Текст книги "Сокровище семи звёзд"

Автор книги: Брэм Стокер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц)

Глава X
Долина чародея

Я положил книгу на столик, где стояла лампа под колпаком, и повернул отражатель, направив свет на страницы. Таким образом, поднимая взгляд от книги, я видел кровать, сиделку и дверь. Не скажу, что условия были удобными и располагали к сосредоточенности, необходимой для успешного изучения предмета. Однако кое-как я все же приноровился. Книга, как было ясно с первого взгляда, определенно заслуживала самого пристального внимания: увесистый том на голландском, изданный в Амстердаме в 1650 году. В свое время кто-то сделал пословный перевод текста, вписав от руки английские слова под соответствующими голландскими, и из-за грамматических различий между языками даже простое чтение перевода оказалось нелегким делом. Приходилось постоянно бегать глазами взад-вперед по строчкам, устанавливая связи между словами, а вдобавок еще и разбирать причудливое, в силу его двухсотлетней давности, начертание букв. Впрочем, довольно скоро я приспособился с ходу перестраивать голландские фразы на английский лад, а когда привык к почерку, моя задача совсем упростилась.

Поначалу меня несколько отвлекала окружающая обстановка и тревожило опасение, что мисс Трелони может неожиданно зайти в комнату и застать меня за чтением. Перед уходом доктора Винчестера мы с ним условились не привлекать девушку к нашему расследованию. Мы рассудили, что встреча с несомненной тайной может стать потрясением для женского ума, а кроме того, как дочь мистера Трелони, Маргарет впоследствии могла бы оказаться в трудном положении перед ним, если бы действовала сейчас заодно с нами наперекор его воле или даже просто знала о том, что мы намерены предпринять. Но потом я вспомнил, что Маргарет заступает на дежурство только в два пополуночи, и облегченно вздохнул: у меня было еще почти три часа в запасе. Сестра Кеннеди сидела в кресле у кровати, спокойная и бдительная. На лестничной площадке тикали часы; и все прочие часы в доме мерно тикали. Ночная жизнь города давала о себе знать далеким, приглушенным гулом, который время от времени превращался в рев, когда восточный ветер, налетая порывами, приносил откуда-то мешанину звуков. Но преобладала все равно тишина. Свет лампы на раскрытой книге и мягкое мерцание зеленого шелкового абажура, казалось, сгущали сумрак в комнате, в чем я убеждался всякий раз, поднимая глаза… С каждой прочитанной строчкой он, казалось, становился плотнее, глубже, чернее, и, когда мой взгляд возвращался к странице, падавший на нее свет на миг ослеплял меня. Однако я продолжал читать и вскоре по-настоящему увлекся.

Сочинение принадлежало перу некоего Николаса ван Хайна из Хорна. В предисловии автор рассказывал, как, увлекшись трактатом «Пирамидография», написанным Джоном Гривзом из Мертон-колледжа, он сам посетил Египет и проникся таким интересом к многочисленным его чудесам, что в последующие годы путешествовал по загадочным местам этой страны, исследуя руины древних храмов и гробниц. Рассказ арабского историка ибн Абд аль-Хакама о строительстве пирамид встречался ему в самых разных версиях, и некоторые из них он записал. Про пирамиды я читать не стал, а сразу перешел к страницам, отмеченным следующей закладкой.

Едва я приступил к чтению этой главы, мною начало завладевать тревожное ощущение какого-то постороннего воздействия. Не раз я бросал взгляд на свою напарницу, проверяя, не переменила ли она позу, поскольку почувствовал рядом с собой чье-то незримое присутствие. Но сестра Кеннеди сидела все так же неподвижно, по-прежнему спокойная и бдительная, а потому в конце концов я глубоко погрузился в книгу.

Там говорилось о том, как после нескольких дней пути через горы, расположенные к востоку от Асуана, наш исследователь со своими спутниками подошел к некой долине. Ниже приводятся слова самого автора, только переложенные на современный язык.

