Текст книги "Ядовитая принцесса и Лорд Беспорядка (ЛП)"

Автор книги: Брайони Харк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 7

Серавин

Волчий аконит цветёт ради смерти.

Мать научила меня этому, когда мне было семь. В лунном саду Тренмера её пальцы направляли мои, проводя ими по тёмно-фиолетовым лепесткам.

«Каждое растение говорит», – сказала она. «Каждый корень, каждый лепесток, каждый шип несёт своё послание. Паслён шепчет о сне. Белладонна поёт красоту в крови, пока сердце не забывает биться. Волчий аконит терпелив. Он убивает медленно, постепенно уничтожая человека».

Поэтому волчий аконит – королева.

Яд, скрытый в этих изящных фиолетовых соцветиях, самый терпеливый убийца, который когда-либо породила земля. Он сжимает сердце, нарушая его ритм, пока желудочки не начинают сбиваться и наконец не останавливаются. Нескольких капель настойки достаточно, чтобы убить человека за считаные часы. Одного неосторожного прикосновения к корню может хватить, чтобы яд проник через кожу.

Мать называла его величайшей драгоценностью наследия Тренмера.

И женщины моего рода пьют его уже многие поколения.

Митридатизм – это практика постепенного вырабатывания устойчивости к ядам с помощью крошечных, всё увеличивающихся доз, принимаемых на протяжении многих лет, пока тело не научится носить в себе то, что при иных обстоятельствах убило бы его.

Моя бабушка каждое утро пила чай из волчьего аконита так же привычно, как другие женщины пьют ромашку. А мать добавляла капли настойки мне в молоко ещё тогда, когда я была достаточно маленькой, чтобы сидеть у неё на коленях, постепенно вплетая иммунитет в мою кровь задолго до того, как я стала понимать зачем.

Я – принцесса ядов, воспитанная их королевами, и в моей крови достаточно смертоносной силы, чтобы убить жалкого короля.

Стоя в серебристом лунном свете, я присаживаюсь возле невысокой грядки и срезаю один стебель, забирая с собой единственный лиловый цветок с капюшоновидным венчиком. Даже здесь, в чужой стране, я должна продолжать этот ночной ритуал, чтобы поддерживать выработанную устойчивость к ядам.

Я уже успеваю спрятать цветок в карман плаща и собираюсь покинуть сад, когда какой-то звук заставляет меня обернуться.

Сердце подскакивает к самому горлу.

Передо мной стоит Рен.

На нём простая чёрная туника, волосы растрёпаны без шутовского колпака, который обычно их усмиряет, а шрам, пересекающий глаз, серебрится в лунном свете так, что он сам кажется живым предостережением.

Он слегка склоняет голову, внимательно рассматривая меня.

– Для принцесс уже довольно поздно разгуливать по саду, – произносит он негромко.

Осознав, что передо мной он, а не один из стражников, я невольно расслабляюсь.

– То же самое я могла бы сказать и о шуте.

В уголке его губ появляется лёгкая улыбка.

– Справедливо, – отвечает он, направляясь ко мне. – Но, если здесь с вами что-нибудь случится, я буду чувствовать себя виноватым. Так что позвольте мне вас прово…

Он не успевает договорить, как я хватаю его за руку и резко тяну вниз, заставляя присесть рядом. Наши лица оказываются всего в нескольких дюймах друг от друга. Прижав палец к губам, я прошу его молчать.

– Норена, помоги с этим ведром, – окликает одна из служанок.

Я выглядываю сквозь ряд растений и вижу, как она выплёскивает на землю ведро мыльной воды. Сад совсем небольшой – внутренний дворик, окружённый с трёх сторон светлыми каменными стенами.

– А, ладно, не надо. Я уже сама справилась.

Подхватив ведро, она скрывается за боковой дверью, вновь оставляя нас одних в притихшем саду.

И вдруг я слишком отчётливо начинаю слышать собственное сбившееся дыхание… и чувствовать тяжёлый взгляд Рена, прикованный к моим губам.

Он медленно сглатывает и поднимает взгляд, когда я убираю палец.

