Текст книги "Ядовитая принцесса и Лорд Беспорядка (ЛП)"

Автор книги: Брайони Харк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава 2

Реник

Пульс грохочет, кровь шумит в ушах.

– Обыскать?..

– Таков порядок, – безразлично отвечает распорядитель, делая какую-то пометку. – Разумеется, никто не предстаёт перед королём без обыска.

В тот миг, когда ладонь одного из стражников смыкается на моём сапоге, все мышцы напрягаются, готовые к драке…

– Туда, – замечает распорядитель, кивком указывая на стол, заваленный оружием. – Свой… кинжал, – он прищуривается, глядя на ржавое лезвие, – получите обратно позже. А теперь имя.

Он заносит перо над свитком.

Я сглатываю.

– Реник Эшборн.

Он быстро царапает моё имя на пергаменте.

– Проходите.

И буквально выпроваживает меня в тронный зал.

Я ещё раз оглядываюсь на стол, где лежит мой кинжал. Я мог бы схватить его. Мог бы прорваться мимо стражников… и, возможно, успел бы добежать хотя бы до середины пути к трону, прежде чем меня прикончили.

Семь преисподних.

Не зная, как теперь действовать, я наконец переступаю порог тронного зала и невольно замираю с приоткрытым ртом. Глаза сами распахиваются шире, пока я пытаюсь охватить взглядом всё сразу.

Тронный зал непристоен.

Сводчатые потолки, покрытые золотом. Колонны из светлого мрамора с серебристыми прожилками взмывают вверх, словно кости какого-то древнего чудовища. По стенам свисают гобелены размером с целые дома, с вытканными сценами охоты и завоеваний. С потолка ниспадают хрустальные люстры, каждая из которых стоит больше, чем все жизни в моей деревне, вместе взятые.

И повсюду… люди. Придворные в шёлке и бархате, увешанные драгоценностями, с напудренными и накрашенными лицами. Они развалились на мягких скамьях или лениво подпирают колонны, держа в руках кубки, и с откровенной скукой наблюдают за тем, как я иду к центру зала.

Под моими заляпанными грязью сапогами каменный пол кажется неровным. Каждый шаг отдаётся эхом, а потускневшие бубенцы на моём колпаке грубо бренчат, вспыхивая в лучах света, льющегося из высокого арочного окна. С каждым шагом я оставляю грязные следы на девственно чистом королевском полу. И какая-то мелочная часть меня злорадствует.

Тот же самый распорядитель объявляет меня, или пытается это сделать, запнувшись и вопросительно вскинув бровь в мою сторону.

– Ваше имя? – спрашивает он, занеся перо над пергаментом.

Я уже открываю рот, чтобы напомнить, что только что назвал его, когда понимаю: он спрашивает сценическое имя. Шутовское имя. Что-то необычное.

– Рен, – отвечаю я. – Просто Рен.

Нет никакого смысла сообщать ему больше. Стоя здесь, перед королём, сжимая кулак так сильно, что ногти впиваются в ладонь, я хочу, чтобы именно это имя запомнили, как имя человека, положившего конец правлению самодовольного ублюдка.

Даже если теперь мне придётся убить его голыми руками.

Глядя прямо в прищуренные голубые глаза Алдрика, на его губы, тронутые самодовольной усмешкой, я чувствую, что смогу.

К тому же через минуту я всё равно буду мёртв. Так какая теперь разница?

– А теперь перед вами, – громко объявляет распорядитель, и его голос разносится по всему залу, – Просто Рен. Э-э… шут.

Пауза говорит сама за себя. Он посмотрел сначала на меня, потом на мой костюм и явно не смог произнести слово «шут» без колебания. Несколько придворных тихо посмеиваются. По залу пробегает шёпот. Я ощущаю их оценивающие взгляды, словно лезвия, впивающиеся мне в спину.

Пока я иду к центру зала, взгляд сам собой поднимается к возвышению из тёмного камня, где тремя ступенями выше на своём троне сидит чёртов король.

Сам король Алдрик Вэльстром из Крейвенхолта.

