполезные.

А голова,

Поднимаясь со свистом вверх,

А голова,

Пролетев через тридцать небесных сфер,

Оказалась на коленях у бабушки Манзан-Гурмэ,

У которой вся сила в ее уме.

От неожиданности бабушка вскрикнула, она

Не поймет, что бы это значило

Большим удивленьем удивлена,

Задачей большой озадачена.

Движеньем властной правой руки

Материнскую книгу она открывает,

Прекрасными пальцами правой руки

Священнейшую книгу она листает.

Смотрит она в книгу при солнечном свете,

Каждая буковка на примете.

Смотрит она в книгу при свете луны,

Все буковки до одной видны.

С первой страницы прочитывает до середины,

С середины прочитывает до конца.

Все через эту книгу ей видно,

Удивленье не сходит с ее лица.

Видит она,

Что в долине Моорэн,

Видит она,

Что в долине Хатан,

Где живет во дворце среди крепких стен

Абай Гэсэр, богатырь и хан,

Там где песенки жаворонков

Слышатся спозаранку,

Там ручьи текут от крови красны.

Там у дальней горы и у ближней

То ли спят, то ли стрелами сражены,

Тридцать три батора лежат неподвижно.

Бывшие всадниками и стрелками

Лежат они изваяниями каменными.

Видит она разоренье от края до края,

А сам Гэсэр охотится на Алтае.

Видит она,

Что шарайдаи,

Желтой долиной владеющие,

Видит она,

Что троеханы,

Бесчисленных подданных имеющие,

Огромны, всесильны, разъярены

Открыли двери войны.

Привели они в долину войска свои,

Кишащие, как муравьи.

Видит она

Через книгу, как через окошко,

Что похожую на красное солнышко,

Совершенную от сияющих глаз до округлых колен,

Урмай-Гоохон увозят в плен.

Тогда,

Сидящая с серебряной чашей в руках,

Тогда,

Следящая за всеми звездами в небесах,

Тогда,

Опирающаяся на множество небесных вершин,

Тогда,

Обозревающая множество небесных долин,

Тогда,

Звездную книгу читающая,

Тогда,

Все швы во вселенной сшивающая,

Тогда,

Держащая все тайны в уме,

Великая бабушка Манзан-Гурмз,

Происшедшему на земле удивилась,

Происшедшим на земле возмутилась.

Характер у нее был крут, а ум был остер,

Призывает она к себе трех Абая Гэсэра сестер.

Призывает сестер, сажает их рядом,

Рассказывает сестрам, что делать надо.

Чтобы преобразились они в трех проворных птиц,

И полетели скорее на землю вниз,

Да, чтобы в виде трех птиц Онголи

Полетели они в пределы земли.

В трех птиц Онголи три сестры превращаются,

На землю вниз они убтремляютя.

Прилетают они на Алтай,

В благословенный зеленый край,

Где при помощи метких стрел

Охотится брат их родной, Гэсэр.

Встретились они на десяти зеленых холмах,

Увиделись они в двадцати зеленых лесах.

Обрадовался Гэсэр трем птицам,

Трем милым, родным сестрицам.

А сестры ему все рассказывают,

Все завязанное развязывают,

Рассказывают они от вершины и до корней,

Про землю Гэсэра и что происходит на ней.

Рассказывают они, что в долине Моорэн,

В благословенно цветущей долине Хатан,

Где живет во дворце, среди прочных стен

Братец их Абай Гэсэр хан,

Там ручьи текут от крови красны,

Там у дальней горы и у ближней,

То ли спят, то ли стрелами сражены

Тридцать три батора лежат неподвижно,

Бывшие всадниками и стрелками

Лежат они изваяньями каменными.

Рассказывают они,

Что шарайдаи,

Желтой долиной владеющие,

Что троеханы,

Бесчисленных подданных имеющие,

Огромны, всесильны, разъярены,

Открыли двери войны,

Привели они в долину войска свои,

Кишащие, как муравьи,

Рассказывают они,

Что царицу великую,

Луно-звездную, солнцеликую,

Совершенную

От сияющих глаз до округлых колен,

Урмай-Гоохон захватили в плен.

