Текст книги "Сокровище семи звёзд"

Автор книги: Брэм Стокер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)

И тогда мистер Трелони поведал нам о своих сокровенных надеждах, о которых если и упоминал прежде, то лишь вскользь. Я уже слышал от Корбека, что он обладает натурой страстной и пылкой, но никогда прежде не видел никаких подтверждений этому, если не считать того раза, когда Маргарет произнесла вдохновенную речь о чаяниях царицы Теры – с пламенной горячностью, отчасти, возможно, объяснявшейся наследственностью. Но сейчас, когда из уст мистера Трелони слова полились потоком, сметавшим на своем пути всякую супротивную мысль, я посмотрел на него новыми глазами.

– «Жизнь женщины»! Да что такое жизнь женщины в сравнении с нашей целью! Ведь мы уже подвергаем опасности жизнь женщины – самую дорогую для меня жизнь, с каждым часом становящуюся мне все дороже. А равно подвергаем опасности и жизни четырех мужчин – вашу, мою и двух наших товарищей, заслуживших совершенное наше доверие. «Доказательство, что воскрешение возможно»! Поистине великая цель, особенно в наш век науки и скептицизма, порожденного научным знанием. Но жизнь и воскрешение – лишь крупицы необъятного знания, что откроется нам в случае успеха Великого Эксперимента. Только вообразите, какой переворот произойдет в мире мысли, истинном мире человеческого прогресса, который есть дорога к звездам, itur ad astra[5]5
  [Так] восходят до звезд (лат.).


[Закрыть] древних, если из незапамятного прошлого явится некто, способный передать нам сокровища мудрости, хранившиеся в Александрийской библиотеке и погибшие во всепожирающем огне пожара! Тогда мы сможем не только правильно переписать историю и постичь самые основы и истоки наук, но также ступить на стезю познания забытых искусств, забытых учений, забытых практик, которая в конечном счете приведет нас к полному их возрождению. Да ведь эта женщина сможет рассказать нам, каким был мир до так называемого Великого потопа, объяснить происхождение этого удивительного грандиозного мифа, поведать о событиях, которые мы сегодня считаем доисторическими, но которые в эпоху, предшествовавшую временам Патриархов, были просто сюжетами старинных преданий! Но и это еще не все. Нет, это еще даже не начало! Если история этой женщины и впрямь такова, как мы предполагаем или с уверенностью полагаем; если она и впрямь обладает такими способностями, как мы думаем, и они полностью восстановятся – тогда мы обретем знание, лежащее далеко за пределами опыта современного человечества, далеко за пределами разумения смертных, ныне живущих. Если воскресение произойдет, сможем ли мы сомневаться в древнем знании, древней магии, древней вере? Тогда нам придется признать, что Ка великой и многоученой царицы за долгое время своих межзвездных странствий постигло тайны не только земные, но и потусторонние. Эта женщина еще при жизни добровольно легла в могилу и спустя месяц вышла из нее, как нам известно из письмен в гробнице. И она сознательно решила умереть молодой, дабы по своем возрождении в другой эпохе, после бесконечно долгого забытья, явиться в этот мир в блистательном расцвете молодости и сил. У нас уже есть доказательства того, что, хотя ее физическое тело терпеливо пребывало во сне на протяжении многих столетий, ее разум всегда бодрствовал, решимость ни на миг не ослабевала, воля оставалась несокрушимой и, самое главное, память нисколько не пострадала. Ах, какие перспективы откроются с появлением среди нас такого человека! Человека, история которого началась задолго до того, как была написана Библия и сложился пантеон греческих богов; который может связать Прошлое и Настоящее, Землю и Небо и поведать нам тайны Неведомого – тайны Древнего Мира в его юную пору и запредельных миров, нам неизвестных!