«Ближе к вечеру мы достигли входа в глубокую узкую долину, что тянулась на восток и на запад. Я хотел продолжить путь, так как закатное солнце освещало широкий проход за тесной расщелиной меж скал, но феллахи наотрез отказались двигаться дальше – мол, уже вечереет, и, не ровен час, ночь застанет нас прежде, чем мы успеем пересечь долину. Однако причину своего страха они поначалу не объясняли. А ведь до сих пор они всегда беспрекословно шли за мной, куда бы я ни возжелал направиться, причем в любое время суток. Уступив моим настойчивым требованиям, феллахи наконец неохотно сообщили, что называется это место Долина Чародея и ходить туда ночью нельзя. На просьбу рассказать про Чародея они ответили отказом, – дескать, имени у него нет и знать о нем ничего не знаем. Однако на другое утро, когда солнце взошло и осветило долину, они несколько осмелели и тогда сказали мне, что в далекой древности (“миллионы миллионов лет назад”, как они выразились) здесь был погребен великий Чародей – царь или царица, толком неизвестно. Имя Чародея они не назвали, упорно повторяя, что имени у него нет и любой, кто его поименует, исчахнет при жизни до такой степени, что по смерти уже нечему будет возрождаться в Ином Мире. При переходе через долину феллахи держались вместе – и торопливо шагали впереди меня. Идти позади никто не осмелился. В объяснение этому они сказали, что у Чародея длинные руки и идти последним опасно, – каковые слова не очень меня обрадовали, ведь замыкать шествие поневоле пришлось мне. В самом узком месте долины, с южной ее стороны, вздымалась громадная отвесная скала с ровной и гладкой поверхностью. На ней были высечены в великом множестве различные каббалистические знаки, фигуры людей, животных, рыб, гадов и птиц, изображения солнца и звезд, а также странные символы, из коих иные являли собой отдельные части человеческого тела и лица – руки, ноги, пальцы, глаза, носы, уши, губы. Загадочные символы, истолковать которые затруднился бы и Всеведущий Ангел в Судный день. Скальная стена была обращена строго на север. Выглядела она столь необычно и так отличалась от всех прочих покрытых письменами скальных стен, виденных мною прежде, что я приказал остановиться и целый день провел, изучая в подзорную трубу странные пиктограммы. Мои спутники пребывали в большом страхе и всеми силами пытались убедить меня продолжить путь. Я оставался там до раннего вечера, но так и не сумел обнаружить вход в гробницу, которая, по моим предположениям, находилась в скале (иначе зачем она вся была изукрашена?). К тому времени феллахи уже открыто взбунтовались и пригрозили бросить меня одного, а посему мне пришлось покинуть долину. Но про себя я твердо решил при первой же возможности вернуться туда и тщательно обследовать гробницу. С этой мыслью я двинулся дальше в горы и в скором времени повстречался с одним арабским шейхом, изъявившим готовность поступить ко мне на службу. Арабы не так суеверны и боязливы, как египтяне. Шейх Абу Сам и его люди охотно согласились помочь мне.

Возвратившись в долину вместе со вновь нанятыми бедуинами, я предпринял попытку взобраться по скале, но потерпел неудачу: отвесная каменная стена, и от природы-то довольно плоская и гладкая, была отшлифована людьми до совершенства. Бесспорно, в ней когда-то имелись ступени: там сохранились, нетронутые удивительным климатом этой чудесной страны, отчетливые следы пилы, зубила и молотка в местах, где ступени были срезаны или сколоты.

Не имея возможности подобраться к гробнице снизу и не располагая лестницами достаточной длины, мы после долгих блужданий нашли кружной путь на вершину скалы. Оттуда меня спустили на веревках к той части отвесной стены, где я рассчитывал найти проем. И он там действительно обнаружился, но оказался перекрыт огромной каменной плитой. Находился он в ста с лишним футах над землей, что составляло две трети от высоты скалы. Иероглифические и каббалистические знаки располагались здесь таким образом, что снизу входное отверстие было нипочем не разглядеть. Глубоко высеченные, они сплошь покрывали как саму скалу вокруг проема, так и каменную плиту, служившую дверью. Плита была пригнана со столь поразительной точностью, что ни резец, ни зубило, ни любой другой инструмент из тех, какие я имел при себе, не входили в узкие щели по ее краям. Однако я употребил все свои силы и колотил, колотил молотком по долоту, пока наконец не пробился в гробницу, – а там, как я и предполагал, оказалась именно гробница. Ступив на каменную дверь, упавшую внутрь, я обратил внимание на длинную железную цепь, свободно намотанную на скобу рядом с проемом.

