Текст книги "Монстры Алекса. Книга I (СИ)"

Автор книги: Борис Романовский

Соавторы: Григорий Володин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава вторая. Неприглядная изнанка жизни

– Громов, ты вчера от дежурства откосил, в Управлении прохлаждался, значить сегодня на сутках дежуришь – обрадовал меня с утра шеф.

Ага, прохлаждался. Чуть не законопатили в места, о которых лучше не вспоминать, а тут еще и дежурство. Правда, сегодня четверг, а это значить, что в пятницу я могу отоспаться, в субботу выйду на работу на пару часов, а в воскресенье опять свободен. Правда свобода моя относительная – оставшуюся часть субботы я посвящу выполнению отцовского долга, а может быть и воскресенье придется этому посвятить. Алла, пару раз проверив как я на хозяйствовал за время ее отсутствия, поняла, что за дочь, оставленную со мной, беспокоится не стоит. И теперь женщина, пару раз в неделю, нарядившись в приталенное пальто с воротником из пушистой чернобурки и такую же шапку – ушанку, уматывает из дома почти на целый день. Конечно, я не тешу себя иллюзиями, что Алла все время проводит в операциях по обмену денежных купюр на товары народного потребления и предметы роскоши. Но молодой маме тоже надо иногда выгуливать себя, любимую, а то, с ее сложным характером, можно в четырех стенах малогабаритной квартиры сойти с ума. В любом случае мой план претворяется в жизнь. В любом случае, вернувшись вечером домой, Алла высыпала из сумочки ювелирку. Иногда это было несколько изделий, а иногда и целая горсть. Золото мы тут же делили на две части, свою я сразу уносил с собой. Кроме золота Алла закупала то, что по ее мнению должно было оставаться дефицитом еще многие годы – консервы и спиртное. Как я ее не убеждал, что не стоит связываться с этими позициями, ее мне было не переубедить, поэтому периодически, после возвращения молодой матери домой, я брал брезентовые «верхонки» и шел перегружать ящики с брякающими бутылками или покрытых пушечным салом банок в ее капитальный гараж. Через месяц место в гараже закончилось, и она арендовала соседний, у старушки, чей муж недавно приказал всем долго жить. Свою долю я брал только золотом, причем только пятьсот восемьдесят третьей пробы и без искусственных рубинов и прочей галантереи, что обожала вставлять в изделия ювелирная промышленность в СССР. Попытка подсунуть мне огромные обручальные кольца триста семьдесят пятой пробы, светло коричневого цвета, обернулись грандиозным скандалом. Я взял мою добытчицу за руку и поехал в ювелирный магазинчик на окраине города, пока всучившие Алле эти страшные изделия директор и товаровед не покинули свое рабочее место. К моему немалому удивления в нашу ругань с торговками Алла не вступала, за своих знакомых не впрягалась, хотя всю дорогу шипела мне, что я, своими необоснованными претензиями, нарушаю все договоренности, и мы вообще можем остаться без золота. В тесном кабинете ювелирного магазина, где мы заперлись с его руководством после официального закрытия торговой точки, чтобы рядовые продавцы не мешали нам, Алла взяла ребенка на руки, и только тетешкалась с дочерью, не обращая внимание на попытки «подружек» втянуть ее в спор со мной на их стороне. Аргументы моих оппоненток, что низкая проба золота компенсируется использованием в этих неопрятных кольцах использованием лигатуры платиновой группы отметались моей безапелляционной позицией – забирайте свое ценное говно, дайте мне нормальное золото. Когда я пообещал торговкам разорвать все отношения с ними и переключиться на ювелирные магазины в районах области, где тоже люди живут, торговцы желтым металлом пошли на попятную – Алла была постоянным покупателем, выметающим из подсобок магазина весь неликвид с выгодной для всех сторон доплатой.

В любом случае, я рассчитывал к началу всех российских пертурбаций избавиться от своих запасов бумажных денег.