Мистер Трелони умолк, почти выбившись из сил. Еще в самом начале, когда он сказал, сколь дорога ему дочь, Маргарет крепко сжала его руку и не отпускала, пока он не закончил. Но в лице ее произошла перемена, какую я не раз уже наблюдал в последнее время: подлинная ее сущность словно бы исчезла, вытесненная иной сущностью, и у меня опять возникло едва уловимое ощущение, что мы с Маргарет отдаляемся друг от друга. Мистер Трелони, увлеченный своей страстной речью, ничего не заметил, а когда он замолчал, его дочь тотчас снова стала самой собой. Ее ясные глаза заблестели еще ярче от подступивших слез, и она, всем своим видом выражая нежную любовь и восхищение, склонилась и поцеловала руку отца. А затем заговорила, переведя взгляд на меня:

– Малкольм, вы говорили о смертях, в которых повинна бедная царица, хотя вернее было бы сказать – безрассудство самих жертв, вмешавшихся в ее планы и расстроивших ее намерения. Не кажется ли вам, что вы к ней несправедливы, когда выдвигаете подобные обвинения? Кто поступил бы иначе на ее месте? Ведь она боролась за свою жизнь! И даже больше того – за жизнь, за любовь, за все поразительные возможности, что ждали ее в туманном будущем в неведомом мире Севера, возбуждавшем в ней столь пленительные надежды! Ужели вы не понимаете, что царица Тера – со всеми знаниями своего времени, со всей неукротимой силой своей мощной натуры – надеялась наконец-то в полной мере воплотить самые возвышенные стремления своей души? Использовать для покорения неизвестных миров и во благо своего народа все, все, что открыли ей сон, смерть и время? И великий сей замысел могла в одночасье разрушить безжалостная рука грабителя или убийцы! Разве вы в таких обстоятельствах не предприняли бы любые шаги, лишь бы устранить помехи на пути к своей заветной цели – особенно если бы понимали, что год от года ваши способности только возрастают? Не думаете же вы, что разум царицы бездействовал в течение томительных веков, когда душа ее вольно странствовала от одного мира к другому среди бескрайних звездных просторов? И что звезды, в несметном своем множестве и безграничном разнообразии, не открыли ей новых знаний о вселенной, какие непрестанно открывали нам с тех пор, как мы последовали славной стезей, которую проложили для нас царица и ее соплеменники, когда возносились своим окрыленным воображением к ночным светилам?

Маргарет умолкла. Она тоже была до крайности взволнована, и по щекам ее струились слезы. Сам я был тронут так, что никакими словами этого не передать. Вот она, моя настоящая Маргарет! От одной мысли, что она здесь, рядом, сердце мое восторженно забилось. Безмерная моя радость придала мне смелости, и теперь я решился сделать то, о чем еще минуту назад даже не помышлял: обратить внимание мистера Трелони на странную двойственность, проявлявшуюся в его дочери. Взяв руку Маргарет в свои и поцеловав ее, я с чувством промолвил:

– Воистину, сэр, ваша дочь не могла бы высказаться более убедительно, даже если бы в нее вселился дух самой царицы Теры, воодушевив ее и подсказав нужные мысли!

Последовавший ответ просто ошеломил меня. Он свидетельствовал о том, что мистер Трелони рассуждал точно так же, как я, и пришел к такому же выводу.

– И что, если так и было… так и есть! Я прекрасно знаю, что в ней живет дух ее матери. И коли к нему прибавился еще и дух великой и удивительной царицы, Маргарет ничего не потеряет в моих глазах, но лишь станет мне вдвое дороже! Не бойтесь за нее, Малкольм Росс. По крайней мере, не бойтесь больше, чем за любого из нас!

Маргарет подхватила разговор столь быстро, что казалось, она не прервала отца, а просто продолжила начатую им фразу:

– Не бойтесь за меня, Малкольм. Царица Тера все знает и не причинит нам никакого вреда. Я знаю это! Знаю так же верно, как и то, что я люблю вас всем сердцем и душой!

Что-то в ее голосе показалось мне странным, и я пристально взглянул ей в глаза – ясные и чистые, но прятавшие в глубине своей потаенную мысль, как глаза льва в клетке.