За всю свою жалкую жизнь я ни разу не был так близко к нему. Он выше, чем я ожидал, и крепче. Признаюсь, молодого короля, которого всю жизнь холили и лелеяли, я представлял более хрупким, более слабым. Неважно. Пусть я истощён и не обладаю такой же развитой мускулатурой, в моём иссохшем сердце ненависти хватит, чтобы справиться с десятком таких, как он.

На голове у него покоится корона поверх белокурых, почти серебристых волос. Такие же волосы были у покойной королевы-матери. Глаза светло-голубые, с тёмно-серым ободком вокруг радужки. Одетый в тёмно-багряное с золотом, он небрежно держит в одной руке кубок и лениво, из-под полуопущенных век, наблюдает за тем, как я приближаюсь.

Я возненавидел его сразу же.

И раньше ненавидел – безликого короля, чьи налоги высасывали жизнь из деревень. Но теперь, увидев его во всём этом непомерном великолепии, утопающего в роскоши, я почувствовал, как моя ненависть отрастила острые клыки.

Моя рука дёргается вдоль бедра. Я жалею о потерянном ржавом кинжале. Может, стоило бы затолкать ему в глотку один из этих бубенцов и посмотреть, как он будет ими давиться. И тут я замечаю свой шанс всего в паре шагов от себя. На подносе лежит столовый нож. Я осторожно начинаю смещаться к нему, готовый схватить его.

Но стоит моему взгляду упасть на трон слева от короля, как я замираю.

И мир уходит у меня из-под ног.

Принцесса сидит на троне по размерам чуть меньше его. Чуть ниже.

Она совсем не такая, какой я её представлял.

Я слышал городские слухи о ней, о её мрачном владении и тёмных делах, которые там творятся. Пытаясь описать её, мужчины в таверне называли её красивой и печальной. Но ни одно из этих слов не подходит. Они даже не принадлежат тому же языку, что и это божество, на которое я сейчас смотрю.

Принцесса Серавин бледная, темноволосая и неподвижная, будто высечена из чего-то столь же эфемерного, как лунный свет и скорбь. На ней надето, похожее на траурное, чёрное платье, словно она приехала в это королевство оплакивать чью-то утрату. В её шелковистых волосах покоится изящная корона из тёмного серебра и аметистов, а руки спокойно сложены на коленях, неподвижные. Будто перед всеми находится отголосок девушки, которая давно перестала жить.

Я перестаю дышать. Один её вид уничтожает меня прямо на месте.

Будто она пытается стать настолько маленькой, настолько тихой, чтобы мир наконец забыл о её существовании.

Невозможно.

Потому что её глаза…

О, небесные ангелы.

Её глаза тёмные. Глубокие. Опустошающие. Подведённые дымчатого цвета косметикой, из-за которой кажется, будто под ними залегли синяки. Они смотрят прямо сквозь меня. До самого, будь оно всё проклято, сгнившего костного мозга. В них столько призраков, словно она оставила саму себя где-то бесконечно далеко отсюда.

Я с трудом сглатываю.

Остановившись у подножия возвышения, я упускаю возможность незаметно забрать нож. Я больше не двигаюсь. Не дышу. Весь двор наблюдает за мной. Король наблюдает за мной. Распорядитель кашляет. Этот кашель словно кричит:

«Выступай, дурак».

Я должен что-то сделать. Пошутить. Кувыркнуться. Сделать колесо. Что угодно. Нужно лишь выиграть немного времени, чтобы придумать настоящий план…

Вместо этого я кланяюсь.

Это совсем не изящный и не отработанный поклон. Слишком глубокий. Неуклюжий. Одну руку я прижимаю к груди, бубенцы же на моём колпаке жалобно позвякивают, словно в знак протеста. Но кланяюсь я не ему.

Где-то глубоко под грудиной я вдруг понимаю: если бы эта принцесса прямо сейчас приказала мне опуститься на колени, я бы опустился.

Выпрямившись, я успеваю подхватить колпак, прежде чем тот слетит с головы, и снова встречаюсь взглядом с этими неземными тёмными глазами. Впервые с того момента, как я вошёл в зал, они смотрят прямо на меня. На её лице всё та же странная меланхолия, о которой говорилось в объявлении.

И вдруг я понимаю, что больше всего на свете хочу прогнать её. Заставить её улыбнуться.

