Текст книги "Военная контрразведка и армия. Записки ветерана органов военной контрразведки"

Автор книги: Борис Гераскин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)

В ходе розыска привлек внимание полковник в отставке Испуганов, проживавший в Москве в одном из домов военного ведомства и ранее работавший в НИИ-5. Из поступившей информации вытекало, что он озлоблен в связи с увольнением из армии. Дома имеет собственную пишущую машинку. Иногда уединяется и что-то на ней печатает.

Добытые оперативным путем образцы шрифта пишущей машинки, принадлежавшей Испуганову, были сличены с текстами анонимных писем. Эксперты пришли к твердому заключению, что все анонимки отпечатаны на этой машинке. Наблюдение за ним зафиксировало очередной заброс анонимных писем в почтовый ящик. Таким образом, подозрения в отношении Испуганова получили свое подтверждение. Встал вопрос: как поступить с анонимщиком?

Случись это до 1953 года, вряд ли он смог бы избежать ареста. Но времена уже наступили другие. Учитывая, что Испуганов участвовал в Великой Отечественной войне, хорошо характеризовался за период службы в армии, а в основе его ошибочных действий лежала обида на увольнение из армии, в чем небезгрешно было и командование, руководство Управления военной контрразведки приняло решение о его профилактике.

Беседа с полковником Испугановым состоялась в доме № 2 на площади Дзержинского. Проводил ее начальник управления генерал Д.С. Леонов. При беседе присутствовал я. Началась профилактика с ознакомления Испуганова с его письмами и заключением экспертизы. Он без запирательства сознался в содеянном. Как мы и предполагали, подтвердил отсутствие партии, от имени которой писал анонимки. Искренне осудил свои действия, поблагодарил за данный ему строгий урок и пообещал впредь ничего подобного не делать. В дальнейшем рецидивов со стороны Испуганова отмечено не было.

Читатель имеет возможность сам сделать вывод из приведенного примера о целесообразности предупредительно-профилактической работы и о том новом подходе, который она внесла в карательную политику органов безопасности.

Сотрудники ГУКР НКО «СМЕРШ» после вручения Правительственных наград, г. Москва, Кремль, 22 августа 1945 г.

С женой Зинаидой Дмитриевной, сыном Евгением и дочерью Ириной. г. Москва, 1954 г.

Б. В. Гераскин (слева) с генералом А. И. Беднягиным. ГДР. Форст-Цинна, 1961 г.

Председатель КГБ В.Е. Семичастный и руководящий состав военной контрразведки, г. Москва, 1965 г.

Курсы переподготовки руководящего состава КГБ. У памятника чекистам. г. Киев, 1969 г.

Встреча с первым заместителем министра ГБ ГДР Бруно Биатером. г. Берлин, 1972 г.

Спортивные соревнования с немецкими друзьями, г. Потсдам, 1974 г.

Посещение Высшей школы МТБ ГДР. г. Потсдам, 1975 г.

Руководство и начальники Особых отделов по ГСВГ. г. Потсдам, 1976 г.

На приеме у начальника Управления МГБ ГДР по Потсдамскому округу. 1975 г.

60 лет Органам госбезопасности. ГСВГ. Вечер сотрудников Особых отделов, г. Потсдам, 1977 г

Встреча с генералом С. К. Куркоткиным.

ГСВГ  г. Крампниц, 1978 г.

Б. В. Гераскин (справа) с генералом Д. П. Носыревым. г. Потсдам, 1979 г.

Коллектив Высшей школы КГБ СССР им Ф Э. Дзержинского, г. Москва, 1983 г.

Ректорат и руководители факультетов Высшей школы КГБ.

г. Москва, Красная площадь. 1984 г.

Генерал Д.А. Драгунский при посещении Высшей школы КГБ. г. Москва, 1985 г

Руководители факультетов и подразделений Высшей школы КГБ в «Звездном городке». 1986 г.