Потом в комнату вошли доктор Винчестер и мистер Корбек, и разговор принял иное направление.

Глава XIX
КА

Спать мы легли рано. Завтра предстояла хлопотная ночь, и мистер Трелони посчитал, что всем нам следует подкрепить силы как можно более продолжительным сном. Да и в течение дня предстоит немало потрудиться: нужно будет завершить последние приготовления к Великому Эксперименту, дабы он не сорвался из-за какого-нибудь досадного упущения. Разумеется, мы позаботились о том, чтобы при необходимости вызвать помощь из деревни, но мне кажется, ни у кого из нас не было дурного предчувствия. Во всяком случае, мы уверенно полагали, что опасность жестокого нападения, какого приходилось остерегаться в Лондоне во время длительного транса мистера Трелони, нам уже не грозит.

Что касается меня, я испытывал странное облегчение. Я согласился с доводом мистера Трелони, что, если царица Тера и впрямь такова, какой мы ее себе представляем (теперь уже без тени сомнения), она не станет нам противодействовать, ибо мы в точности выполняем все ее желания. На душе у меня стало спокойно – гораздо спокойнее, чем я считал возможным еще недавно, – но я никак не мог избавиться от других неприятных мыслей. В первую очередь» меня по-прежнему волновало странное состояние Маргарет. Если в ней и правда попеременно пребывают две разных личности – что будет, когда они сольются в одну? Я напряженно обдумывал этот вопрос снова и снова, пока тревога моя не возросла до того, что я чуть не начал вскрикивать от нервного напряжения. Меня нимало не утешала мысль, что саму Маргарет такое положение дел вполне устраивает и ее отец тоже ничего не имеет против. Любовь, в конце концов, чувство эгоистичное, и она отбрасывает черную тень на все, что сама же и заслоняет от света. Мне чудилось, будто я слышу, как стрелки часов движутся по циферблату, круг за кругом. Ни на миг не отвлекаясь от своих тяжких раздумий, я наблюдал, как ночная тьма постепенно превращается в полумрак, полумрак сменяется бледной предрассветной мглой, а та рассеивается в первых лучах зари. Наконец, когда приличия уже позволяли встать без боязни потревожить сон других, я поднялся и на цыпочках прошел по коридору, проверяя, все ли в порядке: мы договорились оставить двери наших комнат приоткрытыми, чтобы любой шум, раздавшийся в какой-либо из них, был отчетливо слышен во всех прочих.

Все еще спали. Из-за каждой двери до меня донеслось ровное дыхание, и я возрадовался всем сердцем, что эта тревожная ночь прошла благополучно. Вернувшись к себе, я упал на колени и вознес к небесам пламенную благодарственную молитву – и только тогда осознал всю глубину своего страха. Я тихонько вышел из дому и спустился к воде по вырубленным в скале ступеням. Долгий заплыв в холодном прозрачном море успокоил мои нервы и вернул мне присутствие духа.

Поднимаясь по ступеням обратно, я видел скалы на другом берегу залива, уже позолоченные солнцем, которое вставало у меня за спиной. Отчего-то во мне опять зародилось смутное беспокойство. Все вокруг казалось слишком уж ярким, как иногда бывает перед бурей. Я остановился, любуясь чудесным морским пейзажем, и тут на плечо мне мягко легла чья-то рука. Обернувшись, я увидел Маргарет, такую же ослепительно-прекрасную, как лучезарное утреннее солнце! И на сей раз это была моя Маргарет! Моя прежняя Маргарет, без всякой примеси другой личности. И тогда я подумал: ну ладно, по крайней мере, этот последний, роковой день начался хорошо.

Но – увы! – радость моя была недолгой. Когда мы после прогулки среди окрестных скал вернулись в дом, все опять повторилось в точности как вчера: сначала мрачность и тревога, потом надежда и пылкое воодушевление, глубокое уныние – и наконец отчужденное равнодушие.