– Здорово, братан. Что случилось? – я пожал руку участковому, курившему на лестничной площадке, и шагнул в распахнутую дверь квартиры. С первого шага стало понятно, что в этот дом пришла смерть – зеркало в прихожей было занавешено старой простыней, в квартире находилось несколько человек, говорившие шепотом, пахло больницей и старостью.

– Привет. Бабушку нашли мертвую.

– Понятно. И что бабушка? Криминал? – с просто мертвыми бабушками участковые разбирались самостоятельно, выписывая все необходимые бумаги подорожные документы, но мой сегодняшний коллега не справился и вызвал на место обнаружение трупа дежурного опера.

– С бабушкой вреде бы все в порядке, вернее не в порядке, но следов насильственной смерти я не вижу. Но дочь говорит, что у бабки денег было много, а сейчас их нет.

– Много денег?

– Она не знает, но мать говорила, что у нее и на похороны собрано, и еще обоим дочерям останется.

– И что?

– Как что? Тетки тут же кинулись деньги искать, и ничего найти не могут. Они заявление о краже хотят писать.

– Так принимай, если хотят. От меня ты что хочешь?

– Я лично ничего не хочу. Я дежурному доложил насчет денег – лейтенант –участковый начал злиться: – он мне сказал, что пришлет опера. Ты приехал – принимай решение. Я пойду бабку описывать и направление в морг, а вскрытие оформлять.

Бля, ну вот, все, как всегда. В любой непонятной ситуации посылаем на место опера, он все разрулит, а если не разрулит, то будет крайним. Были деньги или не были – установить это со сто процентной вероятностью сейчас невозможно. С одинаковой вероятностью бабуля могла рассказывать сказки потенциальным наследникам о своих богатствах, чтобы они были поласковей, а могла и миллионы иметь, просто кто-то из родственников оказался шустрее остальных. Самая поганая категория дел, от разрешения которого меня никто не освободит.

Я сделал приличествующее случаю, скорбное лицо и вошел в комнату:

– Здравствуйте, сочувствую вашей утрате, но дела не ждут. Кто дочь покойной и где мы можем поговорить?

Разговор, традиционно, велся на кухне. От чая из плохо отмытой чашки я оказался и приступил к опросу. Из слов дочери – высокой женщины, на вид лет пятидесяти, с отекшим лицом, что предъявила паспорт на имя Черных Елены Николаевны, выходило, что ее мать Болотова Анна Вячеславна проживала одна в двухкомнатной квартире. Правда здесь же был прописан племянник Черных – Болотов Алексей, юноша восемнадцати лет, который постоянно проживал у мамы. Покойнице было восемьдесят два года, но она была вполне бойкой старушкой, подвижной, в ясном уме, что могла себя сама обслуживать. Единственное, что приходилось выполнять дочерям – покупки в магазинах, так как длительное стояние в очередях вызывал у бабушки сильные боли в ногах и даже судороги. Последний раз Черных видела мать три дня назад, когда в очередной раз приносила ей сумку с овощами из погреба, вареную колбасу и литровую бутылку молока. Телефона у пенсионерки не было, поэтому, на вопрос, как прошли для матери последние дни ее жизни, Чернова ответит не могла. Сегодня дочь около полудня позвонила в знакомую дверь, когда никто не открыл, не думая о плохом, открыла дверь своими ключами. Мама сидела за столом, положив голову на скрещенные руки. Судя по всему, умерла она еще вчера. Порядок в квартире нарушен не был, с первого взгляда ничего н пропало.

– Хорошо, а почему вы решили, что из квартиры пропали деньги?

– Ну как же! Мама постоянно рассказывала, что у нее и похоронные деньги накоплены и нам с сестрой отложены – женщина, очевидно, уже распланировала куда потратит мамино наследство и не собиралась мирится с тем, что мамина заначка оказалась мифом.

– Хорошо, сколько было денег и где они хранились?

– Я не знаю, но их должно было быть достаточно много.

– Где они лежали?

