Текст книги "Семь тетрадей. Избранное (сборник)"

Автор книги: Борис Щербаков

Спор

Комета

 
То гибнет, стреляясь у речки, поэт,
То снова рождается личность.
Приливы – отливы, они – от комет,
Фатальная эта цикличность.
 
 
Мне кажется, было во все времена,
Ее возвращения ждали.
Огнем маяка прорезала она
Холодные звездные дали.
 
 
Она изо льда – порожденье огня,
А значит, свое отрицанье.
Скиталица бездны, где вечная тьма,
Где звезд золотое мерцанье.
 
 
Кого-то огонь ее сполохом сжег,
Кого-то сияньем возвысил,
Ее возвращенье – знаменье, и шок,
И память магических чисел.
 
 
Ведь каждые девять отпущенных лет,
Храня неизбежность рассвета,
По небу, сгорая и путая след,
Проходит слепая комета.
 

Аллегория об апатии

 
В печку на лопате я
Еду, еду, еду я,
Вот она – апатия,
Песня недопетая,
И сгорю без горя я
В сути и в обличии,
Что за аллегория,
Что за безразличие?
 

««Любовь» – произносится шепотом…»

 
«Любовь» – произносится шепотом,
И только на вдохе – попробуйте,
Все лучше выходит с опытом,
Не экономьте на шепоте.
 
 
Пусть даже немного восторженно,
С подъемом артикуляции.
А громко о ней не положено,
На людях не появляться ей.
 
 
В каком-то особом космосе
Она существует, воздушная,
А ты напиваешься до смерти —
А все это детство ненужное.
 
 
Пустые и зряшные хлопоты,
Как эта надменная проповедь,
«Любовь» – произносится шепотом,
На вдохе, и лучше не пробовать.
 

«Сareless Whisper»

 
С тобой в кино —
Все ближе мы, все ближе мы.
Мечтатели… Как думаешь, а мы смогли б
Связать в московских окнах,
Страстью движимы,
Сентиментальный «клип»?
И в песне все слова пусты —
Риторика,
Она мила, но не греши,
Все это – видеосюжет
И только,
Неосторожный шепот, крик души…
Неосторожный шепот – не обидеть бы,
Взгляд уплывает в пыльное окно.
Все будет как в картинке – это видео,
А вовсе не обычное кино.
 
 
Как говорят у них – the change is drastic
Нет ничего – есть только home clips
You’re sleepy, you’re high , and most fantastic
And lazy kisses’re melting on you lips
Flows treacherous tune, right under your dress
My careless whisper, your candid caress
Your pet dog of rare heredity
You’re dreaming? По– русски: Вы бредите?
Souls long for love…
А это как по-русски?
Зачем нам видео?
У нас и без того
В театр судьбы билеты без нагрузки.
Там – естество.
 

Луций

 
Нет, Луций,
Нет, Агенобарб,
Не одолеть тебе галлийского стратега,
С далеких берегов, где плавный Рейна бег,
Где варваров не счесть
И лютою зимой
Скрываются от снега,
Он видит поле Марсово,
Не поднимая век…
Он видит тех, кто, покорив
И смяв полмира,
Мечом разящим
И надежной твердью лат,
Как некогда в бою,
Спасет в гражданской битве
Триумвира…
Нет, Луций,
Нет, Агенобарб,
Погиб твой постулат.
Ни воины твои, поклявшиеся
В верности знаменам,
Ни толпы плебса, Клодию когда-то присягнув,
Не стали б для тебя
Десятым верным легионом.
Когда, спасая жизнь,
Ты хоронил надежду на триумф.
 

Трагический памфлет

 
Я к ним пришел на новоселье,
Но, боже, что увидел я:
Храня в душе ростки веселья,
Жила в Москве одна семья.
 
 
Виденье тягостного бреда:
Нашатырем протер виски,
Свое оправдывая кредо,
Кривились косо косяки.
 