Но сегодня нам предстояло изрядно потрудиться, и мы энергично взялись за работу, которая сама по себе была лучшим лекарством от тягостных мыслей.

После завтрака мы все спустились в пещеру, где мистер Трелони еще раз тщательнейшим образом проверил расположение всех собранных там предметов, объясняя по ходу дела, почему каждый из них размещен именно так, а не иначе. С собой он принес толстенные рулоны бумаги с точными чертежами, письменами и рисунками, воссозданными по черновым наброскам, которые в свое время сделал вместе с Корбеком. По его словам, там содержались все до единого иероглифические изображения, что покрывали стены, потолок и пол гробницы в Долине Чародея. Даже если бы у нас не было общей схемы расположения предметов, выполненной в строго рассчитанном масштабе, мы в конечном счете сумели бы разместить их должным образом, внимательно изучив зашифрованные письмена и символы.

Мистер Трелони объяснил и некоторые другие вещи, никак в бумагах не отраженные. В частности, сообщил нам, что выемка в столике из гелиотропа совпадает по форме с нижней частью волшебного ларца, а значит, там он и должен стоять. Сам же столик надлежало разместить так, чтобы каждая его ножка, обвитая уреем особого вида, встала рядом с изображением такого же урея, нарисованного на полу и указывавшего на нее своей головой. Еще он сказал, что мумия, лежавшая на возвышении, вытесанном в дне саркофага в точном соответствии с ее очертаниями, должна быть обращена головой на запад, а ногами на восток, дабы свободно вбирать в себя естественные земные токи.

– Если все так и замышлялось, в чем я уверен, – промолвил он, – значит, сейчас в действие должны вступить какие-то силы либо электрической природы, либо магнетической, либо смешанной. Возможно, конечно, использована будет какая-то иная энергия – например, излучаемая радием. С последним я проводил опыты, но лишь с тем малым его количеством, какое мне удалось достать. Как я выяснил, минерал, из которого сделан ларец, совершенно невосприимчив к воздействию радия. Безусловно, в природе должны существовать подобные нечувствительные вещества. Радий не проявляет своих свойств, когда заключен в уранините; несомненно, есть и другие субстанции, нейтрализующие его излучение. Возможно, они принадлежат к классу «инертных» элементов, открытых или выделенных сэром Уильямом Рамзаем. Вполне вероятно, что в этом волшебном ларце – изготовленном из метеорита, а потому наверняка имеющем в своем составе элементы, неизвестные в нашем мире, – заключена некая мощная сила, которая высвободится при вскрытии ларца.

Казалось, эта часть рассуждений была закончена, но, поскольку мистер Трелони сохранял сосредоточенный вид человека, всецело поглощенного предметом разговора, мы молча ждали. После паузы он продолжил:

– Есть еще один вопрос, который, признаюсь, до сих пор ставит меня в тупик. Возможно, он и не самый важный, но в подобном деле, где столько всего непонятного, существенной может оказаться любая мелочь. Мне трудно поверить, что при подготовке к предприятию, продуманному с чрезвычайной скрупулезностью, можно было упустить из внимания такую вещь. Как вы видите на плане гробницы, саркофаг стоит у северной стены погребальной камеры, а волшебный ларец находится к югу от него. На полу под саркофагом нет никаких письмен, символов или орнаментов. На первый взгляд, напрашивается предположение, что рисунки были сделаны уже после того, как саркофаг поставили на место. Но более внимательное исследование показывает, что символические знаки на полу расположены так, а не иначе с определенной целью. Вот, взгляните: здесь письмена обрываются, а здесь продолжаются в правильном порядке, словно перепрыгнув через пробел. Судя по ряду признаков, в таком расположении иероглифов заключен некий смысл. В чем именно он состоит – вот что нас интересует. Посмотрите на верх и на низ пустого пространства на полу погребальной камеры, с западной и восточной сторон от изголовья и изножья саркофага соответственно. И там, и там изображены одни и те же символы, размещенные таким образом, что в обоих случаях они частично переходят в письмена, начертанные перпендикулярно к ним. И лишь при вдумчивом рассмотрении можно разгадать сокрытый в них смысл. Смотрите: и сверху, и снизу символы повторяются трижды – в углах и по центру. В каждом случае имеется изображение солнца, разрезанного линией саркофага пополам, словно горизонтом. Рядом с солнцем везде изображена опрокинутая набок ваза, развернутая прочь от него, но явно как-то с ним связанная. Ваза в иероглифическом письме символизирует сердце – Аб, как его называли древние египтяне. За вазой везде изображена пара воздетых рук, широко раскинутых и согнутых в локте. Это детерминатив Ка, или Двойника. Но сверху и снизу Ка располагается по-разному: в изголовье саркофага руки обращены к горлу вазы, а в изножье – в противоположную сторону.