Рассказывают они

Как там дело было,

Сколько голов Урмай-Гоохон срубила,

Не даром она далась им в руки,

Но теперь ее повезли на муки.

И Алма-Мэргэн там тоже была,

Достойный отпор врагам дала,

Но когда увидела, что плохи дела,

Задний угол дворцовый приподняла

И ускользнула из захваченного дворца

Во владенья Уса-Лосона, отца.

А дядя наш Саргал-Ноен,

Сединами мудрыми убелен,

У большого озера лежал в камышах,

Затаившись и не дыша.

Выбрали шараидаи

Рысака самого редкого,

Выбрали шараидаи

Стрелка самого меткого,

Стрелой железной дядю стрелок погубил,

Голову и руку ему отрубил,

Из головы они сделали кубок,

Вино пить сладкое,

А правой руки обрубок

Для кнута – рукоятка.

А всех этих действий изобретатель,

Коварный изменник и злой предатель,

Твой черный дядя Хара-Зутан,

От мести весел, от крови пьян.

Пока ты охотился на Алтае,

Разорили твою землю от края до края,

Табуны-стада твои истребили,

Твоих подданных перебили,

Из костей там холмы растут,

Ручьи от крови красны текут.

Была твоя земля зеленая, золотая,

А стала земля испепеленная и пустая.

После этого

Три сестры крылышками махать стали,

И в небе летнем,

В светло-синем небе растаяли.

Когда услышал Гэсэр про такое дело,

Лицо у него побелело.

Вспомнил он Урмай-Гоохон свою красавицу,

Вспомнил он, что в плен она скачет.

Вверх на небо посмотрит он – печалится,

Вниз на землю посмотрит он – плачет.

От левой слезы

Потекла Лена-река,

Раздольна и широка.

От правой слезы

Между лесистых скал

Образовался глубокий Байкал.

После этого Гэсэр, усмехаясь зло,

Садится на Бэльгэна, в серебряное седло.

За правую сторону повода потянув,

В нужную сторону коня повернув,

От десяти лесистых холмов Алтая,

От двадцати дремучих лесов Хухи,

Скачет в сторону родимого края,

Где теперь пустыня да лопухи.

Едет он, тихонько рысит,

Комья с чашку разбрасывает из-под копыт.

Скачет он, птицей летит,

Комья с котел разбрасывает из-под копыт.

Скачет он

Повыше облаков проплывающих,

Скачет он

Пониже звезд сверкающих,

Парит он беркутом над горами,

Мелькает он ястребом над холмами.

Бросается он соколом с неба высокого,

Остановился он, где песчаная сопка.

Тут река Хатан, тут край родной,

Для коня усталого – водопой.

Видит он,

Что пока охотился на Алтае,

Разорена страна от края до края,

Все разрушено тут, все вытоптано,

А людей тут нигде не видно.

Лишь ручьи текут от крови красны,

А у дальней горы и у ближней

То ли спят, то ли стрелами сражены,

Все баторы лежат неподвижно,

Бывшие всадниками и стрелками,

Лежат они изваяньями каменными.

А с ними

Триста тридцать три воеводы,

А с ними

Три тысячи триста тридцать три оруженосца.

В большой печали Гэсэр к ним подходит,

Сердце его красное меж ребрами бьется.

Ребра его упругие изгибаются,

Мышцы его могучие напрягаются.

И не видно нигде его красавицы,

Урмай-Гоохон, в полон она скачет.

Вверх посмотрит Гэсэр – печалится,

Вниз посмотрит Гэсэр – плачет.

Увидел Гэсэр, поднимаясь в гору,

Двух любимых своих баторов,

Упал он на изваянья каменные,

Обняв их живыми руками.

От тепла человеческой кожи

Два батора мгновенно ожили.

Встали на ноги баторы, а вслед за ними,

Дружно ожили и остальные.