 
Райисполком вселенской течи
Нашел большой бумажный зонт,
Жильцы атлетами на плечи
Взвалили радостный ремонт.
 
 
Он принят был к известной дате,
Ознаменованной трудом…
Что за комиссия, Создатель,
Принять решилась этот дом?
 

«Ты неживое, мертвое созданье…»

 
Ты неживое, мертвое созданье,
Ты не из тех, кто верит в чудеса,
Кого любовь обложит вечной данью
За те мятущиеся полчаса.
 
 
Ты тень. Прости, что эту тайну выдал.
Но, черт возьми, на что я тупо злюсь?
Ты камень. Ты гранит. Безмолвный идол.
Я на тебя надеюсь и молюсь.
 

Крещендо

 
Крещендо… и последний замер звук.
Невечна музыка.
Я это знал с рождения.
Зачем же ей заканчиваться вдруг
На белой ноте – без предупрежденья?
На чистой ноте
Веры и добра,
Которые, к несчастью, тоже смертны,
Невечна музыка,
А истина стара,
Но и она закончит век, наверно,
Последний замер звук…
Но ты, от удивленья или скуки,
Берешь гитару, что-то вспомнив вдруг,
И в памяти перебираешь звуки.
 

Суздаль

 
Меня татарин в веке давнем
Стрелой каленою собьет,
А на моем могильном камне
Гнезда пичуга не совьет.
 
 
Ты жги лучину вечерами,
Ай да с печалью вспомяни,
На отпеваньи в божьем храме
Слезу горючую смахни.
 
 
Я все века, в которых не жил,
Припомню вдруг наперечет
В полях безвременья безбрежных,
Где речка Каменка течет.
 
 
Привыкла память к перегрузкам,
А не хватает пустяка:
Чтоб, вспомнив все, остаться русским
Не все грядущие века.
 

День

 
День забит, как подушка перьями,
Хочешь – смейся, а хочешь – плачь.
Дураками, звонками, нервами,
Лихорадкой и бегом вскачь.
 
 
День забит до упора встречами,
Мелкой крошкой больших обид,
Состязанием в красноречии
И терпением день забит.
 
 
А инструкциями и приказами
День взрывается – аммонал!
…Подожди, мы еще отпразднуем
Триумфальный его финал.
 

О голове

 
Безостановочно рождает голова
Идеи, мысли, образы, слова.
И мысль в нее приходит мне при этом,
Не это ли мой «мобиле», «перпетум»?
И нет другой, пожалуй, части тела,
Чтоб так же думала.
Или хотя бы пела.
 

Огурец – птица зимняя

 
Есть птицы белые —
Крыла их шепот важен,
Но облик их ничуть не страшен.
Есть птицы грубые:
Они кружат над трупами.
А есть залетные,
Случайные, как триппер,
И птицы радости – мурашки по спине,
Как будто бы десятку в тире выбил.
Есть птицы горькие,
Кружат они во сне,
Есть птицы с золотым пометом.
Есть также птицы
С вертикальным взлетом.
Мир птиц разнообразен и богат —
Бездонный тайн ларец.
Но есть средь них одна,
Есть птица зимняя —
Соленый огурец.
И кто сказал, что этот мир богат?
Он жив зимой, но умирает летом,
В пупырышках душа, хрустящий гад,
Засол его неведом.
Есть птицы разные, сложна классификация,
Есть даже с человеческим лицом,
Все фанаберия, мистификация,
Им не сравниться с зимним огурцом.
 