Я и правда дурак, стоящий перед ней в шутовском тряпье, принадлежавшем покойнику, в сапогах, перепачканных грязью, и смотрящий на неё так, словно она – первый вдох, который мне удалось сделать за много дней. Первое настоящее, что я увидел за целую вечность.

И, боги помогите мне, так оно и есть.

– Ну? – произносит король. Его низкий голос густо пропитан вином и насмешкой. – Продолжай, шут.

Моя челюсть сжимается так сильно, что начинают ныть зубы.

Тишина затягивается. Один придворный смеётся. За ним другой. Я чувствую, как жар медленно поднимается по шее, а где-то на самом краю сознания та часть меня, что ещё способна мыслить здраво, отчаянно вопит, чтобы я подчинился этому приказу в последний раз и наконец сделал то, зачем пришёл.

– Я… э-э… – Я прочищаю горло. – Вообще-то я кое-что подготовил. Это было… – Я неопределённо машу рукой, будто пытаюсь поймать слова прямо из воздуха. – Это должно было быть смешно.

По залу снова прокатывается смех. Не вместе со мной. Надо мной.

– Правда в том, – слышу я собственный голос, слишком живой, слишком неотёсанный для этого позолоченного зала, – что на самом деле я вовсе не шут.

Смех обрывается. Король медленно приподнимает одну светлую бровь.

– Этот шутовской наряд я купил два дня назад на последнюю монету, что у меня оставалась. Бубенцы звучат ужасно. От колпака несёт так, будто в нём что-то сдохло. И, по-моему, так оно и есть. – Я дёргаю за потрёпанный воротник. – Жонглировать я не умею. Кувыркаться тоже. Однажды я попытался рассказать шутку в таверне, и один мужик запустил мне в голову картофелиной. Попал прямо сюда. – Я показываю на висок. – До крови. Картофелина, в смысле. Не шутка. Шутка умерла позорной смертью.

Никто не смеётся.

Но принцесса едва заметно вздрагивает уголками губ. Совсем чуть-чуть. Лёгкое движение в уголке её чуть припухшего рта, настолько слабое, что мне могло показаться.

И что-то вспыхивает у меня в груди. Что-то безрассудное.

Двор по-прежнему молчит, пустые взгляды устремлены на меня. Возле возвышения человек с хорьковой физиономией в дорогом шутовском костюме наблюдает за мной, сузив маленькие колючие глазки. На лице короля веселье сменилось холодным раздражением, словно он пытается решить, кто перед ним – хитрец или просто дурак.

Я не обращаю внимания ни на кого из них и смотрю только на неё.

Только на неё.

Её бездонные глаза теперь раскрыты чуть шире, губы слегка приоткрыты, и вот оно – демоны преисподней, заберите меня прямо сейчас, – на её губах появляется едва заметная улыбка. Маленькая. Растерянная. Непроизвольная. Она прорезает эту фарфоровую неподвижность, словно первая трещина на льду перед весенней оттепелью.

Она улыбается. Мне.

И сердце с такой силой ударяется о рёбра, будто сейчас вырвется наружу.

Всё остальное исчезает. Король. Мой провалившийся план мести. Жизнь, которой я, возможно, лишился в тот миг, когда переступил порог тронного зала. Всё вокруг тонет в белой тишине, потому что она улыбается, и это самое сокрушительное зрелище, которое мне доводилось видеть.

Мне нужно уйти. Развернуться и выйти из этого зала, пока я не совершил что-нибудь ещё более безрассудное, чем просто стоять здесь и глазеть на невесту короля, пока сердце творит у меня в груди такое, что, кажется, вот-вот разорвётся.

Я снова кланяюсь, слишком поспешно, и поворачиваюсь, чтобы уйти…

И цепляюсь за собственный, будь он проклят, сапог.

С глухим стоном и крепким ругательством, эхом прокатившимся по всему этому позолоченному залу, я растягиваюсь на каменном полу. Бубенцы на моём колпаке разражаются жалобным дребезжащим звоном. Острая боль пронзает колено. Ладони с хлопком ударяются о шероховатый камень и скользят по нему, обжигая кожу.

Следующее ругательство, которое я шепчу себе под нос, встречает полная, безжалостная тишина. Она же становится болезненным ударом по моему самолюбию. Не оглядываясь, я поднимаюсь на ноги.