Высшая школа КГБ СССР им. Ф. Э . Дзержинского. Проводы в отставку. 1987 г

Здание Киевской художественной средней  школы, которую автор окончил в 1940 г.г. Киев, 1986 г.

В отставке. г. Москва, 1990 г.

С выпускниками Высшей школы КГБ.

г. Москва, 2005 г.

С правнуком Сережей. г. Москва, 2007 г.

В рассматриваемый период началась реабилитация лиц, пострадавших в годы прошедших репрессий. С многих тысяч невинных людей сняли тяжелые обвинения, восстановили их права и доброе имя. Параллельно с этим сотрудники органов, скомпрометировавшие себя фальсификацией дел, участием в издевательствах над арестованными и попранием других норм следствия, были преданы суду, уволены или понесли другие наказания. Все это способствовало укреплению законности в органах государственной безопасности.

* * *

В ноябре 1958 года из Группы советских войск в Германии был откомандирован в СССР и спустя три месяца арестован подполковник Петр Семенович Попов, 1923 года рождения, офицер Главного разведывательного управления Советской армии.

Его личный обыск при задержании в Москве и в квартире в городе Калинине, ныне Тверь, где он проживал у родственников, подтвердили имевшиеся в КГБ материалы о связи Попова с американской разведкой. Во время обыска сотрудники обнаружили инструкцию по способам связи с разведцентром, план радиопередач, а в специально оборудованных тайниках в катушке для спиннинга, помазке для бритья и рукоятке охотничьего ножа – шпионские записи и средства тайнописи. Следствие установило, что американская разведка привлекла Попова к сотрудничеству в 1953 году в период его службы в Австрии.

Как же произошло грехопадение Попова?

Получив наводку на Попова через его сожительницу, австрийскую гражданку, американцы заинтересовались им как офицером советской военной разведки и организовали изучение. Спустя некоторое время американская разведка секретно задержала Попова в Вене и доставила в участок американской военной полиции. Проводивший с Поповым вербовочную беседу офицер всячески шантажировал его принадлежностью к спецслужбам, запугивал разоблачением перед командованием непристойного поведения Попова. Растерявшись и струсив, боясь неприятностей по службе, Попов согласился дать подписку о сотрудничестве с ЦРУ.

В связи с выводом советских войск из Австрии командование направило в 1955 году Попова для дальнейшей службы в ГСВГ. Первое время он находился в Шверине, а затем в Берлине. Перевод в ГСВГ прошел довольно быстро и нарушил контакты Попова с американской разведкой. В январе 1956 года он инициативно восстановил утраченную связь. С этого времени взаимодействие Попова с разведкой осуществлялось через связника-немца и путем его тайных выездов для встреч с американцами в Западный Берлин.

В период службы в Группе советских войск в Германии Попов передал ЦРУ ценную информацию о Вооруженных силах СССР, выдал некоторых нелегалов и идентифицировал ряд сотрудников военной разведки, а также передал ЦРУ содержание секретного доклада маршала Жукова перед командным составом ГСВГ в начале 1957 года.

Учитывая возможный отъезд Попова в Советский Союз, в апреле 1958 года на очередной явке в Западном Берлине он был представлен американскому разведчику Р. Аэнжелли, специально прибывшему для этого из Москвы, где он работал в посольстве США под прикрытием атташе административно-хозяйственного отдела. Аэнжелли вручил Попову деньги, средства тайной переписки и несколько заграничных адресов для пересылки шпионских донесений. Попов передал американскому разведчику сведения военного характера и сообщил, на случай перевода в Советский Союз, адрес родственников в городе Калинине.

О получении американской разведкой информации о выступлении Жукова в ГСВГ стало известно советским органам безопасности. Во время розыска источника утечки информации в какой-то мере попал в поле зрения контрразведки и Попов.

О прибытии в конце 1958 года в Советский Союз Попов доложил тайнописью своим американским хозяевам и подтвердил готовность продолжать сотрудничество. Он, в частности, писал: «Сейчас я имею возможность встречаться с многочисленными знакомыми с целью получения информации».