– Полагаю, если вас застукают здесь ночью, ничего хорошего не будет? – тихо спрашивает он.

Я разжимаю пальцы, всё ещё стискивающие рукав его туники. Его близость ощущается почти материально. Жар его тела. Его дыхание. Нервное напряжение, вибрирующее между нами. Я чуть отстраняюсь, убирая с лица выбившиеся пряди волос.

– Ваша догадка верна, – осторожно отвечаю я, не зная, что он сделает с этим знанием.

Рен медленно проводит языком по губам. На его губах появляется едва заметная улыбка, пока он смотрит на меня, и воздух словно меняется. Становится теплее, гуще, насыщеннее его пряным ароматом, скрытым под мылом на коже, землистым, мужским… слишком ощутимым.

Он так и остаётся сидеть рядом на корточках. Слишком близко. Его колено почти касается моего.

Склонив голову набок, он спрашивает:

– Что вы здесь делаете, принцесса?

– Смелый вопрос, Шут, – резко отвечаю я.

Его улыбка становится шире.

– Просто любопытно.

Этот мужчина совсем не знает страха. Именно это я заметила в первое мгновение, когда увидела его в тронном зале. И, похоже, он совсем не боится меня. От этой мысли сердце с силой ударяется о рёбра.

– По ночам я ухаживаю за своими растениями, – отвечаю я, решив, что это всё, что готова ему рассказать.

– Значит, это вы их посадили? – спрашивает он своим низким голосом, в котором вопрос скрыт почти незаметно, и тянется рукой к волчьему акониту.

Я перехватываю его за запястье.

Это внезапное прикосновение, кожа к коже, пронзает меня словно разрядом.

Его потемневший взгляд скользит по лиловым соцветиям аконита, а затем опускается туда, где мои пальцы обхватывают его запястье.

– Не трогайте его, – тихо предупреждаю я. – Даже если просто коснуться лепестков голыми руками, сердце может начать биться медленнее.

Он не пытается высвободить руку. Его глаза – один тёмный, другой светлый – задерживаются на наших соприкасающихся пальцах. И когда он медленно поднимает взгляд на меня, в нём вспыхивает что-то горячее, отчего у меня сладко сжимается живот.

– Но вы ведь ухаживаете за ним… голыми руками, – произносит он с вопросительной интонацией.

В этом свете тёмно-лиловые цветы кажутся почти чёрными, словно шёлк цвета старых синяков.

– Я помогала матери ухаживать за садом в крепости Вассал, – честно отвечаю я. – Я привыкла к этому ещё в детстве.

Он молча смотрит на меня, и в этом взгляде чувствуется безмолвное требование рассказать больше.

Я чуть приподнимаю подбородок.

– Почва там идеально подходит для этого растения: влажная, кислая. Совсем не такая, как здесь. В земле Крейвенхолта подобные растения не приживаются.

Моё наследие. Моё право по рождению. Знания наших богинь, пустившие корни в чужой земле и расцветающие ей назло.

Он продолжает терпеливо ждать.

– Мне пришлось привезти землю с собой, а ночной уход помогает растениям, любящим лунный свет, пустить здесь корни. – Я замолкаю, чтобы перевести дыхание. – И… просто я не хочу, чтобы мне мешали. Это только моё. Единственное, что позволяет мне почувствовать себя дома. Мне нравится заниматься этим в одиночестве. – Я не отвожу от него взгляда. – И я не хочу спрашивать на это разрешения.

Спохватившись, я отпускаю его запястье, медленно проводя пальцами по его коже, словно пытаясь сохранить в памяти ощущение его прикосновения, прежде чем окончательно разжать руку.

– Итак, – продолжаю я, вопросительно выгнув бровь. – Теперь, когда вы знаете мой секрет, расскажите, Рен, что привело вас сюда посреди ночи? Если только вы не хотите, чтобы я решила, будто вы задумали что-то недоброе.

Воздух между нами становится таким густым, что я почти ощущаю его кожей – тяжёлым от аромата волчьего аконита и невыносимого осознания того, как мало пространства нас разделяет.