Как и положено образцовым египетским усыпальницам, гробница состояла из входного зала, наклонной шахты и длинного коридора, который заканчивался погребальной камерой. Там находилась таблица с рисунками, высеченными на чудесном камне и раскрашенными в чудесные цвета, – по всей видимости, запись о каком-то событии, смысл которой уже навсегда утерян.

Все стены зала и коридора были покрыты такими же диковинными письменами, что и скала снаружи. Огромный каменный гроб, или саркофаг, в глубокой погребальной камере был испещрен искусно вырезанными знаками и символами. Предводитель племени и еще двое бедуинов, которые не побоялись проникнуть со мной в гробницу, поскольку явно уже не раз принимали участие в подобных мрачных исследованиях, умудрились снять крышку с саркофага, не расколов ее. Они и сами удивились: такое везение, сказали они, большая редкость. В их словах я нимало не усомнился, ибо помощники мои особой осторожности не проявляли и обращались с предметами обстановки столь небрежно, что могли бы повредить даже сам саркофаг, когда бы не прочность и толщина его стенок. А я безумно волновался за сохранность прекрасного саркофага, мастерски вырезанного из необычного камня, мне неизвестного. Ах, как я сокрушался, что не могу забрать его с собой! Но время не позволяло – да и мыслимо ли путешествовать по пустыне со столь тяжелым грузом? Мне оставалось взять лишь мелкие предметы, которые можно нести на себе.

В саркофаге лежало тело, определенно женское, обернутое в полотняные пелены, как любая мумия. Судя по вышивкам на ткани, женщина принадлежала к знати. Одна рука ее покоилась на груди, поверх покровов. У всех мумий, виденных мной прежде, обе руки были под пеленами, а по бокам от туго забинтованного тела размещались резные деревянные украшения, по форме и цвету напоминавшие руки.