Первую встречу Попова в Москве с американским разведчиком зафиксировало наружное наблюдение 21 января 1959 года, вечером, в районе станции метро «Проспект Мира». С Поповым встретился его знакомый по Западному Берлину Аэнжелли, за которым и велась слежка. Подойдя близко друг к другу, Попов и Аэнжелли быстро обменялись какими-то предметами и разошлись. Спустя несколько дней было перехвачено письмо Попову из Москвы, содержащее тайнопись с заданием ЦРУ.

Для поддержания конспиративной связи с разведкой американцы рекомендовали Попову по приезде из Калинина в Москву позвонить по данному ему телефону и спросить: «Борис дома?». Это означало, что он ожидает Лэнжелли в очередную среду в 20 часов в ресторане «Астория». Если же Попов по телефону спросит: «Федор дома?», встреча должна состояться в то же время, но в ресторане «Арагви».

Поведение Попова, его встречи в Москве и переписка контролировались контрразведкой с учетом знания им методов конспиративной работы. Полученные материалы не оставляли никакого сомнения в сотрудничестве Попова с американской разведкой. Учитывая, что дальнейшее оставление его на свободе представляло угрозу интересам государства, 18 февраля 1959 года Попова арестовали без огласки. Но арестом дело не завершилось. Было принято решение организовать оперативную игру с американцами, заставив их поверить в то, что Попов не разоблачен, а получил новое назначение и служит в инженерно-саперном батальоне в городе Алапаевске на Урале. Для этого, пребывая в следственном изоляторе, Попов вел обусловленную с американцами переписку и иногда выходил под нашим контролем на встречи с Лэнжелли, укрепляя у них веру в легенду о своей службе в далеком уральском городке.

Смысл организованной с американцами оперативной игры состоял в том, чтобы дополнительно выявить возможные устремления США к советским военным объектам, выиграть время для вывода из-за границы поставленных под удар Поповым наших нелегалов и офицеров ГРУ, скомпрометировать американских разведчиков, действующих в Москве под прикрытием посольства.

Расположенный на среднем Урале, в 180 километрах от Свердловска, ныне Екатеринбурга, один из старейших центров черной металлургии город Алапаевск был для контрразведки удобен тем, что находился в районе, закрытом для посещения иностранцами. Это затрудняло американцам возможность раскрыть наши планы.

Для легендирования воинской службы Попова в Алапаевске необходим был ряд отправных материалов и данных. В целях их сбора на Урал командировали меня и офицера 2-го главка Валентина Звезденкова. Мы были с ним знакомы по совместной работе в аппарате Смерша во время войны. Позднее Звезденков получил звание генерал-майора и работал заместителем председателя КГБ Литвы. В Алапаевске мы тщательно изучили сам город и дислоцированный в нем инженерно-саперный батальон, командование и офицерский состав воинской части, местные условия и особенности. Запаслись используемыми в Алапаевске почтовыми конвертами и бумагой, литературой и материалами о прошлом и настоящем города. Сделали ряд фотоснимков. Собранной информацией органы безопасности основательно вооружили Попова. Конечно, в Свердловске и Алапаевске необходимую помощь оказывали местные органы КГБ.

После решения поставленных перед оперативной игрой задач в октябре 1959 года была проведена успешная операция по задержанию с поличным и выдворению из СССР сотрудника ЦРУ Р. Лэнжелли».

Когда рассматриваешь оценку дела Попова американской стороной и сравниваешь с нашей, то сразу же замечаешь, что ЦРУ и КГБ по ряду позиций существенно расходятся. И это, наверное, естественно. Ведь в работе по делу у нас были совершенно противоположные цели, а все действия по вербовке и разоблачению Попова имели место в разгар холодной войны, в условиях острейшей вражды.