Уголок его губ приподнимается, и выражение его лица становится опасно притягательным. Затем он запускает руку в карман туники и достаёт небольшой свёрток. Развернув ткань, он показывает мне горсть листьев мяты и резной кусочек сахарного тростника.

– Боюсь, мой секрет куда скучнее вашего, – произносит он негромко, с ленивой усмешкой. – Перед сном я люблю растолочь листья с сахаром и заварить их в горячей воде. Помогает уснуть. Конечно, не вырубает так, как бутылка виски, но… – Он пожимает плечами. – В большинстве случаев этого хватает.

Его искренность мягко касается моего сердца, и мне приходится отвести взгляд, чтобы взять себя в руки.

– Понятно, – тихо говорю я.

– Что ж, принцесса, я могу не просто рассказать. – Он зажимает между большим и указательным пальцами несколько крупинок сахара и поднимает на меня взгляд, темнеющий сильнее самого сахара. – Некоторые вещи нужно испытать самому.

Не успеваю я ответить, как он протягивает руку, явно ожидая, что я подставлю ладонь.

И сама не понимаю, что заставляет меня поступить именно так. Нервы ли, дерзость уединения в ночном саду или влияние Нитеры… Но вместо того чтобы протянуть ему руку, я слегка приоткрываю губы.

Его зрачки мгновенно расширяются, и от этого у меня учащается пульс.

Рен наклоняется ближе. Расстояние между нами сужается до одного задержанного вдоха. Его большой палец замирает прямо над моей нижней губой, а между пальцами всё ещё зажаты крупинки сахара. Я чувствую его тёплое, прерывистое дыхание у своих губ, сдерживаемое усилием не вдохнуть глубже.

Когда он кладёт сахар мне на язык, его большой палец слегка касается внутренней стороны моей нижней губы. Он начинает отстраняться, но мой язык едва заметно скользит следом, задевая подушечку его пальца. Его рука замирает, палец остаётся у моих губ на одно биение сердца дольше, чем следовало бы, и его тёмный глаз становится почти чёрным.

Когда он пытается убрать руку, мои губы смыкаются вокруг его пальца, ощущая вкус сахара, соли и шероховатой кожи.

Звук, который вырывается из него, совсем тихий и непроизвольный. Что-то среднее между глухим стоном и сорвавшимся дыханием. Он звучит так надломленно, что отзывается во всём моём теле. В позвоночнике. В груди. В глубине живота, где рождается незнакомая, тягучая боль, отказывающаяся исчезать.

Стук собственного сердца грохочет у меня в голове. Его дыхание становится рваным, челюсти напряжены до боли.

Я позволяю сахару растаять на языке, а затем медленно облизываю губы.

– Вы были правы, – шепчу я. – Такое действительно лучше испытать самому.

Он с усилием сглатывает. Проводит ладонью по лицу.

– О боги… женщина, – бормочет он так тихо, что слова почти тонут в собственной ладони.

Не сводя с меня глаз, он подносит тот самый палец к своим губам и касается его языком.

Пробует его на вкус.

Пробует меня.

Морришан, смилуйся.

От этого зрелища что-то глубоко внутри меня окончательно сдаётся, и мне приходится крепко сжать бёдра, пытаясь справиться с внезапной, предательской тягой.

Потом он запускает пальцы в волосы, словно пытаясь выскрести из головы собственные мысли. Чуть отодвигается назад, оставляя между нами жалкий дюйм спасительного расстояния.

И я не могу отвести взгляд, заворожённая тем, как этот опасный мужчина пытается взять себя в руки, понимая, что всего одним движением языка я лишила его самообладания.

– Нам пора возвращаться, – говорю я, наконец приходя в себя.

Я поднимаюсь на ноги, расправляю юбки нарочито спокойными движениями. Единственный цветок волчьего аконита в кармане плаща становится мысленной опорой, напоминая мне, кто я такая и что ношу в себе.

Мою задачу.

Но Рен не двигается.

Я смотрю на него сверху вниз. Он всё ещё сидит на корточках между рядами растений.

– Вы идёте?