Но эта рука – странное дело! – была именно рукой женщины, здесь погребенной, рукой из плоти, хотя бальзамировка и сделала ее похожей на мрамор. Высунутые из-под бинтов предплечье и кисть имели желтовато-белый цвет, подобный цвету слоновой кости, долго пролежавшей на открытом воздухе. Кожа и ногти были в целости и сохранности и выглядели так, словно тело положили в саркофаг всего лишь накануне. Я осторожно взял руку и слегка пошевелил ее – она не утратила гибкости, пусть и казалась несколько одеревенелой от долгого бездействия, как руки факиров, виденных мной в Индии. И что еще поразительнее – на этой древней руке было семь пальцев, тонких и длинных, необычайно красивых. По правде говоря, меня пробрала дрожь и мороз пошел по коже, когда я дотронулся до мертвой семипалой руки, которая недвижно пролежала здесь многие тысячи лет, но все же оставалась как живая. Под ладонью, будто охраняемый мумией от посягательств, покоился огромный рубин – величины поистине невообразимой, ведь рубины-то по преимуществу камни небольшие. Цвета он был восхитительного – что алая кровь в ярких лучах света. Но не размер и не цвет (хотя и исключительно редкие, как я уже сказал) составляли самую удивительную особенность этой драгоценности, а сияние семи семиконечных звезд, настолько ясное, словно это были небесные звезды, заключенные внутрь камня. Приподняв руку мумии и увидев чудесный рубин, я остолбенел, как и трое моих помощников, точно встретился взглядом со змееволосой Медузой-Горгоной, обращающей в камень всякого, кто посмотрит ей в очи. Ощущение было настолько сильным, что мне захотелось поскорее убраться прочь из этого места. Такое же желание возникло и у бедуинов, а потому, прихватив с собой рубин и с полдюжины диковинных амулетов, украшенных драгоценными камнями, я поспешил к выходу. Я бы задержался и дольше, чтобы внимательно осмотреть пелены мумии, но побоялся. Я вдруг осознал, что нахожусь среди пустынных гор, в обществе практически незнакомых людей, которые здесь лишь потому, что не отличаются особой порядочностью. Мы были в уединенном склепе, расположенном в ста футах над землей, где в случае чего меня никто не найдет, да и не станет искать. Однако про себя я решил при ближайшей возможности вернуться сюда, но с более надежным сопровождением. Мне не терпелось продолжить поиски, поскольку, разглядывая погребальные покровы, я успел заметить в удивительной гробнице множество предметов непонятного назначения – в частности, причудливой формы ларец, вырезанный из неведомого мне минерала; я предположил, что в нем хранятся какие-то драгоценности, – ведь недаром же он покоился внутри огромного саркофага. В склепе находился еще один ларец, замечательных пропорций и великолепно украшенный, но более простой формы. Он был изготовлен из бурого железняка большой прочности, а крышка была запечатана чем-то вроде камеди с примесью извести, словно для того, чтобы внутрь не проникал воздух. Мои спутники, полагая, что в таком прочном сундучке наверняка спрятаны великие сокровища, остановили меня и настойчиво потребовали позволения открыть его. Мне пришлось согласиться; однако их надежды не оправдались. Там оказались четыре сосуда превосходной работы, покрытые затейливой резьбой: один в виде человеческой головы, второй в виде собачьей, третий в виде шакальей, а четвертый в виде соколиной. Я знал, что в подобных погребальных урнах обычно содержатся внутренние органы мумифицированного покойника, но когда мы вскрыли сосуды (восковые пробки были тонкими и проломились сразу же, то обнаружили в них только масло. Расплескивая его, бедуины принялись шарить в урнах руками – а ну как сокровища там на дне? Но все оказалось тщетно, никаких сокровищ они не нашли. Заметив алчный огонь в глазах арабов, я стал всерьез опасаться за свою жизнь. А потому, дабы поторопить спутников, я постарался – и вполне успешно – возбудить в них суеверные страхи, коим подвержены даже люди столь грубой душевной организации. Предводитель бедуинов поднялся из погребальной камеры к выходу, чтобы скомандовать своим подданным наверху поднимать нас на веревках. Я последовал за ним по пятам, не желая оставаться наедине с людьми, которым не доверял. Двое других надолго задержались внизу, и я заподозрил, что они самовольно обыскивают гробницу с целью чем-нибудь поживиться. Однако вслух я ничего не сказал, чтобы не нагнетать обстановку. Наконец появились и они. Один из них, поднимавшийся первым, оступился, когда достиг верха скалы, и упал вниз. При ударе оземь он умер мгновенно. Второй добрался благополучно. Потом наверх отправился предводитель, а за ним и я. Но перед тем как покинуть гробницу, я кое-как водрузил на место каменную плиту, преграждавшую вход в нее. Мне хотелось по возможности сохранить свою находку для дальнейших исследований, буде я еще вернусь сюда.

И когда все мы стояли на вершине скалы, до чего же отрадно нам было видеть лучезарное солнце после зловещего сумрака таинственной гробницы! Я радовался даже тому, что бедный араб, сорвавшийся со скалы, лежит сейчас не в мрачном склепе, а на ярком солнечном свету. Я охотно спустился бы вниз со своими спутниками, чтобы найти и предать земле тело несчастного, но шейх не придал значения прискорбному происшествию – просто послал двух своих людей обо всем позаботиться, а мы все двинулись своим путем.

Когда мы расположились на ночлег, вернулся лишь один из посланцев и рассказал, что его напарника убил пустынный лев – уже после того, как они закопали труп глубоко в песок за пределами долины и завалили могилу камнями, чтобы шакалы и прочие хищники до него не добрались.

Позже, когда все сидели или лежали вокруг костра, я заметил, что он показывает своим товарищам какой-то белый предмет, который те разглядывают с благоговейным страхом. Я незаметно подошел и увидел, что это ни больше ни меньше как белая рука мумии, еще недавно охранявшая драгоценный камень в огромном саркофаге. Бедуин рассказывал, что нашел ее за пазухой у погибшего соплеменника. Ошибки быть не могло: на руке было семь пальцев. Видимо, тот человек просто оторвал кисть от предплечья, когда мы с предводителем покинули погребальную камеру. Судя по трепету, с каким все взирали на руку, я с уверенностью предположил, что араб собирается использовать ее в качестве амулета или талисмана. Если рука и обладала магическими силами, они явно подействовали не во благо вору, который погиб через считаные минуты после кражи. Амулет уже получил свое страшное кровавое крещение: запястье мертвой кисти было красным, словно его окунали в свежую кровь.

