Текст книги "Сокровище семи звёзд"

Автор книги: Брэм Стокер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)

Глава XIII
Пробуждение

Внезапно прозвучавшие слова в первое мгновение всегда повергают слушателя в замешательство, но, когда он приходит в себя и собирается с мыслями, к нему возвращается способность трезво судить об интонации и значении сказанного. Так произошло и сейчас. Оправившись от неожиданности, я не услышал в следующем вопросе Маргарет ничего, кроме искреннего любопытства:

– О чем это вы тут разговаривали, мистер Росс? Полагаю, наш гость рассказывал вам о своих приключениях, которые он пережил, пока разыскивал лампы. Надеюсь, мистер Корбек, однажды вы и мне о них поведаете, но только когда моему бедному отцу станет лучше. Он наверняка пожелает сам обо всем рассказать – или же присутствовать при вашем рассказе. – Девушка бегло оглядела присутствующих. – Значит, об этом вы говорили, когда я вошла, да? Хорошо, я подожду. Но надеюсь, ждать придется недолго. Я крайне удручена тем, что состояние отца не меняется к лучшему. У меня, кажется, сдают нервы, и я решила немного прогуляться по парку. Уверена, это пойдет мне на пользу. Я прошу вас, мистер Росс, приглядеть за отцом до моего возвращения, если возможно. Тогда я буду чувствовать себя спокойнее.

Я с готовностью поднялся, радуясь, что бедная девушка хотя бы полчаса побудет на воздухе. Она выглядела страшно усталой и измученной, и при виде ее бледных щек у меня сердце облилось кровью. Я прошел в комнату больного и уселся на свое обычное место. В это время там находилась миссис Грант, и, поскольку мы считали, что в течение дня дежурить сразу двоим необязательно, она воспользовалась случаем заняться делами по дому. Шторы были подняты, но, так как окна выходили на север, солнечный свет, проникавший снаружи, не резал глаза.

Я долго сидел, размышляя над удивительной историей, поведанной мистером Корбеком, и пытаясь установить связь между нею и странными событиями, произошедшими за время моего пребывания в доме. Порой меня одолевали сомнения: я начинал сомневаться во всех и вся, даже в очевидных свидетельствах своих пяти чувств. На память невольно приходили предостережения опытного детектива. Он считал мистера Корбека искусным лжецом и сообщником мисс Трелони. Сообщником Маргарет! При одной лишь мысли о столь диком предположении сомнения мигом улетучивались. Всякий раз, стоило мне вызвать в уме ее образ или имя либо просто подумать о ней, все загадочные события вновь казались вполне объяснимыми. Нет, я жизнью ручаюсь за Маргарет!

Из глубокой задумчивости, уже начинавшей походить на любовные грезы, я был выведен самым неожиданным образом. С кровати донесся голос – звучный, властный голос, прозвучавший для моего слуха подобием боевой трубы. Больной очнулся и говорил!

– Кто вы такой? И что здесь делаете?

Как бы мы ни воображали себе пробуждение мистера Трелони, уверен, никто из нас и предположить не мог, что он вдруг в одночасье поднимется с подушек, в ясном сознании и вполне владея своим телом. Я настолько опешил, что ответил почти машинально:

– Меня зовут Росс. Я присматриваю за вами!

На лице мистера Трелони отразилось изумление, но уже миг спустя его привычка самому судить обо всем взяла свое.

– Присматриваете за мной? Как вас понимать? Зачем за мной присматривать? – Тут он заметил, что запястье у него плотно забинтовано, и продолжал уже другим тоном, не столь напористым и довольно доброжелательным, как человек, признающий очевидные факты: – Вы врач?

Я едва не расплылся в улыбке: сказывалось облегчение после всех тревог за жизнь мистера Трелони.

– Нет, сэр.

– Тогда почему вы здесь? Если вы не врач, то кто? – В его голосе вновь послышались повелительные нотки.