Ожили

Триста тридцать три воеводы,

Ожили

Три тысячи триста тридцать три оруженосца,

Готовы они к любому походу,

Готовы сражаться с кем придется.

Абаю Гэсэру все это нравится,

Сияет он, словно солнце,

Вверх на небо поглядит – улыбается,

Вниз на землю поглядит – смеется.

К каждому батору он подошел,

Каждому батору руку пожал.

Для каждого батора слово нашел,

Каждому батору что-нибудь да сказал.

Потом они все – боец к бойцу,

Двинулись к Абая Гэсэра дворцу.

Но тут

Тридцать три батора,

Триста тридцать три воеводы,

Три тысячи триста тридцать три оруженосца,

А все они молодцы и гвардейцы,

Во дворце расположившись после похода

Начали роптать:

«Да что же это на свете делается.

Всех несчастий для края изобретатель,

Черный изменник, коварный предатель

Хара-Зутан-Ноен,

Жив, здоров, где-то прячется он.

С первого взгляда его – убить,

С первого шага его – прострелить,

Как только поймаем его – повесить,

Как только покажется – к земле пригвоздить».

Вскакивают они на своих коней,

Едут они Хара-Зутана искать.

А Хара-Зутан, смерти бледней,

С испугу начал даже икать,

Тоже вскакивает на коня,

На стрельчато-синего жеребца,

Да где же спрячешься среди дня,

Нигде не спрячешься кроме дворца.

Поняв, что ничто уж ему не поможет,

Как бы ни был он и хитер и умен,

Прибежал в Гэсэру с душою ложной,

Упал перед ним на колени он.

– Пожалей, – Гэсэру он говорит,—

Пощади, – Гэсэру он говорит.—

Дай мне еще на свете пожить,

Верой, правдой буду тебе служить.

Не гони меня, а спаси меня,

Ведь мы с тобой как-никак – родня.

Поглядел Гэсэр на Хара-Зутана,

Поглядел он в окно из дворца, а там

Все тридцать три батора дружным станом,

Все воеводы и оруженосцы

За предателем гонятся по пятам.

Ворвались они в покои своего хана,

Требуют выдачи Хара-Зутана.

– Мы, – говорят,—

За ним по пятам гнались,

Негде, – говорят,—

Было ему спастись,

Все селенья, – говорят,—

Мы обшарили,

Все окрестности, – говорят,—

Обыскали,

По его следам мы направились,

И сюда теперь прискакали.

Спрятался он где-то здесь во дворце,

Его следы мы видели на крыльце.

Очень баторы сердятся,

Зубами баторы скрежещут,

Перед ханом своим Гэсэром

Глазами вращают зловеще. —

Ты предателя, – говорят, —

Спрятать стараешься,

Ты изменника, – говорят,—

Укрыть собираешься,

Вместо того, чтобы его убить,

Ты зачем-то его спасаешь,

Вместо того, чтобы на куски изрубить,

Ты зачем-то его выручаешь.

Делать так нам, хан, не годится,

Сами будем с тобой мы биться.

Наши стрелы твоих не тупее,

Постоять за правду сумеем.

Наступают они на великого хана,

Требуют выдачи Хара-Зутана.

Абай Гэсэр, не произнося ни звука,

Показывает баторам правую руку,

Свою правую, свою верную

Показывает им ладонью кверху.

Глядят баторы и каждый из них дивится,

Спрятался Хара-Зутан у Гэсэра в мизинце.

То сидит он там, то бегает, скачет,

То кланяется, то ползает и плачет.

Бегает он там человечком черненьким,

В мизинце Гэсэра ему просторненько.

Баторы,

Не зная как быть,

Вокруг толпятся,

Но палец Абаю Гэсэру отрубить

Они никак не решатся.

Зубами они сильно скрежещут,

Глазами они вращают зловеще,

Кричат, ругаются, а между тем,

Уходят от Гэсэра ни с чем.

После этого

Хара-Зутан-Ноен,

Гэсэром от рассерженных баторов спасен,

С душой двойной, с душой своей черной,

Из мизинца убежал и прикинулся мертвым.