Ночью я почти не сомкнул глаз, страшась нападения: ведь если даже одна лишь оторванная рука представляла для этих варваров такую ценность в качестве талисмана, то каким же сокровищем был для них редкий камень, который она до недавних пор охраняла? А оттого что знал о рубине один лишь предводитель, мне было только тревожнее: ведь сейчас я находился полностью в его власти. Из предосторожности я прободрствовал чуть ли не всю ночь и решил при первом же удобном случае расстаться со своими бедуинами и завершить путешествие по Египту – добравшись до Нила и спустившись по течению до Александрии – с другими провожатыми, ничего не знавшими о ценностях, которые были у меня при себе.

Под утро, однако, меня начала одолевать необоримая сонливость. Опасаясь, как бы бедуин не убил меня во сне или не похитил Звездный Рубин, который я при нем положил в карман вместе с прочими драгоценностями, я незаметно достал камень и зажал между пальцами. В нем одинаково ясно отражались и зыбкое пламя костра, и далекие звезды в безлунном небе, а на обратной стороне я различил вырезанные символы, подобные тем, что покрывали стены гробницы. Спрятав Звездный Рубин в кулаке, я наконец провалился в сон.

Меня разбудили лучи утреннего солнца, падавшие мне на лицо. Я сел и огляделся. Костер погас, в лагере никого не было, если не считать распростертого рядом со мной тела предводителя. Он лежал на спине, мертвый, с почерневшим лицом и широко раскрытыми глазами, жутко уставившимися в небо, как если бы они узрели там некое страшное видение. Шейх был задушен: на шее у него я увидел багровые следы от пальцев. Отметин этих казалось так много, что я их пересчитал. Семь… все расположены одна к другой, кроме следа большого пальца… и явно оставлены одной рукой. Меня пронзил ледяной страх при мысли о семипалой руке мумии.

Похоже, магия действовала даже здесь, среди открытой пустыни!

Потрясенный до глубины души, я непроизвольно разжал пальцы правой руки, которые до сих пор бессознательно сжимал даже во сне, удерживая драгоценность. Звездный Рубин выпал и ударил мертвеца по губам. Изо рта у него странным образом сразу хлынул поток крови, и в ней красный камень на миг затерялся. В поисках рубина я перевернул умершего на бок и обнаружил, что в его правой руке, неловко подогнутой, как будто он на нее упал, стиснут острый нож с узким кривым лезвием – арабы носят такие на поясе. Вероятно, он собирался меня убить, когда его настигло возмездие – со стороны Бога, человека или древнего божества, мне неведомо. Обнаружив камень, сиявший подобно огненной звезде в луже крови, я схватил его и без малейшего промедления устремился прочь. Я брел один по жаркой пустыне, пока милостью Божьей не наткнулся на арабское племя, стоявшее на привале у колодца. Они приняли меня, накормили-напоили и снабдили провизией для дальнейшего странствия.

Не знаю, что сталось с семипалой рукой и ее владельцами. Пробудила ли она в них вражду, подозрения или алчность, мне неизвестно. Но что-то неладное точно стряслось, раз люди, завладевшие рукой, сбежали с ней. Несомненно, сейчас она используется каким-нибудь пустынным племенем в качестве талисмана силы.

При первой возможности я внимательно разглядел Звездный Рубин, пытаясь понять, что же на нем изображено. Символы (значение которых, однако, оставалось для меня загадкой) выглядели следующим образом…»

Пока я читал захватывающее повествование, мне дважды почудилось, будто по страницам скользнула тень, и моему воображению, распаленному невероятным рассказом, она оба раза представилась тенью руки. В первом случае я догадался, что иллюзию породило колебание шелковой бахромы зеленого абажура. Но во второй раз, когда я поднял глаза, мой взгляд упал на мумифицированную кисть, которая покоилась в стеклянном ящике на столике у окна, озаренная светом звезд, пробивавшимся из-под шторы. Неудивительно, что я тотчас мысленно связал ее с прочитанной историей: если меня не обманывало зрение, здесь, в этой комнате, находилась та самая рука, о которой писал путешественник ван Хайн. Я посмотрел в сторону кровати и испытал несказанное облегчение при виде сестры Кеннеди, сидевшей возле больного, по-прежнему бесстрастной и бдительной. Когда читаешь такую книгу, в такой час и в такой обстановке, близкое присутствие живого человека действует на душу успокоительно.