Прогулка

 
– Я, мама, пойду погуляю,
– Пойди,
Но только недолго, у дома,
– Но хочется вечером в поле уйти
И месяцу спеть молодому.
– Беспечная молодость,
Слушай меня —
Иди, только будь осторожна,
– А если не хватит
Июньского дня,
Под звездами спрятаться можно?
– Иди, но старайся не сразу попасть
К оврагу земных искушений,
Где сила и немочь,
Где горе, и страсть,
И жертвы поспешных решений.
Иди, но старайся у людных дорог
Не слишком молвой
Запылиться,
А если вернешься на этот порог,
Ему не забудь поклониться.
Попробуй пройти и крапивой стыда
Ни разу нигде не обжечься.
И если застанет в дороге беда,
Попробуй ее уберечься…
А в жизни бывает и вьюга, и зной,
И лед, и кипящая плазма.
Иди, но всегда обходи стороной
Болото греха и соблазна.
Под тучами зависти ты не гуляй
И с ветром обиды не знайся,
А честному ветру лицо подставляй
И силой его наполняйся.
И радости явятся в радужных снах…
– Но, мама, скажи по-другому:
Не лучше ли в этих остаться стенах
И шагу не делать от дома?
 

Клевер

 
Этой песни вы слушать не станете…
Будет ночь – я опять не усну,
И, как бритвой безжалостной, памятью
Я по сердце себя полосну.
 
 
Почему до сих пор вспоминается,
Будто все это было вчера,
Будто снова вся жизнь начинается,
Мы гуляем с тобой до утра.
 
 
Только ночи длиннее на Севере,
Никогда мне свободным не стать,
Никогда не валяться на клевере
И тебя никогда не ласкать.
 
 
Я иду по тропинке нехоженой,
Далеко вы, родные края.
Клевер, клевер, трава подорожная,
Бесконечная песня моя.
 
 
В жизни все теперь тусклыми красками,
Где мои клевера на меду?
Конвоиры со мною неласковы
За статью, по которой иду.
 
 
Позабыты дела неотложные,
Мне другая лежит колея,
Клевер, клевер, трава подорожная,
Бесконечная боль ты моя.
 

Сон в летнюю ночь

 
Я нынче днем заснул
Под песню сытой мухи,
Проснулся тяжело
И был весьма не в духе.
Желудок голод грыз,
Во рту тянуло гадко,
Казалось – жизнь прошла
Вся. Мимо. Без остатка.
В окне жасмин качал
Нездешнее белым цветом.
Я целый мир проспал
Своим последним летом.
И тяжестью свинца
Налиты были веки,
Я мыслью был вчера,
Вчера, как в прошлом веке.
Я понял: каждый миг,
Пройдя, уходит в Лету.
И неизбежна скорбь
По гаснущему свету.
Как неизбежна боль
И счастье новой встречи.
Я нынче днем заснул
И встал почти под вечер.
Я оптимистом был,
Но, рассуждая трезво,
Мне жалко каждый час,
Который сном отрезан.
Без устали твердить
Готов вам каждый день я:
Не спите, люди, днем —
Ужасно пробужденье.
 

Старики

 
В тайге, где еще хозяином – леший,
На крутом берегу реки,
В избушке, от времени почерневшей,
Доживали свой век старики.
 
 
Детей не дала судьба – украла
Счастье большой семьи,
В тайге за камнями седого Урала,
На самом краю земли.
 
 
Жили-были старик со старухой,
Да голуби на чердаке,
Да кот слепой, да пес вислоухий,
Да рыба в быстрой реке.
 
 
Старик, былою играя силой,
Дрова рубил топором,
Сено легко поддевал на вилы,
Выуживал лес багром.
 
 
А к вечеру штопал крупные сети
И поливал огород,
Ах, если б были помощники – дети,
Все было б наоборот.
 
 
Они бы крышу весною стлали, —
Ах, мать твою! – на сто лет.
С тоски ли ругался дед, со зла ли,
Но крепко ругался дед.
 
 
Старуха варила щи без мяса,
Стирала, даже пыталась шить,
Но совсем не точила лясы,
Поскольку не с кем – одни в глуши.
 
 
Старик был хмур – он еще с Японской
Принес Георгия крест,
Усы густые да запах конский —
Все приданное для невест.
 
 
Пришел тогда – а в селе соседнем
Сыскал молодую жену,
Выловил, как налима бреднем,
И выложил всю мошну.
 