Мысль человеческая стремительна. Вся цепь рассуждений, исходя из которых мне надлежало построить ответ, пронеслась в моем мозгу еще прежде, чем я промолвил хоть слово. Маргарет! Я должен думать о Маргарет! Ведь передо мной ее отец, ничего не знающий обо мне и даже о самом моем существовании. Разумеется, он захочет – и очень захочет – узнать, почему из всех мужчин его дочь призвала на помощь именно меня, когда с ним приключилось несчастье. Любой отец всегда относится к избраннику дочери с долей ревности, а так как я еще не признался Маргарет в любви, мне нельзя было говорить ничего такого, что могло бы поставить ее в неловкое положение.

– Я адвокат. Но сейчас я здесь не в профессиональном своем качестве, а просто как друг вашей дочери. Однако именно потому, что мисс Трелони знала меня как юриста, она и решила обратиться ко мне, когда подумала, что вас убили. Впоследствии она удостоила меня своей дружбой и позволила остаться здесь, чтобы дежурить подле вас, в соответствии с вашей волей.

Мистер Трелони определенно был человеком проницательным и немногословным. Пока я говорил, он смотрел на меня острым взором, словно читая мои мысли. К счастью, продолжать расспросы он не стал, по-видимому приняв мои слова на веру. У него явно имелись на то собственные причины, мне неведомые. Он глубоко задумался о чем-то своем: его глаза заблестели, и губы непроизвольно шевельнулись в слабой улыбке, выражавшей удовлетворение.

– Так она подумала, что меня убили! – внезапно произнес он. – Это случилось прошлой ночью?

– Нет! Четыре дня назад.

Мистер Трелони заметно удивился. Если сразу по пробуждении он сел в постели, то теперь сделал такое движение, будто собирался вскочить с нее. Однако он усилием воли сдержал себя и, откинувшись обратно на подушки, спокойно попросил:

– Расскажите мне все, что знаете! Во всех подробностях, ничего не упуская! Нет, погодите – сначала заприте дверь! Я не хочу никого видеть, пока не узнаю в точности, как обстоят дела.

При последних его словах сердце мое будто подпрыгнуло в груди. «Никого»! Выходит, меня он считает исключением! Я не мог не испытать удовольствия при этой мысли, учитывая мои чувства к его дочери. Внутренне ликуя, я подошел к двери и тихо повернул ключ в замке. Когда я вернулся, мистер Трелони снова сидел на кровати.

– Ну рассказывайте же скорее! – воскликнул он.

И я, стараясь не упускать ни единой мелочи, даже самой ничтожной, поведал обо всех событиях, произошедших с момента моего появления в доме. Разумеется, я ни словом не обмолвился о своих чувствах к Маргарет и рассказывал лишь о вещах, которые могли быть уже отчасти ему известны. Что касается Корбека, я просто сообщил, что тот привез в Лондон какие-то лампы, которые наконец-то нашел и заполучил в собственность после долгих поисков. Затем я перешел к подробному рассказу о том, как лампы пропали из гостиницы и нашлись в доме.

Мистер Трелони слушал с самообладанием, которое при нынешнем положении дел казалось почти сверхъестественным. Но равнодушным он не оставался: порой глаза его блестели или горели, а сильные пальцы здоровой руки вцеплялись в простыню, собирая ее в длинные складки. Особенно заметно это было, когда я рассказывал о возвращении Корбека и о том, как светильники нашлись в будуаре. Иногда хозяин дома подавал голос, но каждый раз произносил лишь несколько отрывистых слов, явно непроизвольно, в порыве волнения. Загадочные события, которые больше всего нас озадачили, не вызвали у него особого интереса – как будто он уже знал о них. Самое сильное волнение он выказал, когда услышал о выстрелах, произведенных сержантом Доу. Приглушенное «безмозглый болван!», вырвавшееся у него, и быстрый взгляд, брошенный на поврежденный шкафчик, показали всю меру его раздражения. Узнав, какой мучительной тревогой за него терзалась дочь, какую безграничную заботу, преданность и любовь она проявила, мистер Трелони, похоже, глубоко растрогался. «Ах, Маргарет, Маргарет!» – прошептал он с затаенным изумлением.

Когда я довел свой рассказ до сегодняшнего дня и закончил на том, что мисс Трелони отправилась на прогулку (сейчас, в присутствии ее отца, она снова стала для меня «мисс Трелони», а не «Маргарет»), он долго не произносил ни слова. Молчание длилось, вероятно, минуты две-три, но показалось мне бесконечным. Потом он обратил взор на меня и внезапно потребовал:

– А теперь расскажите о себе!