И тут один-единственный звук раскалывает тишину, заставляя моё сердце замереть.

Я оборачиваюсь и вижу, как с её мягких, нежных губ срывается тихий, звенящий смешок.

Ещё одно напряжённое мгновение тишины и весь двор взрывается громким хохотом. Распорядитель устало сжимает переносицу.

Но король не смеётся. Он пристально наблюдает за мной, и в его ледяных глазах появляется расчётливый блеск.

Я снова смотрю на принцессу. Одной рукой она прикрывает рот, над её пальцами сияют тёмные глаза, а плечи дрожат от попыток сдержать смех. Какой же это прекрасный звук, словно настоящий звон колокольчиков, а не глухое бряцание бубенцов на моём колпаке. Тёплый. Растерянный. Живой. И весь двор снова затихает лишь затем, чтобы слушать его, словно впервые услышал смех ангела.

Принцесса Серавин смеётся надо мной, над грязью на моих сапогах и моей окончательно растоптанной гордостью, и этим смехом исцеляет что-то сломанное у меня внутри.

Чтобы попасть в этот зал, я отдал своего ангела. А этот зал даровал мне нового.

Король резко подаётся вперёд на троне, и его улыбка становится такой широкой, что искажает красивые черты лица.

– Его, – говорит король, ткнув в меня пальцем.

Колпак съехал набок, колено пульсирует от боли. Я растерянно оглядываюсь по сторонам, понимая, что настал миг моей смерти. Каким-то образом Алдрик понял, что я самозванец, и сейчас меня проткнут мечом. И меня это устраивает, если в последние мгновения жизни я смогу смотреть в её прекрасное, улыбающееся лицо, пока клинок будет рассекать меня.

– Ты настоящий дурак, – говорит король, небрежно взмахнув кубком. Вино выплёскивается через край, окрашивая возвышение алыми потёками. Он подзывает распорядителя. – Выделите ему покои. Накормите, оденьте. Дайте всё, что понадобится. Он сумел рассмешить мою невесту. Объявите об этом всем.

От потрясения у меня едва не подкашиваются избитые колени.

Постой…

Чёрт.

Так не должно было случиться.

Слуга хватает меня и уводит в противоположную сторону тронного зала. Ноги подкашиваются. Весь двор гудит, обсуждая печальную принцессу, которая рассмеялась над худшим шутом во всём королевстве.

Когда меня уводят всё дальше от зала, я всё же решаюсь бросить взгляд через плечо.

Принцесса смотрит на меня со своего трона. Волосы вновь скрывают часть её лица. И всё же, прямо перед тем, как меня выводят за дверь, я замечаю, как на её губах снова мелькает тень той самой нежной улыбки.

Такой мягкой. Такой прекрасной. И… боги, у меня просто нет слов. Нет слов для того, как она сейчас смотрит на меня. Словно я сумел приоткрыть что-то, что она так долго держала взаперти.

Улыбка исчезает, снова прячась за её привычной неподвижностью, но в глазах всё ещё живёт её призрак. Я выхожу из тронного зала с чувством в груди, похожим на падение, на утопление, на то, будто меня затягивает под поверхность чего-то, в чём я не знаю, как выжить.

Я пришёл сюда, чтобы убить жестокого короля.

Но боюсь, что, вместо этого, обрёк себя на совершенно новый круг ада.

Глава 3

Серавин

Я не улыбалась уже двадцать девять дней.

Я знаю это, потому что считаю. Каждое утро, прежде чем служанки приходят, чтобы облачить меня в шелка и накрасить, я добавляю ещё одну отметку к зарубкам, которые тайком выцарапываю на деревянной стенке своего шкафа.

Маленький, личный бунт. Я начала его в тот самый день, когда король при нашей первой встрече едва ли не приказал мне одарить его прекрасной улыбкой.

Тогда же я решила, что никогда не уступлю его желаниям.

Прошло двадцать девять дней с тех пор, как я покинула дом. С тех пор, как мать прижалась губами к моему лбу во дворе нашей крепости. Её руки дрожали, но голос оставался твёрдым.