– Я точно не уверена…но мама, когда говорила о деньгах, кивала на шифоньер. Но сегодня мы все полки там перерыли, нашли только пятьдесят рублей, но их должно быть гораздо больше.

– Почему вы так решили?

– Ну у мамы пенсия хорошая, а продукты и лекарства мы с сестрой, в основном покупали. У мамы должны были оставаться деньги.

– а вы вообще, что-то точно можете мне сказать? – я стал раздражаться: – Денег не видели, сколько не знаете, но уверены, что они были. Вы понимаете, что в данной ситуации я не смогу ничего для вас сделать? Может быть эти пятьдесят рублей и есть сбережения, что она накопила?

– Но как же…

– Да вот так. Мне нужны факты, подтверждающие, что деньги хранились в этой квартире. Может быть она их тратила, а может быть они лежат на сберегательной книжке. А может быть она их подарила, к примеру, вашей сестре.

– Этого быть не может, Катя бы мне сказала…да и вообще, как это, и квартира племяннику и деньги Катьке, а я каждую неделю…– и Черных Елена Николаевна сорвалась, разразившись рыданиями.

– Тихо, тихо, вот выпейте водички – я приобнял дочь покойной за плечи, сунув ей в руки стакан с холодной водой из-под крана: – Я понимаю, что у вас горе, но в данных обстоятельствах я у вас заявление о пропаже денег принять не могу. Понимаете?

Женщина, стуча по стеклу зубами, неуверенно кивнула.

– Давайте, вы маму похороните, с сестрой и другими родственниками переговорите, узнаете, может кто видел деньги, может быть кто-то что-то знает. А потом с сестрой ко мне приходите, если деньги не найдутся. Вот мой телефон, как готовы будете, позвоните и приходите. Договорились?

Женщина, не поднимая красного зареванного лица от стакана, неуверенно кивнула.

– Ну тогда до свидания. – я собирался уже уходить из квартиры с этими тяжелыми запахами и шорохами, с трупом, прикрытым старым покрывалом, что лежал на диване, в ожидании «труповозки», но в последний момент остановился.

– Елена Николаевна, а где ваша мама могла еще, кроме шкафа, прятать деньги? Вот в первую очередь вы бы какое место назвали?

Женщина задумалась на мгновение:

– Полка за трубой унитаза и в кровати.

– Пойдемте, сейчас посмотрим, пока я не ушел. Может быть они там и лежат.

На полке, за длинной трубой от бачка унитаза, в нише были прибиты несколько полочек. Елена Николаевна с надеждой схватила какую-то фанерную коробку, отодвинула в сторону крышку и с разочарованием показала мне содержимое – кроме старых гвоздей, обрывков лески и кульков из обрывков газеты, судя по надписям, с семенами, в коробке ничего ценного не было.

– Где вы еще говорите? По кроватью.

Низкая кровать из нескольких кусков деревоплиты, темно– коричневого цвета располагалась в дальней комнате. Я откинул в сторону покрывало с пододеяльником, под которыми обнаружилась мятая простынь с застарелым запахом мочи. Дочь покойницы покраснела и стала собирать несвежее белье. На матрасе или в матрасе богатств тоже не обнаружилось. Я кряхтя опустился на четвереньки и лег лицом на пол – под кроватью, среди клочков пыли одиноко лежала красная «десятка». Я вытянул руку как можно дальше и с трудом дотянувшись, вытянул купюру и протянул наследнице. Мне очень не понравилось, что от бумажки с портретом вождя сильно пахнуло мочой.

В понедельник я прибыл на службу в скверном настроении. Мало того, что отца пришлось изображать с обеда до вечера субботы, но и в воскресенье Алла выдернула меня с самого утра сидеть с дочерью, ссылаясь на важные переговоры и хорошие бонусы. В результате, вечером, мне пришлось разгружать тяжелые ящики с говяжьей тушенкой, очевидно, приобретенные с какого-то склада мобилизационного резерва, так как банок такого размера я в продаже не встречал. Больше всего меня разозлил шофер «УАЗика» -буханки, что привез это добро к арендованному гаражу. Очевидно, что он, как и я, торопился домой, но это не дает ему право покрикивать на меня, пуская густые клубы дыма из теплой кабины. Я, с трудом сдерживаясь от дикого желания «застроить» наглеца, как заведенный носился между салоном автомобиля и воротами гаража – для скандала было не то место и, не то время.