По версии КГБ, Попов был сломлен и завербован американцами путем грубого шантажа на основе компрометирующих его материалов. ЦРУ утверждает, что Попов по личной инициативе пошел на сотрудничество с американцами, подбросив в 1953 году в Вене письмо в машину американского дипломата с предложением продать секретную информацию.

По мнению американцев, Попов сотрудничал с ними честно, во всем проявлял откровенность, задания выполнял с желанием и инициативой. На встрече 18 сентября 1959 года в ресторане «Арагви», изловчившись, он якобы передал Лэнжелли заранее подготовленную им записку, в которой сообщил о своем аресте и работе под контролем КГБ. Однако встреча фиксировалась с документальной точностью скрытыми фото– и киносъемкой и ничего подобного выявлено не было. К тому же, если американская разведка знала, что Попов арестован и контролируется КГБ, зачем было Лэнжелли встречаться с ним в октябре и угодить в подготовленную для него ловушку? В целом создается впечатление, что ЦРУ завышает ценность Попова, как своего источника информации.

Вербовка американской разведкой Попова, офицера Генерального штаба, имевшего доступ к государственным и военным секретам, естественно, вызвала беспокойство у руководства Министерства обороны и Комитета госбезопасности.

Весной 1959 года в один из рабочих дней, когда я уже служил в аппарате главка и оставался за начальника отдела, раздался звонок «кремлевки». Сняв трубку и представившись, в ответ услышал:

– Говорит Шелепин. Вы могли бы доложить оперативную обстановку в Генштабе?

– Конечно, – ответил я.

– Сколько вам понадобится времени, чтобы собраться с мыслями?

– Достаточно 30 минут.

– Через 30 минут жду вас с докладом, – Шелепин положил трубку.

Ровно в назначенное время мы с начальником главка Анатолием Михайловичем Гуськовым были в приемной председателя КГБ. Шелепин принял нас без задержки. Разговор состоялся доброжелательный, спокойный и полезный, в обстановке откровенности. Своего мнения Шелепин не навязывал, слушал наши соображения внимательно. В центре обсуждения находились выводы, вытекающие из дела Попова, меры противодействия агентурным подходам иностранных разведок к офицерам Генштаба. Пришли к общему мнению, что следует разработать специальные мероприятия по защите личного состава Генштаба с привлечением сил и возможностей других разведывательных и контрразведывательных подразделений КГБ. В недельный срок такие меры были разработаны и утверждены. Рабочая встреча с Шелепиным мне запомнилась своей деловитостью и простотой.

Так закладывались первые камешки в систему контрразведывательных мер по защите офицеров Генерального штаба и его важнейшего подразделения – ГРУ. Совершенствуемая многие годы военными чекистами система специальных мер позволила со временем выявить и разоблачить среди работников ГРУ агентов иностранных разведок Пеньковского, Филатова, Сметанина, Полякова и других.

* * *

Эффективное функционирование государственного аппарата обеспечивает, наряду с другими факторами, высокий уровень профессионализма кадров. Без солидной подготовки сотрудников немыслима успешная деятельность органов госбезопасности, имеющая свою специфику.

Как правило, высокое чекистское мастерство приходит не сразу, а с годами упорного труда. Оно опирается на специальную теоретическую подготовку, постижение всех тонкостей разведывательного и контрразведывательного дела, искусство применения оперативных сил и средств. Тот, кто минует хотя бы одну из составных чекистского становления, обычно вершин компетентности не достигает, даже проработав в органах длительное время. Настоящим мастером может быть только человек, побывавший подмастерьем.

В партии сложилась и действовала система, предусматривавшая периодическое направление в органы безопасности лиц с партийной, советской и комсомольской работы. Назначаемые сразу на высокие руководящие должности секретари обкомов и горкомов партии, ответственные сотрудники аппарата ЦК КПСС и ЦК ВЛКСМ, крупные политработники армии и флота, как правило, теоретической и практической специальной подготовки не имели, поэтому часто выглядели дилетантами в оперативно-разыскном деле.