Я не сводил глаз с раскрытой книги на столике, и столько странных мыслей теснилось в уме, что я почувствовал головокружение. Казалось, ярко освещенная белая рука, вдруг возникшая перед моим взором, произвела на меня гипнотическое действие. Все мои мысли замерли, и время на мгновение застыло.

Да, на книге лежала рука – настоящая, живая! Что же так сильно потрясло меня? Я знал эту руку – знал и любил. Видеть руку Маргарет Трелони, прикасаться к ней было для меня счастьем; однако в тот миг она странно поразила мое воображение, взбудораженное иными чудесными и загадочными образами. Впрочем, я опомнился еще прежде, чем услышал встревоженный голос:

– Что с вами? Почему вы так оцепенело смотрите на книгу? Мне на миг показалось, что вы опять впали в ступор!

Я проворно вскочил с кресла.

– Читал одну старинную книгу из вашей библиотеки. – Я захлопнул фолиант и сунул под мышку. – Сейчас отнесу обратно, все-таки ваш отец требует, чтобы все вещи – а особенно книги – оставались на своих местах.

Насчет последнего я слукавил. Не желая оставлять книгу здесь, дабы не возбуждать в Маргарет ненужного любопытства, я быстро вышел прочь, но направился не в библиотеку, а в свою комнату, где положил книгу на прикроватный столик, чтобы днем, отоспавшись после ночного дежурства, продолжить чтение. Когда я вернулся, сиделка Кеннеди уже собиралась уходить, и вскоре мы с мисс Трелони остались одни. В обществе милой девушки мне было совсем не до книг. Мы сидели рядом, шепотом разговаривали, и время летело незаметно. Я изрядно удивился, заметив, что свет в щелях штор из серого стал желтым. Наш с ней разговор не имел отношения к больному – разве только в том смысле, в каком все, касающееся дочери, в конечном счете касается и отца. Но ни о Египте, ни о мумиях, ни о мертвецах, гробницах или бедуинских предводителях у нас ни разу не зашло речи. В набиравшем силу свете зари я ясно видел, что на руке Маргарет не семь пальцев, а пять, – ибо ее рука лежала в моей.

Прибывший утром доктор Винчестер сначала проведал пациента, а потом зашел в столовую залу, где я ел свой легкий завтрак (а может, вчерашний ужин) перед тем, как отправиться спать. Одновременно с ним появился мистер Корбек, и мы возобновили разговор, начатый накануне вечером. Я сказал мистеру Корбеку, что прочитал главу про гробницу, обнаруженную в Долине Чародея, и советую доктору Винчестеру также с ней ознакомиться. Последний попросил позволения взять книгу с собой: через час он отправлялся поездом в Ипсуич и мог бы почитать в дороге. Он заверил, что вечером принесет ее обратно. Я поднялся за книгой, но нигде ее не нашел, хотя точно помнил, что, оставив мисс Трелони в комнате больного и вернувшись к себе, положил фолиант на столик возле кровати. Это было очень странно, поскольку подобного рода чтение вряд ли могло заинтересовать кого-нибудь из слуг. Я вернулся с пустыми руками и объяснил, что книга куда-то запропастилась.

После ухода доктора Винчестера мы с мистером Корбеком (похоже, знавшим сочинение голландца наизусть) обсудили все, изложенное в прочитанной мною главе. Я объяснил, что был вынужден прервать чтение, едва добрался до описания символов на камне.

– Ну, на сей счет расстраиваться не стоит, – улыбнулся мой собеседник. – Ни во времена ван Хайна, ни почти два века спустя никто так и не смог разгадать смысл знаков, вырезанных на рубине. Дело продвинулось лишь тогда, когда за работу взялись Янг и Шампольон, Бёрч и Лепсиус, Розеллини, Сальволини, Мариетт-бей, Уоллис Бадж, Флиндерс Питри и другие выдающиеся ученые своего времени, сумевшие установить подлинное значение иероглифов.