От неожиданности я совершенно растерялся и почувствовал, что заливаюсь краской. Мистер Трелони не сводил с меня взгляда – теперь спокойного, но по-прежнему изучающего и оценивающего, заглядывавшего в самую душу. На его губах проступила слабая улыбка, которая меня немного приободрила, хотя одновременно и привела в еще большее смущение. Однако я, хочешь не хочешь, должен был что-то ответить, и мои профессиональные навыки пришлись здесь очень кстати. Глядя прямо ему в лицо, я заговорил:

– Как я уже сказал, меня зовут Росс, Малкольм Росс. По профессии я адвокат. Получил звание королевского адвоката в последний год правления королевы. Я неплохо преуспел на своем поприще.

К моему облегчению, мистер Трелони промолвил:

– Да, знаю. Я всегда слышал о вас только хорошее. А где и когда вы познакомились с Маргарет?

– В доме леди Хэй на Белгрейв-сквер, десять дней назад. Потом мы встретились на речной прогулке, которую устраивала леди Стратконнел. Мы проплыли от Виндзора до Кукема. Map… мисс Трелони сидела в моей лодке. Я немного занимаюсь греблей, и у меня есть собственная лодка в Виндзоре. Мы с вашей дочерью много разговаривали… само собой.

– Само собой! – согласился он тоном, в котором угадывались иронические нотки, но больше ничем не выдал своих чувств.

Я подумал, что, коль скоро я имею дело с сильной личностью, мне нужно показать, что я тоже не слабого десятка. Мои друзья, да и кое-кто из моих недоброжелателей, считают меня человеком смелым и решительным. В сложившейся ситуации не высказаться с полной откровенностью значило бы проявить малодушие. Посему я собрался с духом и продолжил (ни на миг не забывая, впрочем, что любое неосторожное слово может повредить Маргарет, горячо любящей своего отца):

– Наш разговор, происходивший в приятное время и в приятном месте, на лоне чудесной природы и в располагавшем к доверию уединении, позволил мне заглянуть во внутренний мир вашей дочери. Она открылась мне в той мере, в какой молодая девушка может открыться мужчине моих лет и моего жизненного опыта.

Отец посуровел лицом, но ничего не сказал. Вынужденный держаться выбранной линии разговора, я продолжил, тщательно взвешивая слова (ведь моя откровенность могла выйти боком и мне самому):

– Я не мог не понять, что мисс Трелони гнетет одиночество, давно ставшее для нее привычным. Мне хорошо знакомо это чувство, поскольку я и сам рос единственным ребенком в семье. Я осмелился вызвать ее на чистосердечный разговор, и она, к моей радости, не возражала. Между нами установилось некоторое доверие. – Что-то в лице мистера Трелони заставило меня поспешно добавить: – Как вы понимаете, сэр, ваша дочь не сказала ничего неуместного или неподобающего. Она просто поведала мне – с готовностью человека, испытывающего острую потребность поделиться с кем-нибудь сокровенными мыслями, – о своем страстном желании сблизиться с любимым отцом, достичь лучшего взаимопонимания с ним, в полной мере заслужить его доверие и участливое внимание. Поверьте, сэр, она выразила поистине замечательные чувства! Любой отец может только мечтать о такой любящей, преданной дочери! На откровенность же со мной мисс Трелони пошла, вероятно, единственно потому, что тогда я был для нее практически незнакомым человеком, перед каким всегда легче изливать душу.

Я умолк, не зная, как продолжать, и опасаясь в своем усердии оказать Маргарет плохую услугу. Из затруднительного положения меня вывел сам мистер Трелони:

– А что вы о ней думаете?

– Сэр! Мисс Трелони необычайно хороша собой и поистине очаровательна! Она молода, и у нее кристально ясный ум! Ее благосклонность – величайшее счастье для меня! Я не стар годами и никому еще не отдавал своего сердца! Никому – до встречи с вашей дочерью. Надеюсь, я могу открыто признаться в этом даже перед вами, ее отцом!