– Дайте мне минуту, принцесса, – отвечает он хрипло.

Его взгляд лишь на мгновение опускается вниз.

И вдруг по моей коже разливается жар. Я понимаю, почему пока он не может подняться. Что именно он пытается скрыть положением своего тела.

«Покров Нитеры…» – мысленно выдыхаю я.

Он снова проводит ладонью по лицу.

Из его груди вырывается наполовину смешок, наполовину стон. Он совершенно потерял самообладание.

Я крепко сжимаю губы, чтобы не улыбнуться.

Он прочищает горло.

– Скажите мне кое-что, – произносит Рен, великодушно уводя мои мысли в сторону. – Есть ещё места, куда вы любите тайком уходить по ночам?

Теперь это становится слишком опасным.

Он поднимает на меня взгляд. Внимательный. Испытывающий.

Я прячу руку в карман плаща, нащупывая там цветок волчьего аконита.

– Есть река, – говорю я. – Сразу за восточной стеной, через фруктовый сад. Там заканчиваются дворцовые земли. Вода в ней прохладная, стекает с гор. А в ночи полнолуния она ловит лунный свет так… – Я замолкаю, подыскивая нужные слова. – Будто в неё вылили расплавленное серебро.

Он не сводит с меня глаз.

– Звучит красиво.

– Так и есть. Я люблю там плавать. – Мой голос смягчается почти против моей воли.

Он ничего не отвечает.

Просто смотрит на меня.

И тяжесть его взгляда становится ещё одним прикосновением.

Я поднимаю глаза к растущей луне, стараясь уклониться от цепких глаз. Когда я наконец снова решаюсь посмотреть на него, он всё ещё смотрит только на меня.

Он сглатывает.

– Когда-нибудь я хотел бы это увидеть, – тихо говорит он.

Я делаю шаг назад. Потом ещё один.

Цветок волчьего аконита тяжело лежит в кармане моего плаща, а вкус его кожи всё ещё остаётся у меня на языке.

– Оставайтесь столько времени, сколько вам понадобится, Рен. Доброй ночи.

За спиной я слышу, как он медленно выдыхает.

И этот звук пробуждает во мне что-то губительное.

К тому моменту, как я возвращаюсь в свои покои, я уже не уверена, что именно произошло между нами. Не уверена в собственных дерзких поступках. Я достаю цветок из кармана плаща и невольно задаюсь вопросом, находится ли Рен ещё в саду. Думаю о том, что случилось бы, если бы я не ушла.

Если честно…

Я больше ни в чём не уверена.

Я поспешно готовлю свой привычный вечерний напиток с волчьим аконитом и подношу его к губам, делая глоток яда, к которому всю жизнь приучала свой организм.

И всё равно чувствую на языке вкус своего первого глотка… его.

Его медленный, сладкий жар уже течёт по моей крови, смешиваясь с холодной уверенностью в том, что именно он может оказаться единственным ядом, к которому я никогда не сумею выработать иммунитет.

Глава 8

Серавин

С тех пор как я оказалась в Крейвенхолте, король Алдрик ни разу не переступал порог моей спальни. Это было единственным утешением, которое мне оставили. Я знала, что нахожусь здесь под защитой, что он не может войти без приглашения… или без церемонии, которая сделает меня по праву его.

Сегодня ночью это хрупкое чувство безопасности рушится.

Уже поздний вечер. Дневной свет давно угас, коридоры затихли, а рядом со мной Изольда, сидящая на кушетке и аккуратно зашивающая прореху на моём плаще для верховой езды.

Алдрик всегда вызывал меня к себе. В тронный зал. В большой зал. В свои личные покои для ужина. Каждая встреча проходила на его условиях и на его территории.

Поэтому, увидев в зеркале, как дверь моей спальни распахивается, я невольно вздрагиваю. На миг мне даже приходит в голову, что он пьян: корона слегка съехала набок на его белокурых волосах. Он заполняет собой весь дверной проём, облачённый в багряные шелка. Длинные пальцы унизаны перстнями, а его запах опережает его самого.