Мне думается, вся совокупность этих иероглифических рисунков означает, что во время движения солнца с запада на восток – от заката до восхода, когда оно проходит через Нижний мир, то есть ночью, – сердце, сохраняющее свою материальную природу даже в гробнице, покинуть которую оно никак не может, просто медленно поворачивается, чтобы всегда быть обращенным к Ра, богу Солнца, источнику всякого блага. А Двойник, воплощающий деятельное начало, и днем и ночью волен свободно перемещаться, куда пожелает. Если моя догадка верна, значит, здесь содержится предупреждение-предостережение… напоминание о том, что разум мумии вечно бодрствует и с ним надо считаться.

Или же, возможно, здесь заключено указание, что в ночь воскресения Ка навсегда покинет сердце царицы – и она возродится лишь к низшей, сугубо телесной жизни. Что станется тогда с ее памятью и всеми знаниями, накопленными за долгое время странствий ее души? Все самое ценное, что Тера могла бы дать миру, повторно явившись в него, будет безвозвратно утрачено! Впрочем, на сей счет я особо не тревожусь. Это, в конце концов, всего лишь праздные домыслы, решительно противоречащие одному из основных положений египетской теологии: Ка есть неотъемлемая часть человеческой индивидуальности.

Мистер Трелони умолк, и мы все продолжали молчать, выжидательно на него глядя. Наконец тишину нарушил доктор Винчестер:

– Но не следует ли из всего вами сказанного, что царица опасалась вторжения в свою гробницу?

– Дорогой мой сэр, – с благодушной улыбкой отвечал мистер Трелони, – она была к нему готова. Грабители могил появились на свете не вчера – они наверняка промышляли и во времена царствования ее династии. Тера не просто предполагала возможность такого вторжения, а с уверенностью ожидала его, о чем свидетельствуют меры предосторожности, ею принятые. Во-первых, она спрятала светильники в потайном сердабе, а во-вторых, установила возле него «грозного стража» – то есть заранее позаботилась о средствах защиты, как пассивных, так и активных. На самом деле, судя по многим намекам, тщательно зашифрованным в дошедших до нас письменах, она даже допускала, что кто-то – вроде нас с вами, к примеру, – со всей основательностью возьмется за работу, которую она сама намеревалась выполнить в урочное время. Впрочем, сейчас я просто строю гипотезы. Ключ к разгадке доступен лишь видящему оку!

Опять наступило долгое молчание. На сей раз первой заговорила Маргарет:

– Отец, можно ли мне взять чертежи? Я бы хотела изучить их на досуге.

– Конечно, голубушка! – сердечно воскликнул мистер Трелони, вручая ей бумаги.