Я невольно опустил глаза. Когда я вновь поднял взгляд, мистер Трелони все так же проницательно смотрел на меня. Вся доброта его натуры, казалось, выразилась в улыбке, с которой он протянул мне руку и произнес:

– Малкольм Росс, я всегда слышал о вас как о человеке смелом, честном и достойном. Я рад, что у моей дочери такой друг! Продолжайте!

Сердце мое учащенно забилось. Первый шаг к тому, чтобы завоевать расположение мистера Трелони, был сделан. В дальнейших своих речах и поведении я проявил некоторую несдержанность, – по крайней мере, мне так помнится.

– С возрастом мы научаемся лишь одному: разумно использовать накопленный опыт! У меня опыт немалый, приобретенный за многие годы неустанной борьбы и работы, и, как мне кажется, я применял его вполне разумно. Я осмелился попросить мисс Трелони считать меня своим другом и обращаться ко мне за помощью при любой надобности. Она пообещала, что так и сделает. Я и помыслить не мог, что случай услужить ей представится мне так скоро и при таких обстоятельствах. Но уже в следующую ночь после нашего с ней знакомства с вами приключилось несчастье, и она в безмерном отчаянии и страхе послала за мной!

Я опять умолк. Мистер Трелони все так же пристально смотрел на меня.

– Когда мисс Трелони нашла ваше письмо с распоряжениями, – снова заговорил я, – я предложил ей свои услуги, которые она приняла, как вам известно.

– А эти дни – как они прошли для вас?

Вопрос этот премного меня удивил. В нем слышалось нечто, что напомнило мне голос и интонации Маргарет в минуты слабости – напомнило столь сильно, что я вновь ощутил себя мужчиной и словно обрел твердую почву под ногами.

– Эти дни, сэр, несмотря на снедавшую нас тревогу, несмотря на все душевные страдания девушки, которую я с каждым часом люблю все сильнее, были самыми счастливыми в моей жизни!

Мистер Трелони долго молчал – так долго, что я, ожидая с сильно бьющимся сердцем, когда он заговорит, забеспокоился, не зашел ли я слишком далеко в своей откровенности. Наконец он задумчиво произнес:

– Полагаю, говорить за другого человека нелегко. Жаль, вас не слышала ее бедная мать, она бы порадовалась всей душой! – Потом по его лицу пробежала тень, и он резко спросил: – Но уверены ли вы во всем этом?

– Я знаю свое сердце, сэр. По крайней мере, я так думаю!

– Нет-нет, я не о вас! К вам вопросов нет. Вы сказали, что моя дочь любит меня, но… Но ведь она прожила здесь, в моем доме, целый год… И все же говорила вам о своем одиночестве, своей безысходной печали… А я за весь год – стыдно признаться, но это правда – ни разу не заметил признаков такой любви ко мне с ее стороны!.. – Его голос дрогнул, и он с тяжелым вздохом погрузился в раздумья.

– В таком случае, сэр, – сказал я, – мне посчастливилось за несколько дней увидеть больше, чем вам за всю ее жизнь!

Мои слова вернули мистера Трелони к действительности. Он снова заговорил, теперь со смешанным чувством удивления и радости:

– Я и не подозревал ни о чем подобном. Думал, что она ко мне безразлична… что безразличием своим словно бы неосознанно мстит мне за то, что в детстве была обделена отцовской заботой… что у нее холодное сердце… Какое счастье, что дочь моей дорогой жены тоже любит меня! – Он опять откинулся на подушки, погрузившись в воспоминания о давнем прошлом.

Как же он, должно быть, любил ее мать! В нем говорила любовь не столько к дочери, сколько к ребенку своей обожаемой жены. Сердце мое исполнилось жалости и сострадания. Я начал понимать – понимать глубокие переживания двух этих сильных, замкнутых и сдержанных натур, столь успешно скрывавших друг от друга свою страстную потребность во взаимной любви! Меня не удивило, когда мистер Трелони прошептал, словно разговаривая сам с собой:

– Маргарет, дитя мое! Нежная, чуткая, сильная, преданная, мужественная! Как и ее мать! Как и ее дорогая мать!

И тогда я возликовал в душе оттого, что был с ним полностью откровенен.

После недолгой паузы мистер Трелони промолвил:

– Четыре дня! С шестнадцатого числа! Выходит, сегодня двадцатое июля?

Я кивнул.