Тяжёлый одеколон с дымными нотами ветивера, древесного сандала и пряного кардамона.

Совсем не похожий на сладкую мяту и сахар, вкус которых я узнала с Реном.

Изольда вскакивает так быстро, что её рукоделие падает на пол.

– Ваше Величество. – Она поспешно приседает в реверансе. – Простите, я не…

– Оставь нас.

Алдрик даже не смотрит на неё. Его ледяные голубые глаза прикованы ко мне, сидящей перед туалетным столиком. Я чувствую, как его хищный взгляд касается моего затылка, медленно скользит вдоль шеи, открытой над вырезом ночной сорочки.

– Сейчас.

Спина Изольды напрягается. Её взгляд встречается с моим в зеркале. В нём мелькает вопрос. Безмолвное обещание остаться, если я только попрошу. Я знаю, что ради меня она рискнула бы даже принять плети. Но я не могу этого допустить.

Я едва заметно склоняю голову.

Совсем лёгкий кивок, разрешающий ей уйти.

Она снова делает реверанс – на этот раз медленнее, – а затем, неохотно, проходит мимо короля.

Алдрик пересекает комнату.

Я ещё сильнее выпрямляю спину и не двигаюсь с места. Руки спокойно лежат на коленях, осанка безупречна, взгляд прикован к его отражению в зеркале. Я намеренно не поворачиваюсь к нему лицом.

Пусть моё тело само скажет всё, что я думаю об этом бесцеремонном вторжении. Что бы он ни задумал сделать со мной, ему придётся действовать силой. Я не собираюсь облегчать ему задачу. Он останавливается позади моего стула. Его ладонь ложится мне на плечо.

Я благодарна тонкому шёлку ночного халата, который не позволяет его коже коснуться моей напрямую.

– Моя прекрасная невеста, – мурлычет он, и его низкий голос приторно сладок.

Его прикосновение становится собственническим. Большой палец медленно скользит вдоль моей спины, вызывая невольную дрожь.

Но я не вздрагиваю.

Клинки не плачут.

– У меня такое чувство, будто ты избегаешь меня, – обвиняет он. Его пальцы скользят ниже, касаясь края выреза моей сорочки, и по коже пробегают мурашки. – Заперлась в своих покоях с книгами и служанкой. Я уже начинаю задумываться, не забыла ли ты, что у тебя есть король, которому ты обязана служить.

Я приподнимаю подбородок.

– Я ничего не забываю, Ваше Величество.

– Алдрик, – сурово поправляет он.

Я поднимаю подбородок ещё выше.

– Как пожелаете, Алдрик. Я лишь хотела сказать, что восстание отнимает у вас много времени. Ваше внимание сейчас требуется в других местах.

Его вторая рука касается моих волос. Он приподнимает тёмные пряди, пропуская их сквозь пальцы, затем слегка тянет, словно проверяя что-то. От этого движения всё моё тело напрягается.

– М-м… – задумчиво произносит он. – Похоже, я слишком долго пренебрегал своей невестой. Придётся это исправить до нашей свадьбы, которая состоится уже через несколько недель.

Через несколько недель.

Эти слова падают мне в грудь, словно камень в глубокий колодец. Глухо, тяжело, безвозвратно. Всё это время я считала дни, обманывая себя иллюзией, будто времени впереди ещё много. Я намеренно избегала смотреть в календарь, чтобы не видеть, что до того момента, когда остатки моей свободы окончательно исчезнут, осталось меньше месяца.

– Эти недели пролетят быстро, милорд, – тихо говорю я, пытаясь его успокоить.

Под тканью платья моя ладонь сжимается в кулак.

– Боюсь, недостаточно быстро.

Его рука ложится мне на затылок, заставляя тонкие волоски подняться дыбом. Пальцы задерживаются там, едва заметно усиливая нажим. Скорее намёк на хватку, чем сама хватка. Напоминание о том, как легко он мог бы стиснуть ладонь и оборвать моё дыхание, если бы захотел.

– Знаешь, чего я жду больше всего, моя невеста?

Я молчу.

Он тихо усмехается.