Весть об этом разнеслась, разбежалась,

Почувствовал Гэсэр к умершему жалость.

Пошел он на покойного поглядеть,

О похоронах его порадеть.

– В путь последний, – думает, – его провожу,

На предназначенное место его положу.

Заплел Гэсэр к Хара-Зутану в покои,

И не поймет – что там такое.

Пар виднеется,

Как будто чай только сейчас пили.

Дым виднеется,

Как будто табак только сейчас курили.

Но сам хозяин покоев

Лежит у стены, притворившись покойником.

Один глаз у него открыт,

Одна рука вдоль тела протянута,

Одна нога к животу подтянута.

Можно подумать, что он был кривой,

Можно подумать, что он был хромой,

Что сустав на руке у него не сгибался,

Вот каким Гэсэру Хара-Зутан показался.

– Как же так? – подумал Абай,

Ведь отправляется он к предкам

В извечный край,

Как он некрасиво мертвым лежит:

Один глаз открыт, а один закрыт,

Нельзя с одним глазом на тот свет идти,

Доброго не будет пути.

Взял он из очага серой золы,

Взял он из-под ноги черной земли,

Золу с землей перемешал, перетряс

И залепил незакрытый глаз

– Будем, – говорит,—

Исправлять покойника понемногу,

Возьмемся теперь за согнутую ногу,

Нельзя со скрюченной ногой на тот свет идти,

Доброго не будет пути.

И рука не должна быть вытянутой,

Ногу сейчас мы выпрямим,

А руку, напротив, сейчас сложим,

И на грудь ее смиренно положим.

Взял он саблю свою железную,

Сухожилья, где надо, надрезал,

Руку согнул, а ногу выпрямил,

Хорошо он покойника выправил.

– Вот теперь, – говорит великий хан,—

Передо мной настоящий Хара-Зутан.

– Отвезу, – говорит, – покойника теперь я

На место вычисленное,

На место отмерянное,

Положу его на бобры-соболя,

Будет пухом ему земля.

Стрельчато-синего жеребца-коня

В похоронную запрягли телегу,

За повод ведя жеребца-коня,

Потихоньку в тайгу поехали.

В непроходимую заехали чащу,

Место нашли подходящее,

Пятиглавые у сосен вершины,

Лиственницы-исполины.

Поставил он усопшего

Как и надо – стоймя,

Подпер деревьями сохлыми,

Сначала тремя,

А потом деревьями мелкими окружил,

Сучками и хворостом обложил,

При помощи кресала и трута

Огонь добывает он,

Сухие деревья тут же

Поджигает с четырех сторон,

Раздувает пламя, старается,

Постепенно костер разгорается.

Вдруг

Крик из огня,

А потом еще:

– Спасите меня,

Горячо! Горячо!—

Хара-Зутан с душою черной

Выскакивает из огня живой, а не мертвый.

– Нет, – говорит Гэсэр,—

Мертвые не воскресают,—

И опять притворщика в огонь бросает.

Подпаленный и подгоревший

Выскочил Хара-Зутан быстрее прежнего.

– Нет, – говорит Гэсэр,—

Дважды не воскресают,—

И опять хитреца в огонь бросает.

Подгоревший,

Скорчившийся, искривившийся,

Мертвецом из хитрости притворившийся,

Выскочил из огня Хара-Зутан,

Перед Гэсэром на землю, в ноги упал.

– Подожди, – кричит, – подожди.

Пощади, – кричит, – пощади.

Больше не буду душой кривить,

Больше не буду зла творить.

Пощади меня,

Ты не жги меня,

Все же мы, как-никак – родня.

У Гэсэра вся злость ослабла.

Говорит он дяде: «Ну, ладно,

Только если еще узнаю

Про тебя я…

Душа родная…

Убирайся!

Я мстить не стану».

Отпустил он Хара-Зутана.

Вновь Хара-Зутан на свободе.

Так рассказывают в народе.

После этого Абай Гэсэр Удалой

Возвратился к себе домой.

Золотой он стол накрывает,

Редкие яства ставит.