– Ты не жертва, – сказала она, хотя мы обе знали правду. – Ты клинок. А клинки не плачут.

Я тоже не плакала. Этим мать могла бы гордиться.

Теперь король Алдрик сделал своей личной целью развеселить свою печальную принцессу.

Не знаю, что злит его сильнее: то, что я отказываю ему в такой простой вещи, как улыбка, или то, что я вообще отказываю ему.

Было бы ложью сказать, что король непривлекателен. Внешне – да. С волосами настолько светлыми, что под тяжёлой золотой короной они кажутся белыми, и глазами цвета чистого моря, он красив, как алебастровые статуи, украшающие его богатое королевство.

Но именно то, что скрывается за этой поразительной внешностью, омрачает её. В этих бледных глазах, обрамлённых тёмными тенями, нет ни капли света. Лишь расчётливый взгляд, от которого у меня стынет кровь.

Я невольно вздрагиваю, когда прохладный воздух тронного зала касается моей кожи. Чтобы чем-то занять руки, поправляю на голове корону из серебра и аметистов – фамильную реликвию Тернового двора. Я чувствую на себе взгляд Алдрика, скользящий по мне, хотя сам он, кажется, продолжает смотреть вперёд.

С самого рассвета через этот зал один за другим проходят шуты всех мастей. Жонглёры, акробаты, артисты с дрессированными животными. Каждый входит сюда с чрезмерной самоуверенностью и уходит разочарованным. Некоторые остаются в ярости лишь потому, что не сумели добиться от меня и тени улыбки.

Словно мои улыбки, мой смех принадлежат им ничуть не меньше, чем королю. Словно я всего лишь украшение в музыкальной шкатулке, которое стоит завести, чтобы оно ожило и начало развлекать их.

Я не сломлена.

Я скорблю.

По своему дому. По жизни, которую мне пришлось оставить позади. По жизни, которую я хотела для себя. По той девушке, которую я оставила стоять во дворе.

Когда выражение моего лица остаётся таким же бесстрастным, очередной шут покидает тронный зал, опустив голову.

Сильная рука Алдрика ложится мне на колено, пока он наклоняется ближе.

– Возможно, следующий, любовь моя.

Я не его любовь.

Я его покупка.

Моё владение – Тренмер, резиденция Тернового двора, чей чёрный замок Вассал стоит ещё с тех времён, когда у королевств даже не было названий, – умирает. И умирает уже дольше, чем я живу на этом свете. Рудники иссякли ещё два поколения назад, а культуры, которыми пытались их заменить, так и не прижились в нашей земле. Наша земля прекрасна, но бесплодна. Белладонна, волчий аконит и паслён растут на ней с удивительным упорством, но пшеница не растёт. Наш народ голодает. Наши стены рассыпаются. И тёмное ремесло, которое когда-то заставляло трепетать перед нашим именем все королевства, теперь единственное, что ещё поддерживает огонь в главном зале нашего замка.

Король Алдрик Крейвенхолтский предложил моему отцу целое состояние. Выкуп за невесту. Без приданного. Столько золота, что его хватило бы кормить Тренмер целое десятилетие. Взамен он хотел лишь одного.

Меня. Молодую жену, которая родит ему наследника. Трофей, который можно выставлять напоказ перед своим двором.

Когда отец рассказывал мне об этом, он плакал. Но всё равно поставил свою подпись под брачным договором. Мать же даже не нахмурилась. Она взяла меня за руки, посмотрела в глаза и сказала:

– Ты знаешь, кто мы. Ты знаешь, что течёт в твоей крови, дочь Морришан. Этот король думает, что покупает себе невесту – вещь, которой сможет владеть. Твой отец выплачивает старый долг. Но Вэльстром даже не подозревает, что впускает в свой дом змею.

Отец продал меня, чтобы расплатиться с долгом, которому уже несколько столетий.

Мать превратила сделку в оружие.

А где-то ещё глубже, в самой почве, где укоренено древнее ремесло Тернового двора, скрывается обещание, которое моя мать дала Морришан задолго до моего рождения. Она не называла его вслух, но никогда не переставала мне о нём напоминать.