 
Сыграли на Спаса свадьбу – после
Построили этот самый дом,
Недалеко от деревни, возле,
На берегу крутом.
 
 
Деревни нет. До войны сгорела,
Но, бедам всем вопреки,
На берегу – им-то что за дело! —
Жили себе старики.
 
 
Старик был сед – он еще в Гражданку
Состарился, жизнь доверяя штыкам.
И нынче утрами вставал спозаранку,
Как и положено старикам.
 
 
Вставал и, вглядываясь в синюю дымку,
Курил и думал, что за беда:
Жизнь привела на эту заимку
И не дальше, а лишь сюда.
 
 
Чего хотелось, во что мечталось,
На пользу или во вред?
И вспоминал он, как жизнь металась
В теле, спрятанном в лазарет.
 
 
До сих пор еще кости ноют
Больно к дождю гудят.
То ли возраст всему виною,
То ли погоды яд…
 
 
То ли что-то еще третье,
Чего не узнать врачам,
Старуха помнила лихолетье
И плакала по ночам.
 
 
Разглаживая морщинок сетку,
Помнила, до забытых слез,
Как ходила стыдить соседку,
Не щадя ни рук, ни волос.
 
 
Помнила, как за боль измены
Била наверняка…
И жизнь текла так обыкновенно,
Как течет в берегах река.
 
 
В последний год схолодало рано,
И дед до морозов слег.
Теплилась жизнь, и тлели раны,
Как в костре уголек.
 
 
Он уже не вставал утрами,
Потягиваясь сладко, в рост.
Чувствовал дед, что не за горами
Вечный его погост.
 
 
Редко курил, да и так, без охоты,
Кашлял, хрипел волной,
Верил, что все-таки это годы
Недугам его виной.
 
 
Верить – верил, но ждал чего-то,
Счастливой своей звезды,
Как тогда – седьмая шагает рота,
Георгиевские кресты.
 
 
Весь мир так запросто надвое – шашкой…
Без полудействий и полумер,
Все впереди и ничего не страшно,
И молод сам кавалер.
 
 
Как тогда – восемь суток кряду,
Уже в восемнадцатом – пришлось
Гнилым болотом ползти отряду,
На вшах возмещая злость.
 
 
И в мирную пору мало ли было…
Лучше о том забыть.
Бабка горячие щи варила
В зимнюю эту стыть.
 
 
Бабка, забыв про свои болячки,
Не покидала поста,
Хоть не сулили кухарке и прачке
Ни ордена, ни креста.
 
 
Бабка варила из корня отвары,
Пробовала ворожить,
Да и старик был совсем не старый,
Жить бы ему да жить.
 
 
Снегом зима занесла избушку
На крутом берегу реки,
Где, бодрясь и спасая друг дружку,
Доживали свой век старики.
 
 
То ли с отчаяньем, то ли со злостью
Думал нередко дед,
Рады бы даже незваному гостю,
Но гостя все нет и нет.
 
 
Долго жгли они вечерами свечку
Разматывался клубок,
Кот слепой залезал на печку
И спал, согревая бок.
 
 
А дни все становились короче
И радоваться бы заре,
Но только все чаще и чаще к ночи
Пес скулил на дворе.
 
 
Старик бы плох – но как стаять снегу,
Сказал жене: «Отдыхай»,
Как на праздник запряг телегу
И постелил размахай.
 
 
Сели вместе – и тронул Серый,
Глазом назад кося,
Георгиевского кавалера
Трясти на ухабах нельзя.
 
 
Старуха, сухие слезы пряча,
Весь вспоминала путь,
Где прямо шли, где пришлось иначе,
В сторонку с него свернуть.
 
 
Но без обиды и без укора,
Смотрела назад она.
Встал их Серый у косогора,
Откуда заимка видна.
 
 
И как слова из него клещами
Вытаскивала судьба:
«Ну, вот тебе, старая, завещанье —
Дело мое труба.
 
 
Век я пожил, и было всяко,
Помнишь ведь – убегал,
И возвращался опять, однако,
Лгать я тебе не лгал.
 