Затем он продолжил свою лекцию, но уже другим тоном – более обыденным, каким обсуждают практические вопросы, в которых нет ничего таинственного:

– Думаю, вам – на случай непредвиденных обстоятельств – нужно узнать, как работает электрическое освещение в доме. Вы наверняка уже заметили, что электричеством оснащены решительно все помещения и здесь нет ни единого темного угла. Я все продумал и предусмотрел. Энергия вырабатывается несколькими турбинами, что приводятся в движение силой приливов и отливов, как турбины на Ниагаре. Таким образом я надеюсь свести к минимуму вероятность неполадок и в любое время иметь надежный источник электричества. Пойдемте, я объясню вам общую схему цепей и покажу, где находятся отводы и предохранители.

Следуя за мистером Трелони по дому, я не мог не восхищаться завершенностью всей системы и замечательными мерами, которые принял ее создатель против любого технического сбоя, какой только может предвидеть ум человеческий.

Но именно эта завершенность и пугала! Ведь в деле, подобном нашему, границы человеческой мысли узки. А за ними лежит бесконечное пространство Божественной мудрости и Божественной силы!

Когда мы вернулись в пещеру, мистер Трелони заговорил на другую тему:

– Теперь нам нужно выбрать точный час для проведения Великого Эксперимента. С точки зрения науки и механики, если все приготовления завершены, приступать к нему можно в любое время. Но мы должны учитывать также приготовления, сделанные женщиной необычайно острого ума, которая верила в магию и во все вкладывала тайный смысл, а потому нам надо поставить себя на ее место, прежде чем принять то или иное решение. Теперь очевидно, что важную роль в задуманном деле играет заход солнца, – не зря же символы дневного светила, с математической точностью разрезанные пополам линией саркофага, расположены в строго определенном порядке. Кроме того, мы неоднократно убеждались, что число семь имело особое значение для царицы на всех этапах ее рассуждений и действий. Отсюда логически вытекает, что она наметила свое воскресение на седьмой час после захода солнца. Это подтверждается тем фактом, что во всех случаях, когда она предпринимала активные действия в моем доме, это происходило именно через семь часов после заката. Сегодня здесь, в Корнуолле, солнце заходит в восемь, а следовательно, нужное нам время – три часа пополуночи!

Мистер Трелони говорил будничным тоном, хотя и с величайшей серьезностью, и ни в речах его, ни в манере поведения не было ничего таинственного. И все же известие о точном часе начала эксперимента потрясло нас до крайности, о чем свидетельствовали бледность, проступившая на лицах моих товарищей, и наше оцепенелое молчание. Спокойствие сохраняла одна лишь Маргарет, которая немногим ранее опять погрузилась в отрешенную задумчивость, а теперь вдруг очнулась, радостно встрепенувшись. Отец, пристально наблюдавший за ней, довольно улыбнулся: в таком ее настроении он увидел прямое подтверждение своей гипотезы.

У меня же сердце так и выпрыгивало из груди от страха. Объявленное решение о часе начала эксперимента прозвучало для меня подобием трубного гласа, возвещающего конец времен. Сегодня, вспоминая тогдашнее свое состояние, я хорошо понимаю, что чувствует осужденный на смерть, когда судья зачитывает приговор или когда часы отбивают последний час перед казнью.

Теперь пути назад нет! Мы в руках Божьих!

Да, в руках Божьих… И тем не менее!.. Какие еще силы придут в движение?.. Что станется со всеми нами, ничтожными пылинками земного праха, подхваченными могучим вихрем, который прилетает неведомо откуда и уносится неведомо куда? И боюсь я не за себя – за Маргарет!..

К действительности меня вернул твердый голос мистера Трелони:

– А сейчас давайте займемся светильниками и завершим наши приготовления.

Мы немедленно взялись за работу и под его зорким наблюдением наполнили египетские лампы кедровым маслом, а заодно удостоверились, что фитили в них исправны и установлены должным образом. Для проверки мы зажгли лампы одну за другой: все они загорались мгновенно и светили ровно. Покончив с этим, мы еще раз обошли пещеру и нашли все в полной готовности к нашему ночному предприятию.

Все это заняло немало времени, и наверняка все удивились не меньше моего, когда, поднимаясь наверх, услышали, как большие часы в холле пробили четыре.