– Думаю, девушка из Тренмера понимает и без слов.

Его голос становится ниже, более хриплым, почти интимным. Большой палец медленно гладит мой затылок. Другая рука скользит вниз по плечу и ложится выше выреза сорочки, на верхнюю часть груди, останавливаясь ровно на той границе, за которой заканчиваются приличия. Холодные перстни касаются моей кожи.

– Разве я не проявил терпение? – продолжает он, ничуть не смутившись. – Я даже нанял шута, чтобы тот сумел вызвать улыбку на твоих вечно печальных губах, терпеливо снося твою холодность и игру в недотрогу. Разве я не относился к тебе с уважением? Не оказывал тебе почестей, подобающих твоему положению? – Его голос становится жёстче, в нём проступает почти звериная ярость. – Тебе следует понимать, что терпение не моя сильная сторона. И всё же я был необычайно великодушен, сдерживая себя.

Я с трудом сглатываю, ощущая, как его руки всё сильнее давят на меня.

– Но моему великодушию может очень быстро прийти конец, – произносит он, на миг замирая. – Хотя… прояви ты немного нежности, это вполне могло бы меня успокоить.

Его большой палец опускается ниже, и я невольно вздрагиваю, чувствуя его прикосновение так близко к ложбинке между грудей.

– Разве для этого у вас нет шлюх, Ваше Величество? Чтобы удовлетворять ваши желания?

Раздражение, прозвучавшее в моём голосе, ничуть его не отталкивает. Наоборот, я почти уверена, что лишь сильнее раззадоривает его, будто бросая вызов лишить меня не только дерзости, но и платья.

Алдрик насмешливо усмехается.

– Очень скоро ты поймёшь, любовь моя, что мой аппетит не так-то просто утолить.

«Морришан, удержи мой язык. Дай мне выдержки оставить руки сложенными на коленях и не схватить серебряное ручное зеркало с туалетного столика, чтобы вонзить его ему в глаз…», – проносится в моей голове, пока каждая капля яда в моей крови вопит о том, чтобы покончить с ним.

Костяшки моих пальцев белеют, так сильно я сжимаю юбку. Я считаю вдохи. Считаю удары сердца, которое уже колотится в бешеном, паническом ритме. В таком, какого я не позволяла себе чувствовать с того дня, как покинула Тренмер.

Я думаю о каждой капле яда, которую годами вплетала в собственную кровь. О своей устойчивости. О своём способе выжить. О своей защите.

Этот жестокий король очень скоро узнает, что меня не так-то легко сломить.

Алдрик наклоняется ещё ниже. Его губы оказываются возле моего уха, а холодные голубые глаза, окружённые серым ободком, встречаются с моими в зеркале.

– Раздвинь ноги, Серавин, – приказывает он.

– Милорд…

Его ладонь тяжело ложится мне на бедро, заставляя мои ноги раздвинуться. Я невольно сглатываю, чувствуя, как пересыхает горло, и медленно развожу бёдра ещё шире. Он неторопливо приподнимает подол моего платья, собирая ткань пальцами, пока наконец не касается моей кожи.

Он склоняет голову, и в мои волосы вырывается его хриплый стон.

– Я знал, что твоя кожа окажется такой нежной, – тихо произносит он.

Но не останавливается. Всё моё тело каменеет, пока его настойчивые пальцы медленно скользят по внутренней стороне моего бедра. С губ срывается невольный вздох, когда они достигают его изгиба и, поверх ткани, вторгаются туда, медленно описывая круги.

– Чёрт…

Это ругательство вырывается из него рвано, почти болезненно.

– Можешь сколько угодно строить из себя недотрогу… но судя по тому, какая ты влажная… – Он не заканчивает фразу, лишь мрачно усмехается. – Я всегда знал, что женщины Тренмера – маленькие искусительницы. Ты любишь мучить… но ты этого хочешь, любовь моя. Грязно. Грубо.

Горячее лезвие страха пронзает меня, когда он сильнее надавливает у самого входа, и из моего горла вырывается дрожащий вздох.