И теперь, когда я, с болезненно ноющей спиной, наконец нашел позу, в которой могу сидеть на неудобном стуле, шеф решил окончательно испортить мне настроение, сообщив, что чтобы сравняться с результатами по итогам работы прошлого года, моей линии необходимо раскрыть две кражи и один квартирный разбой за оставшиеся до Нового года дни, а в противном случае ни премий, ни отпусков в теплые месяцы ни я, ни мои подчиненные не получат. А в довершении свалившихся на мою голову огорчений, на стульчиках у моего кабинета меня ждала гражданка Черных Е.Н. и еще одна женщина, удивительно похожая на Елену Николаевну. Положа руку на сердце, давая Черных бумажку с моим телефоном, я на девяносто процентов был уверен, что мы с ней больше не встретимся. Обычно, участники таких мутных историй, после того, как первый запал схлынет, в милиции не появлялись, решая свои проблемы кулуарно, по-семейному. Но в этот раз что-то пошло не так.

– Здравствуйте. Вы ко мне? – я не терял надежду, что дамы ошиблись дверью.

– Здравствуйте, вы меня не помните? – Черных сделала удивленно-круглые глаза, очевидно считая, что других потерпевших и других преступлений в окружающем мире не случается, и я все эти дни провел с думами о ней.

– Я вас помню, ваша фамилия Черных. Если вы ко мне, то проходите.

– Вы сказали мне подойти…

– Я все помню, не волнуйтесь. Маму похоронили?

Вторая женщина оказалась родной сестрой Черных – Натальей Рябцевой и она тоже хотела денег. Через час, когда дверь за незваными посетительницами захлопнулась, я обвел взглядом притихших на диванчике Кадета и Студента.

– Все поняли?

– Не, ничего не поняли – в унисон замотали головами два «веселых гуся».

– Что шеф сказал насчет раскрытий слышали?

– Ну да, краем уха. Раскрываемость и проценты – это ведь тебя в основном касается.

– Значить плохо слушали. Если две кражи и разбой или грабеж до конца года не раскроем, премий в первом квартале следующего года получать не будете, а в отпуск пойдете в солнечном декабре.

– А мы тут причем. Ты что говоришь, то мы и делаем.

– Это парни называется безынициативность и пассивность, а за нее вам только голый оклад содержания будут платить. А премия платится только инициативным, целеустремленным и находчивым…

– Паша, прекращай нам мозги канифолить, скажи, что надо сделать, и мы сделаем…

– Что, проняло? Ладно. Студент, идешь в дежурку и регистрируешь материал – я подтолкнул в сторону подчиненного три сцепленных скрепкой листочка.

А завтра, в семь утра вдвоем цепляете и доставляете сюда внука покойной бабушки – он третий, у кого был ключ от квартиры, и он к бабуле иногда заходил, так что, если считать, что никто из сестер не обворовал маму, то самым перспективным персонажем на роль злодея получается внук.

Карма настигла меня почти сразу, уже на вечернем разводе.

– Это что такое, ядрить твою за ногу – шеф потрясал в воздухе знакомыми мне листочками, которые я надеялся, спихнуть кому ни будь другому, территориальщикам, например: – Громов, какого хрена!

– Да что не так, Александр Александрович?

– Ты еще спрашиваешь? Мало того, что принимаешь заявление по всякой хрени, так еще и в ориентировке пишешь, что попало. Как это «неустановленное лицо в неустановленный период похитило из квартиры гражданки Болотовой А.В., одна тысяча девятьсот девятого года рождения неустановленную сумму денег.»? А что ты установил точно?