В таком подходе к подбору руководящих кадров для органов госбезопасности проявлялась явная недооценка профессионализма со стороны высших партийных структур. Подобную кадровую практику оправдывали необходимостью строгого проведения в жизнь политической линии партии. Однако при этом забывали, что самая взвешенная политическая линия не может быть реализована, если не будет претворяться практически специалистами высокого класса.

Самое значительное пополнение органов госбезопасности, как я уже писал, состоялось по решению ЦК КПСС после арестов Абакумова и Берии. В 1951–1955 годах в центральный аппарат военной контрразведки, в особые отделы округов, флотов и армий пришла большая группа генералов и офицеров из армии и флота.

Управление военной контрразведки тогда возглавил генерал-лейтенант Дмитрий Сергеевич Леонов, занимавший до этого важный пост члена военного совета Ленинградского военного округа. Леонов – выходец из крестьян. Рабочую закалку получил на Тульском оружейном заводе. В армию пошел служить в 1922 году и к началу Великой Отечественной войны вырос в крупного политического работника. Если не считать его краткой работы с конца 1944 по весну 1945 года в Генеральном штабе, то он всю войну находился в действующей армии – членом военных советов Калининского и 1-го Прибалтийского фронтов, а затем Дальневосточного и 2-го Дальневосточного.

Леонов, несомненно, относился к людям мужественным и решительным, прошедшим испытания не только жизнью, но и войной. Долгая армейская служба сделала Дмитрия Сергеевича человеком суровым, сдержанным и даже суховатым, требовательным к себе и окружающим. Он всегда выглядел подтянутым и собранным, как говорят, «застегивал мундир на все пуговицы». Стригся на солдатский манер, под нулевку. Черту, разделявшую его и подчиненных, сам никогда не переступал и не разрешал этого делать другим. Выглядел старше своего возраста. Сотрудники аппарата между собой величали его «дедом», вкладывая в это понятие чувство уважения.

Генерал Леонов при общении с подчиненными почти никогда не делился воспоминаниями о своей жизни, службе в армии, фронтовых событиях. Очевидно, подобное считал нарушением военной субординации, размыванием граней между начальником и подчиненным. За годы службы под его началом приходит на память только один случай, когда он инициативно и с желанием говорил о своем пребывании на фронте.

Как-то Леонов попросил меня приобрести для него в «Воениздате» новую книгу о Великой Отечественной войне. Название ее я уже забыл. Книга относилась к первым советским изданиям, обобщавшим и систематизировавшим опыт и итоги недавно завершившейся войны.

Предварительно просмотрев книгу, я обратил внимание, что на одной из страниц содержалась информация об образовании в середине октября 1941 года Ставкой В ГК Калининского фронта и назначении командующим фронтом И. Конева, а членом военного совета – Д. Леонова.

Доложив Леонову о выполнении задания, я вручил ему книгу. Он проявил к ней интерес и прямо при мне стал внимательно листать. Когда нашел строки, касающиеся образования Калининского фронта, и упоминание о себе, заметно оживился и вспомнил осень 1941 года. По его рассказу, вновь образованный штаб фронта, вернее его ядро, состоящее из двух-трех десятков военных, разместился в лесу Калининской области, в деревне, состоящей из четырех-пяти домов. Спустя некоторое время раздался звонок аппарата ВЧ, Леонов снял трубку. Говорил Сталин. Он поинтересовался, почему штаб фронта забрался в такие дебри, что его место дислокации нельзя разыскать даже на военной карте. Сталин предложил переместить штаб в другое селение, название которого зафиксировано на карте…

Я почувствовал, вспоминая войну и этот эпизод, что Леонову было приятно осознавать: и он вошел в историю Великой Отечественной войны.

Дмитрий Сергеевич, конечно, знал, чем занимается военная контрразведка. В силу своего служебного положения поддерживал связь с особыми отделами, получал от них информацию, бывал у военных чекистов на служебных совещаниях и партсобраниях. Все вместе взятое позволяло ему иметь общее представление о задачах и деятельности военной контрразведки, но знаний о конкретных методах и формах работы, ее тонкостях не давало.