Мы сели за поздний обед, соорудить который не составило никакого труда, потому как съестных припасов у нас было предостаточно. А после обеда, по совету мистера Трелони, все разошлись кто куда, дабы подготовиться, всяк на свой лад, к трудной ночи. Маргарет выглядела бледной и утомленной, а потому я настойчиво порекомендовал ей лечь и попытаться хорошенько выспаться. Она пообещала, что так и сделает. Отстраненная задумчивость, то и дело овладевавшая ею в течение дня, вдруг на миг отступила, и Маргарет с прежней нежностью поцеловала меня, прощаясь до вечера! Окрыленный этим поцелуем, я вышел из дому, чтобы побродить по окрестным скалам. Думать мне ни о чем не хотелось, но я инстинктивно понимал, что свежий воздух, ясный солнечный свет и бесчисленные природные красоты, сотворенные Всевышним, лучше всего укрепят мою душу перед грядущим испытанием.

Когда я вернулся с прогулки, все уже собрались за поздним чаепитием. Мне, только что пережившему восторг единения с природой, показалось несколько комичным, что мы, перед лицом нашего странного, если не сказать ужасного, предприятия по-прежнему связаны потребностями и привычками обыденной жизни.

Все мужчины были очень серьезны: за время, проведенное в одиночестве, они явно не только отдохнули, но и основательно обо всем поразмыслили. Маргарет была оживлена, почти жизнерадостна, но мне казалось, что ей недостает ее обычной непосредственности. Со мной она держалась несколько отстраненно, что вновь возбудило во мне смутные подозрения. Сразу после чаепития она вышла из столовой, но уже через минуту вернулась со свернутым в рулон чертежом, который взяла днем. Подойдя к мистеру Трелони, она промолвила:

– Отец, я обдумала все, что вы сегодня сказали о тайном значении символов солнца, сердца и Ка, и еще раз внимательно изучила рисунки.

– И каковы же твои выводы, дитя мое? – живо спросил мистер Трелони.

– Здесь возможно и иное толкование.

– Какое же? – Голос его дрогнул от волнения.

Странным звенящим голосом, казалось, выдававшим уверенность, что в ее словах заключается истина, Маргарет отвечала:

– На закате Ка войдет в Аб и покинет его только после восхода солнца!

– Продолжай! – хрипло проговорил отец.

– Это означает, что Двойник царицы, всегда свободный в своих перемещениях, сегодня ночью останется в ее сердце, которое имеет смертную природу и никак не может покинуть свою темницу под погребальными пеленами. Это означает, что, когда солнце канет в море, царица Тера прекратит свое существование как сознательная сила на все время вплоть до восхода, если только Великий Эксперимент не пробудит ее к жизни. А следовательно, ни вам, ни всем остальным она не причинит никакого вреда. Чем бы ни обернулся Великий Эксперимент, нам решительно ничего не угрожает со стороны бедной, беспомощной мертвой женщины, которая на протяжении многих столетий ждала этой ночи, отказавшись от возможности обрести вечную свободу старым проверенным способом в страстной надежде на новую жизнь в новом мире!.. – Внезапно Маргарет умолкла. Пока она говорила, в голосе ее появились странные интонации – жалобные, даже умоляющие, – тронувшие меня до глубины души. Она быстро отвернулась, но я успел заметить слезы в ее глазах.

На сей раз сердце отца не откликнулось на чувства дочери. Мистер Трелони выглядел возбужденным, но при этом сохранял упрямое и властное выражение, подобное тому, что было на его суровом лице, когда он находился в трансе. Утешить дочь, едва не плакавшую от сострадания к царице, он даже не попытался – сказал лишь:

– Что ж, скоро мы сможем проверить, верно ли твое предположение и действительно ли она не представляет для нас опасности!

С этими словами он поднялся по каменной лестнице и скрылся в своей комнате. Маргарет проводила отца взглядом, полным тревоги.