– Значит, я пробыл в трансе четыре дня. Такое со мной не впервые. Однажды, при весьма необычных обстоятельствах, я провел в подобном состоянии три дня, но даже не подозревал об этом, пока не узнал о разнице в датах. Когда-нибудь я расскажу вам об этом, если вам интересно.

Я затрепетал от радости. Отец Маргарет готов посвятить меня в свои секреты, и, стало быть, я вправе надеяться… Деловой, будничный тон, каким он произнес следующие слова, вернул меня к действительности:

– Пожалуй, мне теперь стоит подняться. Когда Маргарет возвратится с прогулки, скажите ей, что я очнулся в добром здравии. Это убережет ее от потрясения. И прошу вас, сообщите мистеру Корбеку, что я буду рад встретиться с ним при первой же возможности. Мне не терпится поскорее увидеть светильники и все о них разузнать!

Его отношение ко мне привело меня в восторг. Такой спокойно-доверительный тон, каким мог бы разговаривать со мной будущий тесть, поднял бы меня и со смертного ложа. Я быстро проследовал к двери, торопясь выполнить просьбу мистера Трелони, и уже взялся за ключ, когда позади раздался оклик:

– Мистер Росс!

Обращение «мистер» мне не понравилось. Узнав о моей дружбе с Маргарет, мистер Трелони стал называть меня Малкольмом Россом, и то, что он вновь обратился ко мне в официальной манере, меня не только огорчило, но и наполнило дурными предчувствиями. Должно быть, дело в Маргарет. Теперь, когда меня охватил страх потерять возлюбленную, я снова мысленно называл ее Маргарет, а не мисс Трелони. Сегодня я хорошо понимаю, какие чувства владели мной в тот миг: я твердо положил бороться за нее до последнего. Весь собравшись и непроизвольно расправив плечи, я вернулся к кровати. Мистер Трелони, человек умный и проницательный, как будто прочел мои мысли. Лицо его, омраченное новой тревогой, несколько прояснилось, когда он заговорил:

– Присядьте на минутку. Нам лучше не откладывать этот разговор. Мы с вами мужчины – мужчины, умудренные жизненным опытом. Все, что я сейчас узнал о своей дочери, для меня новость, притом совершенно неожиданная. И я хочу точно знать, в каком положении нахожусь. Уверяю вас, я не имею ничего против, но у меня есть свои отцовские обязанности… очень важные и, возможно, неприятные. Я… я… – Казалось, он не знает, с чего начать, и это вселило в меня надежду. – Полагаю, из всего сказанного вами о вашем отношении к моей дочери мне следует заключить, что вы намерены просить ее руки?

Я ответил без малейшего промедления:

– Безусловно! Именно так, и никак иначе! В первый же вечер после нашей речной прогулки я принял решение встретиться с вами – не сразу, конечно, а спустя надлежащее время – и просить у вас позволения обратиться к вашей дочери с предложением руки и сердца. Несчастье, с вами приключившееся, сблизило нас быстрее, чем я смел надеяться, но с каждым часом, проведенным здесь, я все сильнее укреплялся в своем первоначальном намерении.

Лицо мистера Трелони смягчилось, пока он смотрел на меня; по-видимому, он невольно перенесся мыслями в далекие времена своей молодости.

– Насколько я понимаю, Малкольм Росс, – обращение по имени вместо недавнего официального «мистер» отозвалось во мне радостным трепетом, – вы пока еще не признались моей дочери в своих чувствах?

– На словах – нет, сэр!

Задний смысл этой фразы я мгновенно осознал даже не потому, что она сама по себе прозвучала комично, а потому, что на лице мистера Трелони появилась мрачноватая, но вполне добродушная улыбка.

– На словах – нет! Ясное дело, ведь это опасно! В словах она могла бы усомниться, а то и попросту им не поверить.

Покраснев до корней волос, я продолжал:

– Из деликатности к мисс Трелони, оказавшейся в столь беззащитном положении, и из уважения к ее отцу – тогда, сэр, я еще не знал вас лично, и для меня вы были просто ее отцом – я не счел возможным заговаривать с ней о своих чувствах. Но даже не будь таких преград, я никогда не подступил бы к ней с признаниями в час такого горя и тревоги. Мистер Трелони, клянусь честью, мы с вашей дочерью всего лишь друзья! По крайней мере, она относится ко мне как к другу, и никак иначе!