Отсутствие у Леонова специальных знаний и опыта ставили его и нас при решении конкретных оперативных вопросов в сложное положение. Докладывая, мы избегали затрагивать те стороны дела, которые могли бы обнаружить некомпетентность генерала. Он же, как правило, в силу неглубокого знания чекистской работы делал упор на военную, техническую и другие, более близкие ему стороны рассматриваемой проблемы. Как ни странно, но, занимая в вооруженных силах государства высокие посты, Леонов высшего образования не имел. И это давало себя знать даже при наличии у него житейского опыта и мудрости.

Резолюции на документах подчиненным Леонов имел привычку писать синим карандашом. На его большом рабочем столе в кабинете всегда аккуратно лежало до десятка остро заточенных синих карандашей со светлыми боковыми гранями. Накладывая резолюцию, Дмитрий Сергеевич не придерживался принятого в органах безопасности порядка писать на документе фамилию и инициалы исполнителя. В зависимости от номера отдела он вместо фамилии ставил соответствующую цифру, подчеркивал ее и ниже излагал свои указания. Обычно пробелы в чекистской профессии Леонов пытался компенсировать насаждением в аппарате управления уставной воинской дисциплины, попытками реорганизовать работу аппарата на армейский манер, не считаясь при этом с особенностями агентурно-оперативной работы. Даже появление на службе сотрудника в штатском костюме, вызванное интересами дела, им воспринималось болезненно, рассматривалось как нарушение воинской дисциплины.

Ради справедливости надо отметить, что пребывание Леонова во главе военной контрразведки имело и свою положительную сторону. Он значительно приблизил руководящий и оперативный состав к армии и ее командованию. Зная по фронту И.С. Конева, И.Х. Баграмяна, М.В. Захарова, В.В. Курасова и многих других видных военачальников, будучи с ними, как говорят, на «ты», Дмитрий Сергеевич расширил рамки взаимодействия особистов с армией и наполнил его новым содержанием.

Характерен в этом контексте такой пример. Между руководствами военной контрразведки и Министерства обороны существовала договоренность, в соответствии с которой военное ведомство ежегодно выделяло из своего лимита жилплощади в Москве квартиры офицерам-контрразведчикам. Военные министры сменяли друг друга, а договоренность продолжала безотказно действовать.

В конце 1957 года к руководству Министерством обороны пришел маршал Р.Я. Малиновский. Он, в силу неизвестных мне причин, довольно неприязненно относился к органам безопасности. При рассмотрении плана распределения жилплощади, предоставляемой военному ведомству, Малиновский приказал прекратить выделение жилья военной контрразведке.

О принятом министром решении начальник секретариата 3-го управления П.В. Градосельский доложил генералу Леонову. Он сразу же набрал по «кремлевке» номер телефона Малиновского и спросил его:

– Родион Яковлевич, разве ты не понимаешь значения и места военной контрразведки в обеспечении безопасности вооруженных сил страны? Как же ты умудрился отменить выделение жилья для контрразведчиков? Ведь какой узурпатор был твой предшественник Жуков и тот подобного себе не позволил.

Разговор с Малиновским по телефону Леонов вел на равных, в полушутливом тоне, но довольно твердо. В результате Малиновский свое решение отменил. Военная контрразведка продолжала получать квартиры из лимита Министерства обороны.

В апреле 1959 года пришел день проводов Дмитрия Сергеевича Леонова на пенсию. В его служебном кабинете собрались руководители отделов и партийного комитета. Пожалуй, впервые за годы совместной работы он предстал перед нами не в генеральской форме, а в штатском темном костюме и при галстуке.

Свое обращение он начал, волнуясь и стремясь четко выговаривать каждое слово:

– Я собрал вас, чтобы сообщить о состоявшемся решении ЦК нашей партии о моей отставке по состоянию здоровья…

В этот момент голос Дмитрия Сергеевича осекся, губы задрожали, и он как-то сразу еще больше состарился. Из глаз полились слезы.