– Да там ничего точно не установишь. Достоверный факт только один – бабка умерла, а кто-то взял деньги.

– А с чего ты взял, что деньги там были?

– Я нашел под кроватью десятку, а от нее ссаками пахло – специально «подставился» я, чтобы разрядить обстановку.

Народ несколько секунд недоуменно смотрел на меня, после чего все дружно грохнули. Когда личный состав отсмеялся, некультурно тыкая в мою сторону пальцами и пихая друг друга, а шеф вытер платком выступившие слезы, я продолжил уже спокойно.

– А если серьезно, то смешного тут мало. Я под кроватью нашел десятку, от которой мочой пахло, и от постельного белья и матраса также пахло. Доживете до бабкиного возраста – поймете, о чем я говорю. Получается, что в матрасе были деньги, и кто-то их забрал, там шов сбоку разошелся. И денег было много, что вор не заметил, что одна из купюр спланировала и улетела под кровать.

Ну, значить, бери и разбирайся с этой кражей – шеф протянул мне тощую стопку материалов:– В журнале не забудь расписаться.

–Шеф, но это же не квартирная кража, вы и так нас раскрытиями озадачили…

– Ну как установишь, что кража не квартирная, так и передашь на территорию. А пока дерзай!

Глава третья. И воздастся…

Когда я вошел домой, телефон на книжном шкафу разрывался в истерике, тут же, в тесном коридорчике малосемейки, хлеща, как дубиной, хвостом по стенам, дверям и моим ногам, с поводком в зубах, метался Демон, который очень давно хотел в туалет. Пока я думал, что сделать первым, телефон, хрюкнув в последний раз, заткнулся, что решило мою дилемму в пользу выгула четвероногого друга. В следующий раз звонок телефона я услышал примерно через час, когда мы набегавшись и на общавшись с интересными и молодыми особами, вернулись с прогулки. Демон на кухне вкусно чавкал кулешом на костях, а я успел расположиться с огромной чашкой кофе в кресле, когда телефон напомнил, что день еще не кончился.

– Говорите…

– Громов, это ты?

– Да, Алла, это я. Что-то случилось?

– Да, случилось!

Несколько рас сбиваясь и начиная все сначала, Алла поведала мне, что сегодня ей внезапно захотелось тушеной картошечки с тушенкой. Покормив дочь, женщина побежала к арендованному гаражу, у ворот которого ее ждал сюрприз – на металлических воротах висели два, незнакомых женщине, амбарных замка. Накладной внутренний замок, как и положено, открывался и закрывался, а вот навесные – ни в один из них имеющиеся у арендатора ключи не входили. Решив, что это некий Громов что-то сделал с замками, но по своей, мужской, безалаберности, забыл ей сообщить, Алла несколько раз пыталась мне дозвонится, но каждый раз попадала на чужие, явно не мои голоса и бросала трубку. И вот наконец она мне дозвонилась и желает знать, что случилось со старыми замками и когда он получит свой комплект.

– Алла, я к твоему гаражу без тебя не подходил и ключей у меня нет. Ты же помнишь – когда надо что-то выгрузить, я беру у тебя ключи, а после погрузки возвращаю ключи на место. У меня нет дубликатов ключей ни от одного твоего гаража.

– Громов, ты меня что…

– Алла, а ты не могла перепутать гаражи и соседний какой-то пытаться открыть?

– Еще раз повторяю, Громов, я не дура. Там был номер гаража, который я арендую – сто пятьдесят девять. И договор аренды у меня с тетей Тасей на аренду гаража номер сто пятьдесят девять.

– Алла, ну я не знаю, давай ты завтра утром сходишь и еще раз проверишь, тот ли гараж, и звони мне, я завтра до обеда буду в кабинете.

– Павел, ты понимаешь, сколько там всего заложено?