Странно, но ее очевидное смятение меня почему-то нимало не взволновало.

После ухода мистера Трелони наступило молчание. Не думаю, что кому-либо из нас хотелось разговаривать. Чуть погодя Маргарет удалилась в свою комнату, а я вышел на террасу с видом на море. Свежий воздух и красота морского пейзажа помогли мне вернуть хорошее настроение, в котором я находился днем. А при мысли, что опасность насилия со стороны царицы нам больше не грозит, я возрадовался всей душой. Я столь безоговорочно доверял уверенности Маргарет, что мне даже в голову не пришло усомниться в ее доводах. В приподнятом расположении духа, уже не испытывая беспокойства, томившего меня все последние дни, я прошел в свою комнату, лег на диван и заснул.

Меня разбудил возбужденный голос Корбека:

– Скорее спускайтесь в пещеру! Мистер Трелони хочет всех нас сейчас же видеть! Поспешите!

Я вскочил и бегом кинулся в пещеру. Там уже собрались все, кроме Маргарет, – она появилась сразу следом за мной, с Сильвио на руках. При виде своего заклятого врага кот попытался вырваться, но Маргарет держала его крепко и ласково успокаивала. Я взглянул на свои часы: без малого восемь.

Как только Маргарет присоединилась к нам, отец обратился к ней – спокойным, настойчивым голосом, какого я у него никогда еще не слышал:

– Так ты полагаешь, Маргарет, что царица Тера добровольно отказалась от свободы ради этой ночи? Решила стать мумией и ничем больше, дабы терпеливо ждать часа Великого Эксперимента? И оставаться в беспомощном состоянии, покуда все не закончится либо успехом, то есть воскресением, либо неудачей?

После долгого молчания Маргарет тихо ответила:

– Да.

Во время паузы все в ней переменилось: осанка, выражение лица, голос, самая ее сущность. Даже Сильвио почуял что-то неладное и с неистовым усилием вырвался у нее из рук, а она, казалось, ничего и не заметила. Я ожидал, что обретший свободу кот тотчас набросится на мумию, но на сей раз такого не произошло. Он явно боялся к ней приблизиться: отпрыгнул прочь, а потом с жалобным мяуканьем подошел ко мне и потерся о ноги. Я взял Сильвио на руки, и он удобно там устроился, мигом успокоившись.

Мистер Трелони вновь заговорил:

– Ты уверена в этом? Веришь в это всей душой?

Лицо Маргарет утратило отрешенное выражение – теперь оно светилось страстным воодушевлением, как у человека, которому дано говорить о великих вещах.

– Я это знаю! – произнесла она тихим, но исполненным внутренней убежденности голосом. – И знание мое много выше веры!

– То есть уверенность твоя столь сильна, что, будь ты самой царицей Терой, ты изъявила бы готовность доказать свою правоту любым предложенным мною способом?

– Да, любым способом! – последовал бесстрашный ответ.

– Даже если тебе придется обречь своего фамильяра на смерть… на полное исчезновение? – Голос мистера Трелони звучал жестко и напористо.

Маргарет молчала, и я видел, что она испытывает страдание, ужасное страдание. В глазах у нее появилось затравленное выражение, какое любому мужчине мучительно видеть в глазах своей возлюбленной. Я собрался уже было вмешаться, но в следующий миг мой взгляд встретился со взглядом ее отца, горевшим яростной решимостью. Я молчал, точно завороженный; молчали и двое других мужчин. Здесь происходило что-то недоступное нашему пониманию!

В несколько широких шагов мистер Трелони оказался у западной стены пещеры и резко отодвинул ставню, закрывавшую окно. Сразу повеяло холодным воздухом, и солнечный свет пролился на них обоих, ибо Маргарет уже стояла рядом с отцом. С каменным, суровым лицом мистер Трелони указал на солнце, спускавшееся в ореоле золотого огня в море. Голосом твердым и властным, который будет звучать в моих ушах до смертного часа, он произнес: