Текст книги "Ядовитая принцесса и Лорд Беспорядка (ЛП)"

Автор книги: Брайони Харк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Брайони Харк

Ядовитая принцесса и Лорд Беспорядка

Редактура: Дашунчик

Вычитка: Дашунчик, Omgitshit, Olha Dark Soul

Обложка: Дашунчик

Мы не поддерживаем поступки героев книг. И вам не советуем.

«Господи, какие же глупцы эти смертные!»

– Пак, «Сон в летнюю ночь», Уильям Шекспир

Предупреждение о содержании

(Возможны спойлеры)

Это мрачное романтическое фэнтези предназначено для взрослых читателей. Книга содержит откровенные сексуальные сцены и другие элементы, которые могут оказаться тяжелыми для некоторых читателей. Пожалуйста, читайте с осторожностью.

Откровенные сексуальные сцены на протяжении всей книги.

МЖМ

Групповые и совместные сексуальные сцены.

Сомнительное согласие, особенно в ситуациях принуждения и неравного распределения власти.

Принудительный брак главной героини.

Кинк на похвалу, эротическая игра с контролем дыхания, лёгкий бондаж, укусы.

Насилие и жестокое обращение.

Жестокий, властный и морально неоднозначный любовный интерес.

Контролирующее поведение партнёра, собственничество и психологические манипуляции.

Физическое насилие, угрозы, синяки и другие следы побоев на теле.

Отравление, подробно показанное в тексте, и медленное физическое угасание.

Кровь, телесные повреждения и графическое описание ранения/шрамов на лице (само событие происходит за кадром).

Публичное унижение и моральное подавление личности.

Смерть, горе и болезнь.

Смерть брата или сестры (в прошлом, вследствие болезни) и подробно описанное переживание утраты.

Смертельная болезнь и персонаж, добровольно жертвующий собой ради любимого человека.

Бедность, голод и смерть из-за отсутствия медицинской помощи.

Принудительный брак.

Предательство со стороны родителей и эмоциональное оставление ребёнка.

Темы мести, убийств и политических убийств.

Колдовство, проклятия и тёмная магия.

Глава 1

Реник

Тень боярышника ложится поперёк её кровати. Ветви царапают оконное стекло, а над телом жужжат мухи. Они нашли её раньше меня.

Когда я возвращаюсь к нашему коттеджу, моей сестры уже нет. Мертва. Судя по всему, как минимум сутки. Она умерла одна. Совсем одна, пока я пять дней скитался в поисках тысячелистника.

Пальцы до боли сжимают мешочек с теми самыми травами, которые, как я обещал, должны были её спасти.

Пять дней пути к единственному оставшемуся знахарю в восточной деревне. Пять дней мольбы к человеку с потухшим взглядом и дрожащими руками, чтобы он дал хоть что-нибудь против лихорадки, которая уже покрыла кожу моей сестры багровыми пятнами. Он дал мне тысячелистник и кору ивы. И посмотрел так, будто заранее знал: это, возможно, уже ничего не изменит.

Меня накрывает волна ярости, и я с силой швыряю мешочек.

Будь они все прокляты богами.

Камми лежит на своей кровати. Губы слегка приоткрыты, руки сложены так, как она всегда складывала их во сне. Левая поверх правой, тонкие пальцы чуть согнуты, словно она всё ещё бережно держит что-то драгоценное.

Я наклоняюсь и поднимаю фарфоровую статуэтку ангела, которую подарил сестре на её последний день рождения. Несколько секунд верчу её в руках, затем молча убираю в карман.

Теперь она кажется меньше, чем должна быть. Худее. Лихорадка больше семи дней пожирала её изнутри, пока я распродавал всё, что у нас было, чтобы купить лекарства, которые настоящий целитель заменил бы одним-единственным настоем.

Настоящих целителей больше не осталось. Последний королевский налог выжал из этих земель всё до капли. Он забрал врачей, лекарства и деньги, чтобы можно было позволить себе и то, и другое. Всё это утекло наверх – в сияющий дворец и к его двору.

Когда солнце начинает садиться за затянутое тучами небо, я хороню сестру на заднем дворе, в тени боярышника, под которым она так любила читать. Земля твёрдая, и ладони покрываются волдырями, кожа трескается о черенок лопаты. Но я даже рад этому. Боль – единственное, что ещё осталось по-настоящему честным.

Когда-то Камми сказала мне, что боярышник – это дерево-порог, граница между мирами. Наверное, теперь он стал для неё и защитой, и символом смерти одновременно, безмолвно оберегая её покой.

Когда всё заканчивается, я опускаюсь рядом с холмиком свежевскопанной земли и жду. Скорби, ярости… хоть какой-нибудь цели. Чего угодно.

Эта безысходность выедает меня изнутри, оставляя в груди пустоту.

Я провожу грязной рукой по лицу, ощущая под глазом неровный шрам, уродующий его.

– К чёрту всё это, – бормочу я и поднимаюсь на ноги.

Стряхиваю землю с потёртых штанов. Если в этом проклятом богами мире больше нет никакого смысла, то почему бы не напиться до беспамятства?

Вскоре я уже сижу за стойкой в самой захудалой таверне Харроуглейда, крепко сжимая в кулаке пивную кружку. Здесь темно и сыро, воздух густой от дыма и пропитан запахом мокрой шерсти и застарелого пота. Это как раз такое место, где можно затеряться.

Исчезнуть.

Пиво безвкусное и разбавленное, но я делаю долгий глоток, пытаясь утопить в нём своё горе. К середине второй кружки шум таверны начинает притупляться, словно доносится издалека, а скорбь становится такой же кислой, как это мочеподобное пойло.

Над самым ухом жужжит муха. Я раздражённо отмахиваюсь. Волна головокружения приносит с собой образ Камми со сложенными на груди руками, её неподвижное тело на кровати, мухи, кружащие над ним. Чёртовы мухи…

Я одним глотком допиваю остатки эля и с грохотом ставлю кружку на стойку.

– Ещё.

Трактирщик лишь равнодушно бросает на меня взгляд, пока наливает новую кружку.

Чуть дальше по стойке громко хохочет какой-то здоровяк. Огромный ублюдок со сломанным носом и выбитым зубом. Его мерзкий смех отражается от деревянных балок под потолком и оседает где-то в глубине моего черепа. Он травит какую-то похабную байку о женщине, с которой переспал, своему молодому собутыльнику, а смех так и катится из него жирными волнами.

Подавальщица перегибается через стойку, ставя передо мной свежую кружку, и задерживается чуть дольше, чем нужно. Она красива той мягкой, усталой красотой женщины, которая изо дня в день работает в подобных заведениях. Из-под косынки выбиваются тёмные кудри, а её пальцы слегка касаются моих, когда она отпускает ручку кружки. Она улыбается.

В любой другой вечер моей жалкой жизни я, возможно, принял бы её безмолвное предложение. Несколько часов тепла. Тело, в котором можно забыться.

Но сегодня я смотрю сквозь неё.

Она читает всё по моему лицу, и приглашение в её глазах гаснет. Выпрямившись, она собирает две пустые кружки и молча уходит дальше вдоль стойки. Сегодня во мне нет ничего, ради чего стоило бы стараться.

Я делаю большой глоток эля, позволяя ему обжечь горло. С другого конца стойки снова гремит этот раздражающий хохот.

– Эй, вообще-то некоторые из нас пытаются перестать существовать, приятель, – бросаю я ему.

Смех резко обрывается.

– Ага, – рычит он. – Ну, с этим я тебе помогу, дружище.

Мои губы трогает мрачная усмешка. Пусть этот громила добьёт меня. То немногое, что от меня ещё осталось.

Я поднимаюсь со стула.

Он уже вскакивает мне навстречу, и его лицо расплывается в злорадной ухмылке.

А я?