Я ношу её слова в себе, словно второй позвоночник. В те дни, когда руки короля ложатся мне на талию, когда его дыхание касается моей шеи, когда его низкий голос произносит моё имя так, словно ему принадлежит каждый его слог, я повторяю про себя её слова.

Клинки не плачут.

Клинок точится, пока ждёт часа, когда окажется там, где ему предназначено быть.

Я уже думаю, что этот день наконец подходит к концу, когда в зал входит ещё один дурак. Я почти не утруждаю себя тем, чтобы поднять взгляд.

Распорядитель с запинкой объявляет:

– Просто Рен. Э-э… шут.

Что-то в этой заминке заставляет меня посмотреть в центр тронного зала.

И сердце на миг сбивается с ритма.

Богиня…

В этом шуте неправильно всё.

Костюм сидит на нём как попало. Бубенцы потускнели. Он высокий, но исхудалый, и движется с тихой яростью, как человек, который идёт в бой, заранее не рассчитывая выйти из него победителем.

Его сапоги перепачканы грязью, и он оставляет следы на каменном полу. По тому, как напряжён его подбородок, я понимаю, что он этого либо не замечает, либо ему всё равно.

Он пришёл меня рассмешить? Нет. Что-то здесь не так. Что-то не так с ним.

И я невольно задаюсь вопросом, зачем он пришёл сюда на самом деле.

На такие вопросы я всегда отвечаю одинаково, доверяясь тому дополнительному чувству, что живёт где-то под моей кожей. Так же, как я чувствую приближение грозы по металлическому привкусу озона в воздухе. Или понимаю, что растение ядовито, едва коснувшись его листьев.

Мать называет это Даром.

Тем, что женщины Тернового двора носят в своей крови.

И сейчас этот тихий гул под моей кожей предупреждает, что этот человек вошёл в тронный зал, неся с собой нечто гораздо более тяжёлое, чем шутка.

Он подходит к возвышению, не отрывая потухшего взгляда от пола, а потом смотрит на меня. И сила этого взгляда пронзает меня до самого костного мозга.

Он красив той красотой, какой бывает засушенный цветок. Его мёртвые лепестки уже стали хрупкими, но всё ещё хранят память о тех временах, когда были мягкими и яркими.

Его чёрные как смоль волосы спадают на один глаз, пытаясь скрыть шрам от брови до щеки и выбеливший некогда глубокий оттенок радужки. Настоящий бледный призрак в рваном, потрёпанном шутовском костюме, блуждающий по этому залу.

Придворные смотрят на меня с болезненным любопытством. Алдрик смотрит на меня как на свою собственность. А этот ожесточившийся мужчина смотрит так, словно его только что ударили. Будто я со всей силы поразила его прямо в грудь, и он больше не может вдохнуть. Он смотрит на меня с такой бездонной эмоцией, что я узнаю её мгновенно. И узнаю настолько глубоко, что она едва не разбивает вдребезги моё самообладание.

Скорбь.

Она тяжёлая и совсем свежая. Такая скорбь меняет человека изнутри. Я знаю её лицо. Каждое утро вижу его в зеркале, прежде чем служанки приходят, чтобы скрыть его под краской.

Шут – Рен – кланяется. Неуклюже. Слишком поспешно. Вместо весёлого звона его бубенцы издают предсмертное дребезжание. Когда он выпрямляется, его взгляд снова встречается с моим, и я чувствую, как щёки предательски краснеют. Потому что, несмотря на плохо сидящий шутовской наряд и потрёпанный вид, он странно красив. Чётко очерченные, сухие мышцы. Полные губы. Высокие скулы. И этот завораживающий контраст светлого и тёмного глаза.

Когда он открывает рот и начинает рассказывать страннейшую историю о картофелине, угодившей ему в голову, я чувствую, как уголки моих губ дрожат. Один только его низкий голос трогает меня, но ещё сильнее цепляет искренность его слов. Обнажённая, ничем не прикрытая, такая же, как и его взгляд. Она заполняет повисшую в зале тишину, и я чувствую, как что-то трескается у меня под рёбрами.

Губы предают меня ещё сильнее, почти складываясь в улыбку. Я плотно сжимаю их, пытаясь удержаться. Потому что, если я улыбнусь, Алдрик объявит своей и эту улыбку тоже.