Серебряный стол расстилает,

Крепкие напитки ставит.

Угощает себя арзой,

Угощает себя хорзой.

После этой арзы-хорзы

Повторяет он все азы,

Вспоминает он прошлое, дальнее,

Вспоминает дела недавние,

Начинает он от корней,

Добирается до ветвей,

Начинает он от ветвей,

Добирается до корней.

Мужчина, родившись,

Думает, кого ему захватить.

Женщина, родившись,

Думает, кем захваченной быть.

Вспомнив все, восклицает в горести он:

– А где же моя Урмай-Гоохон?

Я тут вкусно ем,

Я тут сладко пью,

Почему же я не еду

Жену выручать свою?

Я тут сладким вкусное запиваю,

А жена в плену сидит, изнывая.

Сильно Абай Гэсэр рассердился,

Сильно надул он щеки,

Кровью красной налился,

Брови торчат, как щетки.

Встал, поднялся могучий витязь,

Ну, шараидаи, теперь держитесь

Отложил Гэсэр все заботы домашние,

Стал готовиться он на битву страшную.

Приказал Гэсэр первым делом,

С гладкой шерстью и крепким телом,

С ногами тонкими,

С костями звонкими,

С сухожилиями упругими,

С копытами круглыми,

Привести гнедого, под цвет огня,

Бэльгэна – любимейшего коня.

Потник шелковый по спине коня Гэсэр расстилает,

Седлом из якутского серебра коня седлает,

Складчато-серебряный надхвостник,

Чтобы седло вперед не скользило,

Через круп перебрасывает,

Пластинчато-серебряный нагрудник,

Чтобы седло назад не скользило.

Через грудь перетягивает,

Десятиремешковую подпругу застегивает,

Двадцатипряжковую подпругу прилаживает,

По крупу коня похлопывает,

По крутой шее коня поглаживает.

Красный повод к луке седла привязывает,

Красное кнутовище за подушку седла затыкает,

Так коня он в путь собирает.

Мнется красный конь, серебром рябя…

Теперь остается приготовить себя.

Красивое снаряженье коню пристало,

Надо чтобы и на Гэсэре оно заблистало.

После этого,

Сшитые из семидесяти изюбревых кож,

Плотно-черные штаны

Гэсэр натягивает,

После этого,

Со вставками из рыбьих кож,

Свободно-черные унты

Ступнями своими растягивает,

Ярко-шелковую накидку

На плечи накидывает.

Семьдесят сверкающих медных пуговиц

Силой пальцев своих застегивает.

Серебряно-винтовой кушак

Вокруг себя опоясывает,

Его оставшиеся концы

Аккуратно с боков запихивает.

И оделся Гэсэр и обулся,

Перед зеркалом так и сяк повернулся,

Где пылинка – ее сдувает,

Где соринка – ее счищает.

В зеркало, с дверь величиной,

Гэсэр погляделся:

Хорошо ли он обулся-оделся.

После этого,

Под семидневным дождем

Не промокаемый,

Семидесяти стрел острием

Не пробиваемый,

Угольно-черный панцирь

На спине закрепил,

После этого,

О белые крепкие кости не тупящийся,

В горячей крови не размягчающийся,

Державно-булатный меч

На левом боку укрепил.

После этого,

Величиной с речную долину,

Узко-серебряный колчан

Куда нужно привесил.

После этого,

Величиной с поле длинное,

Узорно-серебряный налучник

На нужное место подвесил.

После этого,

Сделанный из рогов

Семидесяти горных козлов,

Державно-хангайский лук

В налучник он положил.

После этого

Семьдесят пять стрел

Веером за спиной расположил,

Так, что в холод от них теплее будет,

А в жару от них тенистее будет.

После этого,

Похожую на косину травы,

Соболиную шапочку на себя надевает,

Похожую на пучок травы,

Кисточку на шапочке поправляет.

После этого

Звездно-белый шлем надел он на голову.

Стал похож Гэсэр на большую гору,

Как солнце сверкает,

Как дуб шелестит,

Так Гэсэр Абай

В боевых одеждах стоит.