Именно за этим я сюда и пришёл.

Не дожидаясь, пока он ударит первым, я врезаюсь кулаком в его челюсть.

Его голову резко отбрасывает назад. Парень, сидевший рядом с ним, вскрикивает, и вся таверна мгновенно приходит в движение, предвкушая драку. Стулья со скрежетом отлетают в стороны, столы отталкивают с прохода. Трактирщик тянется за дубинкой, спрятанной под стойкой.

Здоровенный ублюдок бросается на меня. Его кулак вонзается мне в скулу, и мир по краям вспыхивает белым. Я с наслаждением чувствую на языке вкус крови. Бью в ответ, впечатывая кулак ему под рёбра, и мы вместе валимся на пол, запутавшись в опрокинутых табуретах и разлитом эле.

Он гораздо крупнее меня. Тяжелее. Должен разделаться со мной двумя ударами.

Но не может.

Потому что я изголодался по настоящей физической боли. До отчаяния, до звериного голода, лишь бы почувствовать хоть что-то, кроме той муки, что день за днём выедает меня изнутри, превращая в пустую оболочку. Я хочу, чтобы удары не прекращались. Хочу истекать кровью.

Поэтому я продолжаю его бить.

Он снова попадает по мне. Голова дёргается назад. Где-то вдали кто-то кричит. Молодой парень тоже вмешивается, пуская в ход сапоги, и я принимаю удары тяжёлой кожей. Я лежу на полу, раскинувшись, прикрыв одной рукой лицо, принимая каждый удар туда, куда он приходится.

И смеюсь.

Проклятье богов…

Смеюсь.

Кажется, это только сильнее выводит громилу из себя.

– Да ты совсем рехнулся! – рычит он, и ещё один тяжёлый кулак врезается мне в живот.

В драку наконец вмешивается трактирщик с дубинкой. Громко ругаясь, он хватает меня за воротник, рывком ставит на ноги и, волоком таща хромающего и окровавленного через всю таверну, вышвыривает за дверь прямо в грязь.

Прохладная сырость прижимается к моей распухшей щеке, и долгую, рваную минуту я просто лежу, тяжело дыша, ощущая на языке резкий привкус железа. Рёбра отзываются болью при каждом вдохе, костяшки пальцев содраны в кровь, а смех всё ещё рвётся наружу короткими, надломленными всплесками.

Я с трудом поднимаюсь из грязи. Моя чёрная туника безнадёжно испорчена: один рукав разошёлся по плечевому шву, вся передняя часть пропиталась грязью и кровью, текущей из разбитой губы. Провожу тыльной стороной ладони по рту, рука остаётся красной, в грязи и крови, а смех всё ещё дрожит где-то в груди.

Но стоит мне увидеть это, как смех мгновенно обрывается.

Словно сверкающий маяк, к столбу прибито объявление. Пергамент слишком белый, слишком чистый для городка, окрашенного в цвета золы и засохшей грязи. Наверху блестит королевская печать, ловя последние лучи уходящего дня.

Я смотрю на него, всё ещё стоя на коленях.

Поднимаюсь на ноги, сплёвывая кровавый след, морщусь от боли в рёбрах и, пошатываясь, подхожу к столбу. Срываю объявление.

В отличие от моей сестры, читать я умею плохо. Когда-то Камми пыталась меня научить. Она выводила палкой буквы на земле, заставляла повторять их снова и снова, пока я не начинал кое-как продираться через предложения. И даже тогда тихонько хихикала, слыша, как я коверкаю слова. Но в её смехе никогда не было насмешки. Мне нравилось, что, несмотря на всю окружавшую нас тьму, я всё ещё мог заставить её лицо озариться улыбкой.

Благодаря ей я могу разобрать хотя бы самое главное.

«По указу Его Королевского Величества, короля Алдрика Вэльстрома из Крейвенхолта.

Призыв ко всем шутам, скоморохам, артистам и людям, наделённым остроумием. Тот, кто сумеет вызвать улыбку на устах принцессы Серавин, получит постоянное место при королевском дворе».