 
Не обещал ни души, ни раю,
И не дал нам бог детей,
Вот и сейчас, смотри, умираю,
А ты живи и владей
 
 
Всем, что после меня осталось.
Жизнь прошла наугад.
Жизнь такова – что кому досталось,
Тем он жив и богат.
 
 
Смотри отсюда – ишь, как красиво!
Смотри да езжай домой,
А так скажу я: тебе спасибо,
Что выходила зимой».
 
 
Сказал и помер. Как был в телеге,
Вожжи держа в руках.
Последнее слово в долгом веке.
Песня о стариках.
 
 
Но есть такое, что в этой песне
Не для моего ума,
И не пойму я, хоть плачь, хоть тресни —
При чем здесь была зима?
 

Переживания

 
Жизнь муравья вся, в сущности, случайна.
Жил муравей. Я не был с ним знаком.
Он был непредсказуемо-нечаянно
Безжалостным раздавлен сапогом.
 
 
Бесстрастный рок – свершилась вероятность
Нелепой гибели трудяги-муравья.
Все суть судьбы унылая превратность,
Что слепо чтут законом бытия.
 
 
А все могло бы быть не столь трагично,
Пройди сапог хоть чуточку правей.
Любая смерть невыносимо лична,
Будь то собака или муравей.
 
 
Иль человек, отдавший жизнь трамваю,
И дело не в безжалостной ноге.
И потому я так переживаю,
Что сам был в этом самом сапоге.
 

«Я во снах к тебе уплываю…»

 
Я во снах к тебе уплываю,
Я лицо твое забываю,
Я лицо твое вспоминаю,
Что мне делать с тобой – я не знаю.
Хочешь жить безотчетным счастьем,
Не кичащемся, не кричащим,
Тихой лаской – до упоенья?
Опьянением откровенья…
Хочешь, будет не жизнь, а праздник?
А бывает такое разве?
 

«Легко ли было, трудно…»

 
Легко ли было, трудно —
Я знал и не скулил,
Что жизнь сиюминутна,
Я жизнь всегда хвалил.
 
 
Когда под током провод
В снегу зубами грыз,
Когда имелся повод
Спасать себя от крыс.
 
 
Когда бежал со сплава,
Скрывался до утра,
Когда была облава
И били мусора.
 
 
Когда гуляли с Галей
В роскошном кабаке,
А после убегали
По северной реке.
 
 
Когда шмонал в Алдане,
Когда попал в дурдом.
Свежо мое преданье,
А верится с трудом.
 
 
Когда пурга свистела
И дождь неделю лил,
Не злился я без дела,
Я жизнь всегда хвалил.
 
 
Когда горел в бараке
И был пробит «чердак»,
Когда месили в драке
За дело или так.
 
 
Вся жизнь – как чарка водки,
Я пью ее до дна.
Иду по третьей ходке,
А жизнь – она одна.
 

«Скажи, подруга дней моих уединенных…»

 
Автор:
«Скажи, подруга дней моих уединенных,
Зачем обитель ты оставила мою?
Где нынче плод твоих забав,
Где дар речей твоих
И мыслей вдохновенных,
Где лира чудная,
С которой я терзаюсь и пою?
Скажи, о Муза, чем
Я заслужил твой гнев
И отчего теперь, как прежде,
Ты не воспарила,
Забавы тщетные и тяготы
Презрев?
 
 
А муза отвечает:
«Разморило».
 
 
Автор:
«Я все готов понять,
Но я ж… не запою!
И за предательство тебя, ужо, убью.
Кому нужна, скажи, такая муза,
Подруга, ангел… Грех сказать,
Обуза?»
 
 
Муза:
Скажи, властитель гордый и надменный,
Зачем обитель покидаешь ты свою,
Где нынче плод твоих забав,
Где почерк вдохновенный,
Где слово дерзкое,
С которым побеждали мы в бою?
Скажи, убогий, чем твой нынче
Занят ум —
И ты поймешь обид моих истоки.
Я вечно над тобой,
На боевом посту,
Но помню все недавние уроки.
Ты все готов понять?
Молчанье твой удел.
Сейчас ты – червь,
Ползуч и мягкотел.
Июльская жара
Тебя, мой друг, убила.
 
 
И я сказал, задумываясь: «Мило».
Поди же прочь! Поди, немой укор.
Но для тебя всегда открыт мой двор.
 
 
И я оформил протоколом разговор.
 

Амнистия

 
Ну что, братва, счастливо оставаться,
За мною не ходите за порог,
Мне жалко с вами, урки, расставаться,
Но завтра я заканчиваю срок.
 
 
Неужто все закончится красиво,
И где-то у контрольной полосы
Начальник выдаст грамотную ксиву,
Три-семьдесят и старые часы?
 
 
Припев:
А-а-амнистия…
Я буду вечно помнить это,
Спа-а-сибо вам,
Всему Верховному Совету…
 
 
Прощайте, пацаны, прощайте, звери.
Кружится от свободы голова.
Сержант откроет кованые двери,
И воздух станет сладкий, как халва.
 
 
А жизнь идет – и мне уже за двадцать,
В кармане моль и плавленый сырок.
Мне жалко с вами, урки, расставаться,
Но завтра я заканчиваю срок.
 
 
Припев:
Чем ближе эта радостная дата,
Тем горше оставаться одному.
Вернусь туда, где жили мы когда-то
Мамашу поцелую – обниму.
 
 
Я ей скажу, что будет все иначе,
И больше я не стану воровать.
И, может быть, сдержусь и не заплачу,
Как лягу ночью в мягкую кровать.
 
 
Припев:
Амнистия…
А так бы мне еще мотать,
И не обнять родную мать,
И век свободы не видать…
 

«Снова стрелки жизнь перевела…»

 
Снова стрелки жизнь перевела,
Мы с тобою старше стали на год…
Облетела вишня – отцвела,
Ни цветов на ней, ни спелых ягод.
 
 
Старше – а с собой наедине
Мы теперь боимся оставаться.
Неужели ж истина в вине?
Так легко не выдержать – сорваться.
 
 
Кто теперь поет у нас в саду,
И какому дьяволу в угоду,
Все теперь теряем на ходу,
И берем, когда берется, сходу…
 
 
А когда встречаемся в толпе,
Мы в глаза друг другу смотрим злее,
Почему не верим мы себе
И зачем становимся взрослее?
 
 
Сад давно заброшен – дом забит.
Мы туда не сможем возвратиться.
Прошлое восторгов и обид…
Прошлые мелодии и лица.
 
 
И с пути свернуть уже нельзя.
Но каким бы ни был путь мой трудным,
Вновь вернутся старые друзья,
И опять ударю я по струнам!
 

Ночные коридоры

 
Здесь днем кипят
Разборы и раздоры,
А ночью отступает суета…
Безжизненны ночные коридоры,
Как белый остов сгнившего кита…
 
 
Как пчелами покинутые соты…
Как высохшая замертво река…
Ночные коридоры без работы —
Но это будет ночью – а пока
 
 
По ним проходят люди
«Здрасьте – здрастье»,
На стенах тени высохших бедняг,
Бушуют непридуманные страсти
В потоках пышногрифовых бумаг.
 
 
Здесь мы живем – и умираем скоро,
Зловещий шум в погоне за ценой.
Но пустота ночного коридора
Пугает больше зыбкой тишиной.
 
 
Постой, сойдя с бессмысленного круга,
С предчувствием своим наедине.
В них нет врага – как, впрочем, нет и друга,
Ты в них один, да тени… на стене.
 
 
Ничто не вечно – годы жизни кратки.
Тебя не станет – будет только ночь,
Да чей-то отпечаток на сетчатке,
В глазах у тех, кто убегает прочь.
 