Никто из нас от Леонова подобной слабости не ожидал. Несколько секунд царили удивление и полное молчание. Раньше других опомнился секретарь парткома Александр Поспелов. Быстро пройдя к столику с графином, налил воды и подал стакан Дмитрию Сергеевичу. Рука генерала дрожала, в тишине было слышно, как зубы дробно стучат по стеклу стакана. Выпив воды и несколько успокоившись, генерал продолжил:

– Настало время уступить дорогу более молодым. Работая в управлении, я никому не верил. Но вы честно вели себя и помогали мне. За такое отношение благодарю. Если я по-стариковски «пылил» и кого-то обидел, то прошу прощения…

Заместитель Леонова генерал-майор Анатолий Михайлович Гуськов предложил:

Послевоенные годы. «Отрыжка» прошлого…

– Дмитрий Сергеевич, сегодня такой необычный и памятный день. Давайте вечером соберемся в ресторане и вас тепло проводим.

На какое-то время Леонов задумался, его лицо обрело обычный суровый, отрешенный вид, и он ответил:

– Что еще придумали! Толкаете меня на организацию коллективной пьянки. Нет, увольте.

Ответ прозвучал вполне серьезно. В нем был настоящий, а не всплакнувший только что Леонов.

Спустя некоторое время после проводов Леонова в отставку, меня пригласили для беседы в отдел административных органов ЦК КПСС в связи с предстоящим направлением за границу. В беседе инструктор отдела между прочим сказал: «Ну как, в управлении довольны уходом Леонова? Наверное, намучились с ним?» Мне по-человечески стало жалко Дмитрия Сергеевича, о чем я и поведал инструктору. Одновременно подумалось, зачем было генералу, сросшемуся с армией и отдавшему ей всего себя, под занавес службы, в почтенном возрасте ломать жизнь? Уверен, будучи глубоко порядочным человеком, Леонов не мог не переживать своего положения в военной контрразведке.

Часть партийных и армейских работников, пришедших сразу на высокие руководящие должности, нормально вписалась в чекистские коллективы. Другая часть так и не нашла себя в органах безопасности. Одни из них возвратились на прежнюю работу, другие, мучаясь, дотянули до пенсии и уволились. Оперативный состав военной контрразведки, понимая трудности руководителей, не прошедших начал агентурно-оперативной работы, никогда на этом не спекулировал. Всегда проявлял высочайший такт и деликатность, искренне делясь чекистским опытом.

И все же были ли среди партийных посланцев лица, познавшие специфику работы органов безопасности и заявившие о себе? Да, были. Из тех, кого я знал, следует назвать Н.Р. Миронова и С.Н. Лялина. Оба они пришли в МГБ в 1951 году по решению ЦК партии.

Николай Романович Миронов родом из Днепродзержинска. Рос и воспитывался в семье рабочего. Имел высшее образование. В августе 1941 года ушел добровольцем в действующую армию и до конца Отечественной войны находился в ней на партийно-политической работе. Принимал участие в боях с немецко-фашистскими захватчиками в составе частей Южного и 3-го Украинского фронтов. В 1942 году получил тяжелое ранение, но после выздоровления снова вернулся на фронт.

После войны Миронов трудился на партийном поприще. В МГБ его призвали с должности секретаря Кировоградского обкома КП Украины. В МГБ Миронов начал службу в аппарате военной контрразведки в Москве заместителем начальника главка. Мне довелось впервые встретиться с ним в середине 1951 года. Тогда в нашем главке, как и во всех подразделениях МГБ, шло бурное обсуждение на партсобраниях закрытого письма ЦК ВКП(б) «О неблагополучном положении в Министерстве государственной безопасности СССР». Состоялось партсобрание с этим вопросом и в оперативно-техническом отделе, где я в то время работал начальником отделения и являлся секретарем парторганизации. На собрании у нас присутствовал Миронов.