После этого,

Чтобы десять лет не голодать,

Рот себе паучьим жиром он смазал,

После этого,

Чтобы двадцать лет не голодать,

Губы себе червячьим жиром намазал.

После этого,

Величественным движеньем

Открывая перламутровую дверь,

Наружу он выходит теперь.

Неторопливыми движениями,

Не уронив ни пылинки с ног,

Перешагивает мраморный порог,

С достойным и красивым лицом

Выходит на серебряное крыльцо.

Крыльцо это так устроено,

Что не слышно его под пятками,

Крыльцо это так просторно,

Что бегать бы там кобылицам с жеребятками.

Медленными движениями,

Без суеты,

По ступенькам серебряным с высоты,

Ни разу на лестнице не оступясь,

Идет он туда,

Где стоит серебряная коновязь.

К коновязи он идет с серебряного крыльца,

Красный повод отвязывает от серебряного кольца,

По крупу гладя,

По шее хлопая звонко,

Своего коня он ласкает, как жеребенка.

Красный шелковый повод

Он от коновязи отвязал,

Конец этого повода

Он в правую руку взял,

Ногу в чисто серебряное стремя он вдел,

В якутско-серебряное седло он прочно сел.

После этого,

У повода правую сторону натянув,

А левую сторону ослабляя,

Морду коня в нужную сторону повернув,

Он его по солнышку скакать заставляет.

В восточную сторону направляется он,

Чтобы освободить солнцеликую Урмай-Гоохон.

Конь его, как на крыльях несет,

Абай Гэсэр песню поет:

«Лук мой военный, лук мой желтый

Не рассохся, не искривился,

Меч мой железный, меч мой твердый

Не погнулся, не затупился,

Стрелы мои оперенные,

С четырех углов заостренные

Неизменными пребывают,

Сабля моя блестящая,

Сабля моя разящая,

Наповал убивает».

Едет Гэсэр по ханской звонкой дороге,

Едет Гэсэр по общей торной дороге.

По дороге широкой,

По дороге лесистой

Едет Гэсэр рысисто.

Перескакивает он через тридцать вершин,

Как через одну вершину,

Перемахивает он через тридцать долин,

Как через одну долину,

Над лесными верхушками пролетает,

За верхушки копытами не задевает.

Хоть длинна река,

Но до моря все равно добирается.

Хоть дорога и далека,

Но цель все равно приближается.

Вот родная земля

Уж кончается,

Вот чужая земля

Начинается.

То по траве, то степью

Доскакал Гэсэр куда нужно.

Среди просторного чистого поля,

Где долину пятиглавая сосна осенила,

Красные натянул Гэсэр поводья,

И Бэльгэна-коня осадил он.

После этого,

Тринадцать его великих волшебств

По широкой ладони бегают,

Двадцать три великих его волшебства

По пальцам пляшут и скачут,

Превратили они Бэльгэна в жалкую, пегую

Кривоногую, вислоухую клячу.

На лошаденку пегую, дрянненькую,

Накинул Гэсэр потник дырявенький,

Приладил седло деревянненькое.

Сам он сделался седеньким старичком,

Сморщился весь, согнулся крючком.

На седельце уселся, тронул поводья,

Лошаденка трусит, ушами поводит,

Но дорога все равно сокращается,

Цель далекая приближается.

В это время

Шарайдаи, долиной желтой владеющие,

Троеханы,

Бесчисленных подданных имеющие,

Начали укреплять свои границы,

Чтобы ни зверь не проник, ни птица,

Чтобы не было здесь никому пути,

Чтобы даже змея не могла проползти.

Воздвигли они каменные скалы,

Которые друг о дружку как зубами скрежещут,

А на случай, если и этого мало,

Пламенем, как из пасти плещут.

Кто мимо идет, эти скалы сжирают,

Кто близко подойдет, эти скалы сжигают.