– Алла, я устал как собака. Пока я доеду до тебя, будет одиннадцать часов. Что ты так поздно сможешь сделать. Я надеюсь, что за ночь с твоими консервами ничего не случится. Если с ними что-то произошло, то это уже произошло. Все давай, завтра звони. Я уверен, утром, при свете дня все разъяснится.

Телефон начал звонить через час, когда я отмокал в ванной. Я почему-то даже не сомневался, кто домогается моего внимания на другой стороне провода. Когда я, бормоча ругательства, скользил мокрыми ногами по полу, телефон надрывался не переставая.

– Да, дорогая…

– А как ты узнал, что это я звоню?

– Сердце подсказало. Алла, давай, говори, что ты хотела, я тут мокрый и в одной прическе стою, пока бежал из ванны, дважды поскользнулся.

– Вот пока ты в ванной прохлаждаешься и уговариваешь меня, что все решится завтра, я все выяснила. Представь себе, нас ограбили.

– Ограбили?

– Да, цинично похитили все продукты.

Из дальнейшего рассказа выяснилось, что молодая мать, пользуясь, что дочь много и спокойно спит, рванула опять в темную стужу и тьму, добежав до безлюдных боксов гаражно-строительного кооператива, храбрая до безумия, женщина убедилась, что она не дура, и что чужие замки установлены именно на арендуемый ей, Аллой, гаражный бокс. Вернувшись домой, Алла начала звонить своему контрагенту – некой бабе Тосе из соседнего дома, вдове, пенсионерке и вообще, приятной во всех отношениях старушки. Безжалостно оторванная полночным телефонным звонком от наслаждения программой «Взгляд» и лично душкой Владом Листьевым, бабулька сказала, что про гараж ничего не знает, но ее сынуля, Сашок, что проживает в доме бабы Таси, но на седьмом этаже, в квартире номер сорок, не далее, как сегодня утром взял у матери ключи от гаража, сказав, что ему срочно нужен какой-то инструмент, принадлежащий покойному отцу. Сашок парень хороший, сроду чужого не брал и почти не пьет, поэтому старушка уверена, что это просто недоразумение. Нет, так поздно к сыну она не пойдет, и звонить не будет, это неприлично, но Алла может завтра связаться с ним по телефону номер….

Когда вопрос касался прибылей и убытков, тема приличий, по мнению Аллы отходила на второй план. Не дожидаясь утра, женщина позвонила по указанному ей номеру телефону, и убедившись, что разговаривает с приличным парнем Сашком, прямо спросила, когда он вернет ей ключи от используемого ей объекта недвижимости. Неожиданно посланная в далекое эротическое приключение, Алла, взяв себя в руки, почти спокойно повторила, кто это звонит и повторила свой вопрос относительно ключей. Собеседник матери моего ребенка, судя по голосу, молодой мужчина, ответил, что он прекрасно понял с первого раза, с кем он ведет беседу, но тем не менее, он настаивает, что Алла должна отправиться в далекое эротическое путешествие, а если она еще раз позвонит ему, или еще каким-либо способом побеспокоит его покой, то он ее, спекулянтку и проститутку, передаст в органы правопорядка для привлечении Аллы по соответствующим статьям уголовного кодекса.

На одном дыхании Алла эмоционально выплеснула на меня всю историю своих злоключений, а потом, видно, растратив все свои эмоциональные силы, просто тоненько и жалобно заныла, как маленький обиженный щенок.

– Паша, скажи, что делать? Так продуктов жалко, столько в них вложила…

– Алла, перестань плакать, а то у тебя молоко пропадет. Ты меня слышишь? Я завтра решу твой вопрос. Я тебе обещаю. Правда. Все будет хорошо. Ложись спать, а то Кристя тебя через пару часов поднимет. Все, как все решу, позвоню тебе. Давай, спокойной ночи.

С семь часов утра дверь квартиры номер сорок одного из высотных домов Города затряслась от тяжелых ударов в филенку. Когда взбешенный хозяин квартиры рывком распахнул дверь, приготовленное для утренних гостей – алкоголиков ругательство сорвалось с его губ только на половину, после чего он на какое-то время выпал из реальности.