Мистер Трелони протянул ко мне руки, и я с жаром их пожал. Потом он сердечно сказал:

– Малкольм Росс, я вполне удовлетворен вашими разъяснениями. Разумеется, пока я не поговорю с Маргарет и не дам вам разрешения, вы не станете делать ей никаких признаний… на словах, – со снисходительной улыбкой добавил он. Потом, вновь посуровев, он продолжил: – Время не терпит. Мне нужно позаботиться о делах столь необычных и столь срочных, что нельзя терять ни часа. Когда бы счет шел на минуты, я не стал бы прямо сейчас обсуждать с новоявленным другом дальнейшую судьбу моей дочери и ее будущее счастье. – Достоинство и гордость, с которыми он держался, произвели на меня большое впечатление.

– Ваши желания для меня закон, сэр! – промолвил я и направился к двери. Выйдя из комнаты, я услышал, как в замке у меня за спиной повернулся ключ.

Когда я сообщил мистеру Корбеку, что мистер Трелони полностью оправился от своего недуга, он от радости пустился в пляс. Потом внезапно остановился и попросил меня не показывать – по крайней мере, поначалу – свою осведомленность, когда зайдет речь о поисках светильников или первых посещениях гробницы. Это в случае, если мистер Трелони заговорит со мной на эту тему – «как он, конечно же, сделает», добавил Корбек, бросив на меня многозначительный взгляд, который ясно свидетельствовал, что он знает о моих сердечных делах. Я согласился, чувствуя, что мне и впрямь лучше помалкивать об этом. Я сам толком не понимал, почему так будет лучше, но хорошо знал, что мистер Трелони – человек своеобразный и известная сдержанность в общении с ним не повредит в любом случае. Сильные люди уважают сдержанность.

Остальные обитатели дома восприняли известие о выздоровлении мистера Трелони по-разному. Миссис Грант от полноты чувств расплакалась и немедля поспешила прочь, дабы самолично привести дом в порядок для «хозяина», как она всегда его называла. У сиделки вытянулось лицо: она лишилась интересного пациента. Однако уже в следующий миг она выразила искреннюю радость, что беда миновала, и, изъявив готовность при надобности явиться к мистеру Трелони по первому же зову, занялась упаковкой своих вещей.

Сержанта Доу я отвел в кабинет, чтобы остаться с ним наедине, и там сообщил новость. Несмотря на свою железную выдержку, он не сумел скрыть удивления, когда я рассказал, каким образом мистер Трелони очнулся. Меня же, в свою очередь, застали врасплох первые слова детектива:

– И как он объяснил первое нападение? Во время второго-то он был без сознания.

С того момента, как наш подопечный пришел в себя, я еще ни разу не задумался об обстоятельствах нападения, ставшего причиной моего приезда в этот дом, – разве что вскользь упомянул о них, когда рассказывал обо всем по порядку мистеру Трелони.

– Знаете, мне как-то не пришло в голову спросить, – ответил я.

Мой ответ сержанта явно не удовлетворил. Сильно развитый профессиональный инстинкт, похоже, преобладал в нем надо всем прочим.