 
Прочь от беды, от зла и наговора,
В иные благодатные места.
…Пусты, темны ночные коридоры,
А днем царит иная пустота.
 

Песня
(казацкая русская… народная)

 
Ой, да на горе,
на горе крутой,
Там, где речка со
студеною водой,
 
 
Речка со студе-е-ною
водою,
Повстречался парень
С девкой молодою.
 
 
Уж они любились
да милова-лись,
Миловались, крепко обнимались.
А зачем катилися
слезы горьки
По реке, по речке
Ай, с горы да
с горки?
 
 
А затем кати-лись
с горы крутой,
Что пришла любовь,
да с лихой бедой,
Потому как утре
да казаку дорога,
Как они простятся
у ея порога.
 
 
Как они простятся,
да цельный год
Станет она ждать
его у ворот.
 
 
Только спит казак в степи —
не проснется,
На родной порог
ой да не вернется.
 

«На девичьем поле – лавочки рядами…»

 
На Девичьем Поле – лавочки рядами.
На Девичьем Поле – тишь да благодать.
А ему все больше хочется с годами
Сесть в тени под липой, сесть и порыдать.
 
 
Липы не стареют, вязы не стареют,
На зеленых кронах солнца белый блик.
И почти как прежде август душу греет,
Только почему-то хмурится старик.
 
 
Понапрасну плакать невозможно вредно.
Столько в мире горя, столько в мире зла.
Как-то незаметно, тихо и безбедно
На Девичьем Поле жизнь его прошла.
 

Садко

 
На стругах мы вышли в широкие воды
И бросили якорь до нового дня.
Конечно, и раньше бывали походы,
Но в эти походы не брали меня.
 
 
Теперь мне далекое кажется близким,
И створы, и мели отлично видны.
Не все переносят холодные брызги,
Унылую качку и страх глубины.
 
 
Кого-то пугает на мачте свеченье,
Кому-то не светит судьба моряка.
А я от восторга забыл о теченье,
И ночью меня развернула река.
 
 
И лодку к теченью поставила боком —
Ночная беда – я почувствовал вдруг,
Как нежно и властно незримым потоком
К стремнине влечет мой испытанный струг.
 
 
Я бросился парус канатами ладить,
Но тих был и светел ночной небосвод.
Все дальше по черной искрящейся глади
Меня уносило течением вод.
 
 
Теряя надежды в безветренном мраке,
Я кинулся к веслам, но в трюмах с вином
Гребцы перепились дурманящей браги
И дружно забылись безвременным сном.
 
 
Им снились нездешние люди и страны,
Долины цветущие и города…
Разверзлась пучина, как давняя рана,
И лодку мою поглотила вода.
 
 
Я, кажется, выплыл, и долгие годы
Я жил, эту злую стремнину кляня.
Я помню, и после бывали походы,
Но в эти походы не брали меня.
 

Мила-милочка

 
Какие были вечера:
«Шампунь», и черная икра,
И гоп-со-смыком для тебя за четвертной,
Но ты меня не поняла —
Блатные темные дела —
И ты меня теперь обходишь стороной.
 
 
Припев:
Ах, Мила-Милочка,
Ты моя деточка,
Чулочек-сеточка,
Духи «Шанель».
А ничего у нас
Не получается,
Любовь кончается,
Проходит хмель.
 
 
Такие были вечера,
И шла высокая игра.
Ко мне в карман монеты сыпались, звеня.
На мне немало фраеров,
Но то была дурная кровь,
И было все уже неважно для меня.
 
 
Какие были вечера
В «Национале» до утра!
И я законно сел тогда на мель.
Тогда я был от дури пьян,
Плясали девочки канкан,
А мы с тобой з
фонтану кушали форель.
 
 
Какие были вечера!
Но снова зимняя пора.
Ах, Милочка, слезам моим не верь.
Слеза не нравится блатным,
А я, как был, остался им,
С тобою мы не встретимся теперь.
 
 
Припев:
Ах, Мила-Милочка…