Я едва заметно перевожу взгляд туда, где возле каменной колонны стоит Изольда. Моя служанка. Моя тень. Моя подруга. Единственная частичка дома, которую мне позволили взять с собой. Она наблюдает за шутом с выражением удивлённого любопытства, плотно сжав губы. Почувствовав мой взгляд, она насмешливо приподнимает бровь.

Я поспешно отвожу глаза, прежде чем она окончательно заставит меня улыбнуться.

Рен снова кланяется и начинает отступать. Я думаю, что всё кончено, что мне удалось устоять…

Но, Богиня, он спотыкается, тихо выругавшись.

Наступившая следом тишина становится ещё мучительнее. И, прежде чем я успеваю её удержать, с моих губ срывается звонкий, предательский смешок, который разносится эхом по всему залу. Я тут же закрываю рот ладонью.

Но уже слишком поздно.

Это похоже на первый полноценный вдох после двадцати девяти дней, проведённых под водой.

Самодовольный взгляд Алдрика скользит по мне. Победная ухмылка растягивает его губы, а в следующий миг он резко подаётся вперёд и громогласно приказывает выделить шуту покои, накормить его, дать ему всё, чего только пожелает этот дурак. Самого же шута, Рена, поднимают на ноги и ведут к выходу.

Он оборачивается лишь однажды.

Наши взгляды встречаются через весь тронный зал. На одно короткое мгновение маска соскальзывает, и на моих губах появляется едва заметная улыбка. Может быть, моя слабость подарит этому человеку хоть какую-то надежду.

Потом я снова прячу её. Складываю руки на коленях. И перевожу взгляд на дальнюю стену.

Рука короля снова ложится мне на колено. Он говорит о празднике, о новых увеселениях и вине. Я позволяю его словам проходить сквозь меня, словно воде сквозь камень, не испытывая ничего.

И всё же под моей внешней невозмутимостью что-то изменилось. Что-то маленькое и опасное, словно первая тонкая трещина в плотине.

Позже вечером Изольда приходит ко мне в покои.

Она не стучит. Просто появляется так же, как появляется рядом со мной с тех пор, как мне исполнилось девять, а ей четырнадцать, когда мать назначила её моей служанкой, наставницей и хранительницей. Она – единственный человек в этом дворце, который знает меня настоящую.

Закрыв за собой дверь, она прислоняется к ней, скрестив руки на груди. На её красивом лице невозможно ничего прочитать.

– Во имя Богини, что это сейчас было, Серавин? – спрашивает она.

Я сижу перед туалетным столиком, вынимая шпильки из волос.

– Он застал меня врасплох.

– Ты была очарована, – обвиняет она.

Будь она неладна за то, что знает меня так хорошо. За то, что умеет читать меня насквозь.

– Посмотри на себя, – говорит она, подходя ближе. – Ты до сих пор краснеешь.

В зеркале я встречаюсь с её большими глазами. Изольда красива: высокие скулы, длинные каштаново-рыжие волосы. Её губы сжимаются в тонкую линию. Она уже готова опровергнуть любую ложь, которую я сейчас попытаюсь придумать.

– Он был очень забавным, – говорит она, словно протягивая мне спасительную руку.

Она тоже носит свою преданность, как клинок и является самым близким, что у меня осталось от дома в этой позолоченной тюрьме. И сейчас Изольда даёт мне безопасное место. Маленький островок свободы.

– Он был грязным, – отвечаю я, вытаскивая из волос ещё одну шпильку. – И вовсе не настоящим шутом.

– Вот именно это и любопытно. Разве нет? – Она подходит ко мне. – Должно быть, он совсем отчаялся, раз осмелился предстать перед всем двором, перед самим королём, не подготовив никакого номера.

Я крепко сжимаю шпильку. Костяшки пальцев белеют.

– Несомненно, это вина короля.

Она забирает шпильку у меня из руки и принимается вынимать остальные из моих волос с той лёгкостью, с какой расплетает их с самого моего детства. Её пальцы мягко скользят по тёмным прядям, несмотря на всю остроту её языка.

– Король жесток, – искренне соглашается она. – Ненавижу, что ты оказалась здесь, Сера, и то, что тебе приходится через это проходить.