– Вот почему преступления так редко раскрываются, если расследованием не занимаются профессионалы, – сказал он. – Частные сыщики никогда не прилагают всех усилий к поимке преступника. Обычные же люди, едва лишь ситуация выправляется и тревожное напряжение спадает, просто бросают дело. Это как морская болезнь, – философски добавил он после короткой паузы. – Как только сходишь на берег, ты уже о ней и не вспоминаешь, а бежишь в буфет, чтобы наесться досыта! Ну что ж, мистер Росс, я рад, что дело закончено – по крайней мере, для меня. Полагаю, мистеру Трелони мои услуги не требуются, и теперь, когда он снова здоров, он сам во всем разберется. А возможно, и не станет разбираться. Поскольку он явно ожидал чего-то подобного, но в полицию за защитой не обратился, мне кажется, он просто не хотел привлекать служителей закона к поискам и наказанию виновного. Вероятно, для успокоения совести нашего отдела регистрации официально нам сообщат, что с мистером Трелони приключился несчастный случай, приступ сомнамбулизма или что-нибудь в таком роде, – на этом все и закончится. Для меня же, скажу вам честно, сэр, такая развязка станет настоящим спасением, ибо я уже начал сходить с ума от всего этого. В вашем деле столько тайн, которые вообще не по моей части, что я не могу с уверенностью судить ни о фактах, ни об их причинах. Теперь же я спокойно умою руки и снова займусь старыми добрыми делами чисто уголовного свойства. Разумеется, сэр, если вам когда-нибудь удастся пролить свет на эти загадочные события, я буду рад, если вы поставите меня в известность. И буду вам глубоко признателен, если однажды вы объясните мне, кто же все-таки стащил пострадавшего с постели в первый раз, когда его покусал кот, и кто орудовал ножом во второй. Ведь не мастер же Сильвио, верно? Вот видите, мне по-прежнему не дают покоя эти вопросы! И мне просто необходимо получить ответы на них, чтобы неотвязные мысли о вашем деле не мешали мне сосредоточиться на других, требующих полного моего внимания!

Когда Маргарет вернулась, я встретил ее в холле. Вопреки моим ожиданиям, она нисколько не воспряла духом после прогулки, а оставалась все такой же бледной и печальной. При виде меня, однако, глаза ее просияли.

– У вас какие-то добрые новости? – спросила она, пытливо глядя на меня. – Отцу лучше?

– Да! А почему вы так решили?

– Прочла на вашем лице. Я должна сейчас же пойти к нему!

Маргарет торопливо двинулась прочь, но я ее остановил:

– Он сказал, что пошлет за вами, как только оденется.

– Сказал, что пошлет за мной! – изумленно повторила она. – То есть он очнулся и пребывает в ясном сознании? Я и не поняла, что ему стало настолько лучше! Ах, Малкольм!

Она опустилась в ближайшее кресло и расплакалась. Признаться, у меня самого глаза невольно увлажнились. Увидев ее безмерную радость и душевное волнение, услышав свое имя, произнесенное ею в такую минуту и с таким искренним чувством, и исполнившись самых упоительных надежд, я совершенно перестал владеть собой. Маргарет заметила – и хорошо поняла – мое состояние. Она протянула мне руку, которую я горячо сжал и поцеловал. Подобные мгновения, дающие влюбленным возможность проявить свои чувства, суть истинный дар богов! Я и прежде знал, что люблю Маргарет, но до сих пор смел лишь надеяться на взаимность. Однако сейчас пылкая готовность, с какой она протянула мне руку и ответила на мое пожатие, и огонь любви, засиявший в прекрасных, глубоких, темных очах, устремленных на меня, были красноречивее любого признания, которого может ждать или требовать самый нетерпеливый и настойчивый влюбленный.

Мы не произнесли ни слова – в них не было необходимости. Не будь я даже связан клятвенным обещанием молчать о своей любви, все равно никаких слов не хватило бы, чтобы выразить владевшие нами чувства. Взявшись за руки, как дети, мы поднялись по лестнице и остановились на площадке в ожидании зова мистера Трелони.

Шепотом на ухо (так было гораздо приятнее, чем говорить обычным голосом, держась на расстоянии, не столь близком) я поведал Маргарет, как ее отец пришел в сознание, о чем спросил в первую очередь и какой разговор у нас затем состоялся, умолчав лишь о том, что, среди всего прочего, речь шла и о ней самой.

Вскоре в комнате прозвенел колокольчик. Маргарет стремительно скользнула прочь от меня, потом оглянулась и предостерегающе приложила палец к губам. Подойдя к двери, она тихо постучала.

– Войдите! – раздался звучный голос.

– Отец, это я! – проговорила она, задыхаясь от волнения.

В комнате послышались быстрые шаги, дверь стремительно распахнулась, а в следующее мгновение Маргарет ринулась вперед – и оказалась в отцовских объятиях. Сказано было совсем мало, лишь несколько отрывочных фраз:

– Отец!.. Дорогой мой, дорогой отец!..

– Дитя мое!.. Маргарет!.. Милое мое дитя!..

– Отец!.. Наконец-то! Наконец-то!..

Потом отец с дочерью вошли в комнату, и дверь за ними закрылась.