Позже я вам объясню – если мистер Трелони не запретит или не пожелает объяснить сам, – что именно означают надписи на камне. А сейчас, полагаю, вам следует узнать, что произошло дальше – но не в повествовании ван Хайна, так как описанием рубина и рассказом о возвращении с ним в Голландию после всех путешествий история не заканчивается; заканчивается лишь соответствующая часть книги. Но самое главное в этой книге – то, что она заставляет пытливых читателей думать и действовать. Среди таких читателей были мистер Трелони и ваш покорный слуга. Мистер Трелони – прекрасный знаток восточных языков, но совсем не знает северных. Мне же языки даются легко, и в ходе своих научных исследований в Лейдене я выучил голландский, необходимый для работы в тамошней библиотеке. Случилось так, что в то же самое время, когда мистер Трелони, собирая свою коллекцию трудов по египтологии, приобрел по книготорговому каталогу этот том с рукописным переводом и изучал его, я в Лейдене читал другую копию сочинения ван Хайна, на языке оригинала. Нас обоих поразило описание укромной гробницы, вырубленной высоко в скале, недосягаемой для обычных искателей захоронений, так как средства добраться до нее были полностью уничтожены, и все же столь искусно украшенной снаружи письменами, выбитыми на гладкой скальной стене, как это описано у ван Хайна. Поразило нас и еще одно: хотя со времен его путешествия знания человечества о древних египетских памятниках и манускриптах многократно умножились, по сей день так и не найдено записей или скульптурных изображений, указывающих на то, кто же покоится в удивительной гробнице, сооружение которой в таком труднодоступном месте явно потребовало колоссальных затрат. Да и само название места, Долина Чародея, в наш прозаический век возбуждает острое любопытство. При первой же нашей встрече (мистер Трелони искал египтолога себе в помощь, и я откликнулся) мы среди прочего обсудили и этот вопрос и решили заняться поисками таинственной долины. Пока шла основательная подготовка к экспедиции, которой мистер Трелони занимался самолично, я отправился в Голландию, чтобы попытаться найти хоть какие-нибудь подтверждения рассказу ван Хайна. Я поехал прямиком в Хорн, где принялся упорно разыскивать дом путешественника и его потомков, если таковые имелись. Не стану утомлять вас подробностями, скажу лишь, что поиски мои увенчались успехом. Со времен ван Хайна город Хорн практически не изменился, разве что утратил свое положение крупного торгового центра. Облик он сохранил прежний: для таких сонных старинных городов сто-двести лет ничего не значат. Найдя нужный мне дом, я узнал, что никого из потомков голландца в живых не осталось. Сколько ни рылся я в городских архивах, все документы говорили одно: смерть и пресечение рода. Тогда я решил выяснить судьбу сокровищ ван Хайна, ведь такой путешественник наверняка был обладателем замечательной коллекции древних ценностей. Многие экспонаты из нее я после долгих поисков обнаружил в музеях Лейдена, Утрехта и Амстердама, а иные – в частных собраниях богатых коллекционеров. И наконец в Хорне, в лавке одного старого часовщика и ювелира, я нашел главное сокровище ван Хайна: огромный рубин в виде скарабея, с семью звездами внутри и с вырезанными на нем иероглифами. Старик не понимал египетской иероглифической письменности, и новости о филологических открытиях последних лет не доходили до него, жившего в своем сонном старозаветном мире. Он ничего не знал о ван Хайне, кроме того, что такой человек действительно существовал и вот уже два века почитается в городе как великий путешественник. Для него камень представлял интерес всего лишь как рубин редких размеров, правда подпорченный гравировкой; и хотя поначалу он наотрез отказался продать уникальную драгоценность, в конце концов все же уступил мне по коммерческим соображениям. Денег у меня был полный кошелек, ведь я работал на мистера Трелони, который, как вам известно, невероятно богат. В скором времени я уже возвращался в Лондон – в кармане у меня лежал Звездный Рубин, а сердце мое переполняли радость и ликование. Ведь в руках у нас было вещественное подтверждение удивительного рассказа ван Хайна!

Мистер Трелони спрятал камень в большой сейф, и мы отправились в экспедицию, полные надежды. Ему очень не хотелось разлучаться с молодой женой, которую он нежно любил, но миссис Трелони, отвечавшая ему взаимностью, понимала его страстное желание предаться своим разысканиям. Посему она, как подобает хорошей жене, скрыла все свои страхи и тревоги (особенно сильные в ее случае) и призвала мужа следовать влечению души.