Я перечитываю объявление дважды. Слова постепенно складываются в моей голове в осмысленную картину. Король ищет человека, который сможет рассмешить свою принцессу. Свою печальную принцессу.

Именно так здесь и говорится, хотя куда более изящными словами:

«Принцесса Серавин из Тернового двора, чья меланхолия оказалась неподвластна всем стараниям придворных».

И тут до меня доходит.

Вот о чём уже несколько дней судачит весь город.

Обрывки разговоров долетают до меня от двух мужчин, выходящих из таверны. Какая-то принцесса из расположенного к северу отсюда Тренмера, о котором шепчутся, будто там до сих пор практикуют тёмную магию и древние обряды.

Но местные продолжают шептаться. Говорят, этот двор хранит ремесло древних времён. Запретное ремесло. Что королевский род пустил корни глубже самой крови. Во что-то куда более тёмное и чуждое.

И сейчас я слышу, как они рассказывают, будто король Алдрик увидел эту принцессу всего один раз и оказался околдован ею. Настолько, что предложил её семье целое состояние за её руку. Достаточное, чтобы спасти их разваливающееся владение.

И теперь она здесь.

Наверное, мне следовало бы пожалеть бедную девушку. Её продали безжалостному королю, вырвали из родного дома. Но я стою посреди улицы, сжимая в руках сияющее объявление, а под моими ногтями всё ещё забита земля с могилы моей сестры. И чувствую лишь, как в самой глубине моей пустой, прогнившей души начинает шевелиться что-то тёмное.

Уголок моих губ медленно ползёт вверх. Впервые простолюдин может попасть во дворец. В тронный зал. Подойти к королю достаточно близко, чтобы увидеть холод его глаз. И наблюдать, как на его самодовольном лице проступает узнавание, когда он поймёт, что стоящий перед ним дурак вовсе не дурак…

Его погибель.

Шутовской наряд обходится мне во всё, что у меня осталось после выпитого эля.

Странствующий торговец в соседней деревне продаёт его мне прямо с повозки. Пёстрое тряпьё из выцветшего чёрного и лилового сукна, с заплатками на локтях и обтрёпанным воротником. Бубенцы потускнели и давно утратили свой блеск.

Торговец говорит, что костюм пожертвовала какая-то вдова, а человек, который носил его до этого, умер.

Я вскидываю бровь, подумав, что, судя по запаху, умер он прямо в нём.

– Ты артист? – спрашивает он, прищурившись.

Я высокий, тощий, грязный и выгляжу примерно так же смешно, как похоронная процессия.

– Да, – вру я.

Он хмыкает, явно не поверив. Впрочем, ему всё равно. Он забирает мои последние оставшиеся в этой жизни монеты и бросает мне костюм.

Переодеваюсь за его повозкой, стоя в грязи в одном нижнем белье. Штаны оказываются слишком короткими и заканчиваются выше щиколоток. Колпак криво сидит на голове, а бубенцы раздражают меня до чёртиков, звеня при каждом движении. Выгляжу я нелепо.

– О боги… – устало провожу ладонью по лицу.

Камми бы рассмеялась. Она смеялась бы до слёз, сидя по-турецки на кровати с книгой на коленях и вытирая глаза тыльной стороной ладони.

«Ты выглядишь просто смешно», – сказала бы она. И от одной этой мысли уголки моих губ невольно приподнимаются.

Пока торговец ещё не убрал товар, я киваю на кинжал с тусклым лезвием, лежащий позади него.

– Что хочешь за него?

Он окидывает меня взглядом и втягивает воздух сквозь два оставшихся зуба.

– У тебя ничего нет.

Смирившись, я глубоко запускаю руку в сложенный карман штанов и достаю фарфорового ангела. Последнюю вещь, которая осталась у меня от сестры. От одной мысли, что придётся расстаться с ним, грудь пронзает боль, но я всё равно недолго задержусь в этом мире.