На лошаденке пегой и дрянненькой,

Потником покрытой дырявеньким,

На седельце плохом деревянненьком

Приехал сюда старичок-сморчок,

Скрюченный, как сухой стрючок,

Тринадцать волшебств его на ладони скачут,

Двадцать три волшебства забегали, заплясали,

Превратил он пегую, жалкую клячу

В старенькое, стесанное кресало.

Кресало он положил в карман,

А сам пошел бродить по холмам,

Как будто бы бедняк спозаранку

Ищет и выкапывает саранку.

Вид у этого бедняка несчастен,

Никому такой бедняк не опасен.

Но саранку бедняк, выкапывая,

На поверхность камни выкатывает,

Землю роет он, словно крот,

И проделал в горе проход.

Скалы,

Как зубами скрежещут,

Скалы

Пламенем жарким плещут,

Но под ними Гэсэр прошел,

Опираясь на посошок.

Опираясь на палку кривую,

Он препятствия все минует,

В виде бедного старичка

Отдыхает у родничка.

Семьдесят три девицы,

Шарайдаев ханов служанки,

К роднику пришли за водицей —

Старичок-сморчок на лужайке.

Начали они тут резвиться.

Старичок на лужайке – видано ли,

Семьдесят две девицы

Через старичка перепрыгнули,

Через старичка они перешагнули,

Воды ни капли не расплеснули.

А семьдесят третья

Постарше подруг была.

Семьдесят третья

Старичка стороной обошла.

Была она девицей серьезной,

Обо всем рассуждала трезво:

– Что вы скачете, словно козы! —

Упрекнула подружек резвых.

– Разве совесть у вас уснула.

Где вы видели, чтобы женщина

Через мужчину перешагнула?

Старичок на девицу поглядел в упор,

И завел он с девицей разговор.

Он сначала девицу похвалил,

А потом подступил с вопросами:

– Для чего вам столько воды? – спросил,—

Вы куда эту воду носите?

Девица забыла,

Что где старая стоянка, там ямы,

Охотно заговорила.

На все отвечает прямо.

– Наши ханы, наши правители,

У Гэсэра жену похитили.

Привезли Урмай-Гоохон – солнышко красное,

Но привезли ее, оказалось, напрасно.

Хотели на ней молодого хана женить,

А она сказала – лучше не жить.

Оказалась она упорной,

Оказалась она непокорной.

Посадили ее в темницу,

Голодом ее там морят.

Только этой вот чистой водицей

Каждый день бедняжку поят.

Всячески над ней издеваются,

Всячески ее притесняют,

Но перед упорством ее теряются,

Что с ней дальше делать, не знают.

Как услышал Гэсэр о жене несчастной,

Сердце его забилось сильно и часто.

Но виду он не хочет показывать,

Просит девицу дальше рассказывать.

Кто же пленницу этой водой поит,

Кто видит ее, кто с ней говорит?

– Чтобы никто никогда ее видеть не мог,

В темницу к ней провели желобок.

По этому желобу вода течет,

Воду эту бедняжка пьет.

Тогда Абай Гэсэр девице в ведрецо

Незаметно положил золотое свое кольцо.

Девушка эта проворна была,

Быстро подружек своих догнала.

Старичок глядит ей вслед, улыбается,

Теперь недолго пленнице маяться.

Льется вода по желобку в темницу,

А вместе с этой водою

Из ведерка семьдесят третьей девицы

Покатилось кольцо золотое.

В ладони Урмай-Гоохон кольцо упало,

В темнице, как солнышко засверкало,

Засияло в темнице и посветлело,

А на сердце у пленницы потеплело.

Радуется Урмай-Гоохон, улыбается,

Недолго осталось ей маяться.

Колечко к сердцу она прижала,

Заговорила, запричитала: —

Это мой Гэсэр, повелитель мой,

Спасать меня сюда прибыл.

Великий Абай Гэсэр Удалой

Отомстить за меня сюда прибыл.

Шарайдаев царство черное, злое

Разгромить, уничтожить прибыл,

Шарайдаев царство развеять золой,

По ветру пустить сюда прибыл.

Это мой Гэсэр, мой муж золотой,

За верной женой сюда прибыл.