Это его забавляет. Во взгляде появляется тёмный блеск, прежде чем он медленно убирает руку, но оставляет её лежать на моём бедре ещё на мгновение, словно наслаждаясь следом, который оставил на моей коже.

Я заставляю себя выдержать его взгляд. Не отвести глаз. Сердце колотится так сильно, что, кажется, вот-вот вырвется из груди.

Алдрик выпрямляется за моей спиной, слегка склоняя голову набок. На его губах появляется дьявольская улыбка.

– Ради тебя, любовь моя, я могу ещё немного потерпеть, – говорит он. Голос звучит хрипло, а его самообладание явно трещит по швам, несмотря на все его слова о терпении. – У меня такое чувство, что эта мучительная отсрочка себя оправдает.

Он подмигивает мне, разворачивается и уходит, оставляя меня с дрожащим телом и спутанными мыслями перед туалетным столиком.

Дверь с глухим стуком закрывается, и только тогда я вздрагиваю. Я слышу, как его шаги удаляются по коридору, постепенно растворяясь в привычном гуле дворца, и продолжаю неподвижно сидеть перед зеркалом, пока не убеждаюсь, что он действительно ушёл.

«Я справлюсь», – говорю я себе, поднимаясь и подходя к умывальнику, ненавидя предательство собственного тела, ощущая влажное тепло между бёдрами.

Буду принимать его жестокость такими же дозами, как принимаю яд, приучая своё тело выдерживать то, что в ином случае убило бы меня.

Я наливаю холодную воду руками, которые уже начинают дрожать, и яростно тру шею там, где он меня касался. Плечо. Ключицы. Бёдра. Срываю нижнее бельё и швыряю тонкую ткань в корзину, чувствуя, как в горле болезненно сжимается ком. Потом тру кожу снова и снова, пока она не становится розовой и не начинает жечь. Пока не перестаю чувствовать прикосновения его пальцев. Но даже этого оказывается недостаточно.

Его прикосновение будто въелось в мои кости. Пустило корни в костном мозге. Туда, куда не способна добраться никакая вода.

Именно там меня и находит Изольда. Не говоря ни слова, она смачивает чистую ткань и начинает помогать мне. Её челюсти так сильно сжаты от ярости, что проступают желваки.

– О, Сера… он…

– Нет.

Одно-единственное слово. Больше я не могу произнести ничего. Но это «нет» звучит твёрдо, яростно. Словно попытка сохранить хотя бы крупицу власти над собственным телом.

И когда я наконец перестаю до крови оттирать собственную кожу, позволяю Изольде уложить меня в постель, стараясь успокоить себя мыслями о королях, которые умирают, захлёбываясь ядом.

Но сон всё равно не приходит. Мысли вновь и вновь возвращаются к реке. К её холодной, чистой воде. Мне отчаянно хочется погрузиться в её течение и смыть с себя всё это.

И тогда перед глазами всплывает Рен. Тот миг слабости в саду, залитом лунным светом, когда я рассказала ему о своём тайном месте. Я перевожу взгляд к арочному окну. Сегодня луна ещё не совсем полная… Но почти. И я невольно думаю, найду ли его там. Осмелится ли он прийти.

Мне не следовало рассказывать ему об этом месте, но какая-то предательская, хищная часть меня хотела, чтобы он последовал за мной. Чтобы ослушался ради меня.

И, может быть… мне самой тоже хочется немного неповиновения. Хочется сделать что-нибудь безрассудное. Только ради себя.

Во дворце тихо. Свечи почти догорели. Изольда давно ушла к себе, в комнату дальше по коридору. Я бесшумно выбираюсь из постели и пересекаю спальню, подходя к гардеробу.

Я думаю о том, как Рен произносит моё имя. О том, как оно слетает с его губ, будто он боится разбить его. О том, как он говорит «Ваше Высочество» – с едва уловимой хрипотцой в голосе, «Принцесса» – с лёгкой улыбкой в уголке губ, а «Сера» – с таким благоговением, что по моей коже пробегает дрожь. И каждое из этих обращений звучит с одной и той же преданностью, с тем же самым голодом, который я каждый раз вижу в его пронзительных глазах.