Я делаю это ради неё.

Я бросаю ангела торговцу, и он ловит статуэтку. В следующее мгновение маленький кинжал уже скользит за голенище моего сапога.

Я замечаю своё отражение в луже. Человек, смотрящий на меня, – незнакомец. Впалые щёки, один глаз тёмный, а другой обезображен шрамом, тусклый шутовской наряд с мёртвыми бубенцами и спутанные тёмные волосы, опускающиеся ниже ушей и давно требующие стрижки.

Я чёртов дурак, у которого за душой нет ничего, кроме горя, и который идёт навстречу собственной смерти.

Я продолжаю путь.

Дорога до дворца занимает два дня. Я стараюсь идти даже ночью, позволяя себе поспать всего несколько часов прямо в поле. Натягиваю шутовской колпак на лицо, а бубенцы каждый раз, когда ветер шевелит ткань, заводят жутковатую мелодию. Мне снится сестра, сидящая под боярышником, но, когда я окликаю её, её тёплая улыбка исчезает. Лицо становится иссохшим. Превращается в череп. Разлагается.

Я просыпаюсь в панике, сердце колотится так, словно хочет проломить грудную клетку.

– Это всего лишь сон, – говорю я себе.

Но позади осталась могила. Дом, в который я уже никогда не вернусь. Осознание того, что всё это правда, что она действительно умерла, накрывает меня новой волной скорби, выбивая воздух из лёгких.

На второй день дорога начинает заполняться другими мужчинами, идущими в ту же сторону. Я вижу, как они один за другим выходят с боковых тропинок и перекрёстков. Ярко одетые люди с лютнями и булавами для жонглирования. Они шагают с той уверенной развязностью, которая свойственна артистам. Акробаты с мозолистыми руками. Острословы с цепкими глазами. Среди них даже есть один глотатель огня.

Преисподняя.

Они переговариваются, смеются и оценивают друг друга так, как это делают собаки. Кружат вокруг, принюхиваются, решая, кто представляет угрозу.

Кроме меня. В мою сторону летят лишь ехидные замечания да насмешки.

Я не кажусь опасным.

Тень мрачной улыбки скользит по моим губам, и я сдвигаю шутовской колпак набок, ещё убедительнее вживаясь в свою роль.

Ближе к полудню на горизонте появляется дворец. Словно облако, высеченное из белого камня и увенчанное шпилями. Он слишком красив. Слишком безупречен. Оскорбление, врезанное в этот пейзаж. На высоких башнях с треском развеваются знамёна. Дорога ведёт к широко распахнутым железным воротам, показывая, что нас здесь ждут, нас сюда приглашают.

Прямо во владения короля Алдрика.

Я смотрю, как ярко одетые артисты проходят через эти ворота, и думаю об овцах и бойне, о том, что для хорошей ловушки достаточно лишь правильной приманки.

Я занимаю место в очереди позади, должно быть, сотни таких же дураков, ожидающих своего шанса предстать перед королём.

Впереди сверкает металлом и мрамором дворцовый двор. Слуги в королевской ливрее снуют среди собравшихся, предлагая воду и хлеб. Боги… настоящий хлеб, только что испечённый. Тёплый. Мягкий. Я едва успеваю вдохнуть его аромат, как уже проглатываю целую буханку.

Но стоит желудку наполниться, как во рту тут же остаётся привкус пепла. Под грудиной вспыхивает ярость. Моя гордость беснуется от одной мысли, что я принял милостыню от короля.

Кинжал, спрятанный в сапоге, кажется особенно тяжёлым, когда очередь делает ещё один шаг вперёд. Возможно, мне не удастся растянуть его смерть так долго и мучительно, как он того заслуживает. Но, клянусь богами, я сделаю всё, чтобы в тот миг, когда ржавое лезвие войдёт ему в сердце, он смотрел мне прямо в глаза.

И я не могу потерпеть неудачу.