После сделанного мною доклада и выступления нескольких коммунистов был объявлен перерыв. Миронов подошел ко мне, взял под руку и предложил с ним пройтись. Пока мы прогуливались по длинному коридору, он довольно резко отчитал меня за недостаточно острый доклад, слабую, на его взгляд, увязку критики органов безопасности ЦК партии со служебной деятельностью коммунистов. Чувствовал я себя неловко. Мне казалось, что в докладе я учел все положения и требования закрытого письма и сказал о необходимом довольно обстоятельно. Такая уверенность подкреплялась и положительной оценкой текста доклада секретарем парткома главка, который ознакомился с ним накануне собрания.

Высказанная Мироновым критика в мой адрес была крайне неприятной, но меня не обидела и не обескуражила. Я понимал, что в целом он прав и преподал мне урок из добрых побуждений и для пользы дела. Так, почти при «драматических» обстоятельствах состоялось мое первое знакомство с Николаем Романовичем Мироновым.

Опираясь на свой жизненный опыт и глубокое знание партийной работы, Миронов в коллектив военных контрразведчиков вписался довольно быстро и уверенно заявил о себе как руководителе. Его гибкий ум, умение контактировать с людьми, доступность и общительность, прямота и правдивость вызывали у сотрудников уважение.

Спустя два года, несмотря на нормально протекающую службу, Миронов в числе других руководящих партработников, посланных ЦК ВКП (б) на укрепление МГБ, как я уже упоминал, был изгнан Берией из центрального аппарата и направлен в Киев с понижением. Но вскоре справедливость восторжествовала. После ареста Берии Миронова возвратили в Москву на прежнее место работы. Позднее Николай Романович руководил Управлением госбезопасности в Ленинграде. С 1959 года он возглавил Отдел административных органов ЦК КПСС.

Находясь на этой должности, он провел реформу адмотдела. До прихода Миронова отдел курировал руководящие кадры не только силовых структур, но и медицины и спортивных учреждений. Направления деятельности весьма разномастные. Миронов добился оставления за адмотделом только вооруженных сил, органов безопасности, внутренних дел и юстиции.

Касаясь дореформенного периода, Миронов, смеясь, как-то рассказывал мне, что часто приходилось заниматься мелкими, второстепенными вопросами, не имевшими никакого отношения к ЦК. Однажды на его имя поступила жалоба с просьбой разобраться в правильности назначенного пенальти в футбольном матче ЦСКА – «Шахтер».

19 октября 1964 года, направляясь в составе военной делегации в Югославию на празднование 20-летия освобождения от фашистских оккупантов Белграда, в котором он участвовал во время войны, Миронов погиб в авиакатастрофе: самолет на подлете к городу врезался в гору.

Как руководитель и организатор Николай Романович Миронов обладал значительным потенциалом. Не завершись так трагически его жизнь, мы, возможно, увидели бы его на более высоких партийных и государственных постах…

Становление Серафима Николаевича Лялина прошло в семье потомственных рабочих тульского оружейного завода. Здесь он поднялся с самых низов до руководителя предприятия. Во время Великой Отечественной войны эвакуировался вместе с заводом на восток страны. За быстрое освоение производства нового бронебойного снаряда был удостоен ордена Ленина. После войны возвратился в родную Тулу, где с должности секретаря обкома партии получил путевку ЦК на работу в органы госбезопасности. Его служба в органах складывалась по-разному. Начав с должности заместителя 2-го главка, он поднялся до заместителя председателя КГБ. Затем трудился начальником Оперативно-технического управления, 8-го главного и Управления КГБ по городу Москве и Московской области. Крупно поссорившись, по его рассказам, с первым секретарем МГК Гришиным, вынужден был в 1971 году перейти работать начальником Управления контрразведки Группы советских войск в Германии, где и завершил службу. Лялин был человеком добрым, с глубоким внутренним обаянием, что не мешало ему, когда требовала ситуация, проявлять волю и принципиальность.