Семья называет меня Серой. Это имя принадлежит той девушке, которой я была до приезда сюда. Оно падает в меня, словно камень в неглубокий пруд. Я наблюдаю, как круги расходятся по моему отражению.

– Я подготовила белладонну, – почти шёпотом говорит она, легко проводя пальцами по моим волосам. – Будешь принимать её по ночам, прямо перед тем, как идти к нему, и тебе будет казаться, будто разум где-то далеко. – Её руки замирают. – Ты ничего не запомнишь.

Она умолкает. Наши взгляды встречаются в зеркале, и всё понятно без слов. Безмолвный язык женщин, которые слишком долго хранили общие тайны.

Я с трудом сглатываю.

– Спасибо, Изольда, – тихо произношу я.

Я уже принимаю настойку, чтобы не понести от него ребёнка. Это всего лишь мера предосторожности.

Она целует меня в макушку.

– Твоя мать велела бы тебе сидеть ровнее.

Из груди вырывается тихий смешок.

– Моя мать велела мне быть клинком.

Изольда понимающе качает головой.

– Ах, клинок, который смеётся над бродячими шутами, начинает терять свою остроту.

Рен, – думаю я.

Так его зовут.

И ещё одна улыбка невольно касается моих губ.

– Повторяю тебе, это вышло само собой.

– Ну, конечно. Хотя он довольно хорош собой, – замечает она, лукаво подмигнув.

Я чувствую, как щёки снова вспыхивают.

– Не заметила.

– Лгунья.

Она возвращается к моим волосам.

– Худой, как бездомный пёс, и вдвое более дикий. Но кости у него что надо. Ох, уверена, и с остальными костями у него тоже всё очень даже…

Я в ужасе шлёпаю её по руке.

– Изольда…

– А глаза… Один тёмный, другой светлый, да ещё этот шрам. Такой опасный взгляд. Покров Нитеры… – Она осекается и тут же выпрямляется. – Но ты ведь этого, конечно же, не заметила.

– Не заметила.

И не должна была.

Я здесь только ради одной цели.

– По крайней мере, теперь тебе будет чем скоротать время, – говорит она. – Ежедневные представления, чтобы хоть немного себя развлечь. В этом ведь нет ничего плохого.

Её слова напоминают мне, что именно этим теперь и станет шут. Каждый день он будет обязан заставлять меня улыбаться. Смеяться.

Мой собственный придворный шут.

Изольда какое-то время внимательно смотрит на меня. Потом кладёт последнюю шпильку на туалетный столик и опускает руки мне на плечи. Её хватка крепкая. Уверенная. Возвращающая меня к реальности.

– Только будь осторожна, Сера, – говорит она. – В этом человеке слишком много боли. Его шрамы сами об этом рассказывают. А такая боль делает мужчин безрассудными. – Она ненадолго замолкает. – А у тебя, девочка моя, сердце твоей матери. А значит, ты обязательно попытаешься его спасти. – Она крепче сжимает мои плечи. – Но тебя посылали сюда не за этим.

Она уходит, больше ничего не сказав, тихо щёлкнув дверью.

Я остаюсь сидеть в тишине своих покоев. Тёмные волосы свободно лежат на плечах, руки покоятся на коленях. За высоким арочным окном последние отблески дня медленно истекают с неба, окрашивая дворцовые сады в цвет старого синяка.

И я думаю о шуте. О его одном светлом глазе и втором – полном глубины. О скорби, которую я увидела в них. О шраме, говорящем о боли и насилии. О том, как его сорванный голос прозвучал правдой посреди двора, построенного на лжи. Я думаю о его руках, дрожавших, когда он кланялся. О том, как он смотрел на меня, будто я настоящая.

Я открываю маленький ящик туалетного столика и достаю тонкую металлическую пластинку, которой веду счёт. Прижимаю её к дереву шкафа и перечёркиваю двадцать девять зарубок.

Двадцать девять дней, перечёркнутые дураком с бубенцами.

На мгновение замираю, прежде чем выцарапать под ними новую черту.

Завтра я не дрогну.

Я буду молчалива, как белладонна, растущая в моём тайном саду.

Клинки не плачут.

И принцесса не станет улыбаться жестокому королю, которого поклялась убить.