Два дня я шёл сюда, и каждый мой шаг был наполнен жаждой мести. Теперь, когда цель так близко, мне почти хочется рассмеяться, потому что с пугающей ясностью, граничащей с безумием, я понимаю, что никогда и не собирался покидать этот тронный зал.

Я неожиданно примиряюсь с этой мыслью. Моя смерть не будет напрасной. Ради моей сестры. Ради всех, кто пострадал от его мерзкого правления. Я не имею права потерпеть неудачу.

Другого шанса у меня не будет.

Мне не терпится попасть в тронный зал. Чем дольше тянется ожидание, тем сильнее во мне закипает ярость. Она нарастает, пока меня не начинает трясти. Я медленно выдыхаю.

Очередь движется медленно. Один за другим мужчины входят во дворец через огромные двери, а спустя несколько минут выходят обратно. Кто-то смеётся, кто-то ругается, но большинство выглядят растерянными, словно их взвесили, оценили… и признали совершенно никуда не годными.

Вытягивая шею, я пытаюсь разглядеть, что происходит в тронном зале. Принцесса не смеётся над жонглёром, который удерживает в воздухе семь мячей. Не улыбается акробату, кувыркающемуся по мраморному полу. Она даже не меняется в лице, когда острослов заставляет хохотать весь двор и даже самого короля. Она просто сидит неподвижно, а её взгляд устремлён куда-то далеко отсюда, словно её вовсе нет в этом зале.

– Она ведьма, – бормочет шут, стоящий передо мной в очереди.

Это невысокий коренастый мужичок с куклой на каждой руке.

– Не иначе. Ни одна женщина не бывает настолько лишена чувств, если только не замешана в тёмных делах.

Я вспоминаю лицо моей сестры в последние дни её жизни. Как свет медленно угасал в её глазах ещё до того, как тело окончательно сдалось. Чтобы стать такой, не нужна никакая магия. Достаточно потерять надежду. А для этого вполне хватит жестокого короля.

Солнце постепенно пересекает небосвод, и очередь становится всё короче. Ноги начинают ныть. Желудок уже давно оплакивает буханку хлеба, которую я слишком быстро проглотил несколько часов назад, а бубенцы на колпаке не перестают бренчать своей жалкой погребальной трелью при каждом вдохе.

Почти сотня мужчин уже попыталась рассмешить эту печальную девушку, и ни одному это не удалось. Семь преисподних… я ведь даже не настоящий шут, а мой план – если тот бессвязный хаос в моей голове вообще можно назвать планом – обладает примерно такой же тактической точностью, как пьяница, размахивающий кулаками в полной темноте.

Я оглядываюсь на высокие ворота. Дорога обратно совсем рядом. Два дня пути и я снова окажусь у своего пустого коттеджа. У боярышника. У могилы моей сестры. У своей никчёмной жизни.

Я вновь поворачиваюсь к тронному залу.

Шута с куклами вызывают вперёд. Он исчезает за высокими дверями. Изнутри доносится приглушённый смех придворных, а через несколько минут он выходит обратно поникший и раздавленный. Куклы безвольно повисли у него на руках, пока он понуро плетётся прочь.

– Следующий, – произносит распорядитель.

И смотрит прямо на меня.

Сердце с силой ударяет о рёбра. Во рту мгновенно пересыхает. Бубенцы на моём колпаке тихо звенят вместе с моей дрожью, когда по телу проносится всплеск адреналина.

А потом я думаю о Камми. О боярышнике. О тех семи днях, что я смотрел, как она умирает, пока королевские сборщики налогов проезжали мимо нашей деревни верхом на лошадях, которые стоили дороже нашего дома.

И ярость вскипает в моей крови.

Каждая мышца натягивается, словно струна, наполненная гневом всех Семи Преисподних, и я шагаю через двери.

– Стой! – окликает меня распорядитель.

И в следующее мгновение ко мне уже подходят стражники. Их тяжёлые руки смыкаются на моих предплечьях.

– Обыскать его.