Во имя тьмы Нитеры, я бесстыдно думаю о том, как его пальцы положили сахар мне на язык. О том, с каким трудом он сдерживал дрожь, пока держал их там. О том, как замер у самого уголка моих губ, словно каждая мышца в его теле вела войну сама с собой, лишь бы удержать себя.

Я думаю о его большом пальце, коснувшемся моей нижней губы, и о сахаре, медленно растворившемся у меня на языке.

Я думаю о его вкусе. Всего лишь кратком вкусе. О соли его кожи, о сладости сахара, оставшейся после неё, и о том, как откликнулось моё тело, раскрывшись каким-то горячим, незнакомым чувством, которого я прежде никогда не испытывала.

И сейчас я могу думать лишь о том, что хочу почувствовать это снова.

Король касается меня так, будто я принадлежу ему.

Рен касается меня так, будто он принадлежит мне.

Эта мысль с такой силой ударяет мне в грудь, что у меня перехватывает дыхание. Я распахиваю дверцы гардероба, слыша, как громко стучит в ушах собственный пульс.

Ночные сорочки, которые я привезла с собой, по-прежнему аккуратно сложены в глубине шкафа, нетронутые с самого моего приезда. Шёлк Тренмера светлый, почти невесомый. Совсем не похожий на тяжёлую парчу, в которую королевские портнихи с первого дня пытаются меня облачить.

Я достаю одну из белых сорочек.

Она настолько тонкая, что сквозь ткань виден силуэт моей ладони. Настолько прозрачная, что под лунным светом, на влажной коже, прилипнет к телу, став почти невидимой.

Я снимаю ночную рубашку и надеваю её.

Прохладный шёлк мягко скользит по коже.

Сверху набрасываю тёмный плащ с капюшоном, плотнее запахиваюсь в него и надеваю мягкие домашние туфли.

В кармане всё ещё лежит цветок аконита, который я сорвала раньше. Его края уже подсохли, но он по-прежнему пахнет своей смертоносной сущностью.

Я касаюсь его.

Мой якорь.

Моё напоминание.

Я – Серавин Морвейн из Тренмера. Дочь яда. В моей крови течёт аконит.

Я бесшумно выскальзываю из своих покоев.

Коридоры тёмные и безмолвные, почти полная луна льёт серебристый свет сквозь высокие окна. Мои шаги в мягких туфлях не издают ни звука на каменном полу. Дыхание ровное. Плащ тянется следом, словно тень, которую я веду за собой в ночь.

За гобеленом в северном крыле скрыта потайная лестница. Она ведёт к двери, выходящей в сад. Я обнаружила её ещё в первую неделю своего пребывания здесь, запомнив, как путь к бегству. Если он когда-нибудь понадобится.

Впереди уже виднеются ворота фруктового сада.

За ними тропинка, петляющая между яблонями к восточной стене.

А дальше – река.

Я вспоминаю прикосновение Рена. Его сорвавшийся, надломленный выдох, когда я уходила. И отчаянно хочу, чтобы именно его прикосновения вытеснили с моей кожи грубые прикосновения короля.

Я думаю – с безрассудным, почти диким желанием, – что не позволю себе сейчас ни о чём задумываться.

Ни о жестокости этого короля. Ни о неопределённости моего будущего. Ни об опасной игре, которую мы с Реном начали.

Не сейчас.

Не тогда, когда я вновь вспоминаю, как сладко сжался низ моего живота в ту секунду, когда Рен облизнул свой большой палец сразу после того, как я попробовала его на вкус.

Мой собственный яд.

Как бы ни была я дочерью Морришан, богини шипов и терпеливой тьмы, я также дочь Нитеры. Желать – значит жить. Хотеть – значит всё ещё иметь что-то в этом мире. И после месяца, за который меня почти опустошили, сам факт, что я всё ещё могу желать, тосковать и испытывать жажду, означает, что я ещё не превратилась в мёртвый сад.

Иногда девушке просто хочется немного яда.

И сегодня ночью… Морришан, прости меня.

Я намерена напиться.