В дверь квартиры Сашка я колотил руками и ногами с большим удовольствием – уснул я в два часа ночи, думая о том, как спасти товарно –материальные ценности от наглого захватчика, поэтому с утра мое настроение было не очень. Дверь распахнулась во всю ширь, за ней стоял молодой мужик с пузиком, красными, заспанными глазками, в несвежей майке-алкоголичек и растянутых семейных трусах. Гардероб джентльмена завершали тапки-шлепанцы коричневого цвета.

Я не понял, что попытался сказать мне хозяин, я наносил, как учили в центре МВД, расслабляющие удары ногой по голени и в солнечное сплетение, так как рукой туловище Сашка пробить становилось уже проблематично. Когда клиент, пребывая в расслабленном состоянии, согнулся, страстно мечтая вздохнуть, на его запястье с треском защелкнулось черное металлическое кольцо, и мы заскочили в ожидающую нас кабину лифта.

На улице я стал впихивать начавшего слабо шевелится задержанного на водительское сидение, а когда он, устроившись на моем месте, вопросительно замычал, я гаркнул:

– Быстро перелазь на пассажирское сидение, пока я тебе не…

Не дожидаясь дополнительного стимулирования, Сашок, задевая голыми ногами и трусами рычаги, перелез на сидение рядом, после чего я, усевшись за руль, завел двигатель. Под истошные крики какой-то бабы, что блажила нечто непонятное, свесившись с лоджии седьмого этажа, белая «Нива» без государственных регистрационных номеров, вильнув кормой на льду, резво выкатилась со двора и покатила двух сидящих в салоне мужчин навстречу новым приключениям.

В течении десятиминутной поездки по пустым, по раннему времени, улицам Город, мой попутчик не создавал мне проблем – не пытался выскочить на перекрестке, не мешал манипулировать рычагом переключения передач, не звал на помощь, только опасливо косился в мою сторону. Зарулив на стоянку у входа в Дорожный РОВД, я заглушил двигатель и потянул прикованного ко мне пассажира наружу, обратным путем, через рычаги и водительское сидение.

– Так ты что, мент? – извлеченный из машины гражданин увидел сбоку от крыльца бордовую табличку с строгими золотыми буквами и государственным гербом, пришел в сильное возбуждение: – Да ты сука вечером будешь на параше сидеть за то, что…

Больше ничего странный мужчина в трусах и майке не успел произнести – получив затрещину от прикованного к нему сотрудника, от заткнулся и побежал в здание РОВД, стараясь не потерять свои шлепанцы.

– Фамилия, имя, отчество, дата рождения? – сержант в сером кителе, с значком «Помощник дежурного», как апостол Петр у ворот, задает вопрос новоприбывшему.

– Дайте мне лист бумаги и ручку, я напишу прокурору…

– Фамилия, имя, отчество, дата рождения?

Кузнецов Александр Евгеньевич, восьмое января одна тысяча шестидесятого… Дайте мне ручку!

– Ты откуда его привез – сержант внеся данные Сашка, поворачивается к тому злому мужику, что ударил Сашка, и явно, с нарушением каких-то правил, почти голым привез в милицию…

– Из …– мужик равнодушно называет домашний адрес Сашка: – По подозрению в совершении преступления.

– А что в таком виде?

– Сопротивлялся, пытался дверь перед моим носом закрыть. Я сейчас на развод, а потом им займусь. Ты с ним закончил?

– Да, давай.

Сашок попутался напомнить о бумаге и ручке и заявлении прокурору, но не успел – вздернутый на ноги, он через секунду оказался в тесном и душном каменном мешке с глухой металлической дверью с маленьким окошечком, забранным толстым куском оргстекла. Его мучитель нагло усмехнулся через стекла, после чего исчез из поля зрения. Саша несколько минут долбил кулаками в толстую дверь, но люди в серой форме проходили мимо, равнодушно скользя по нему взглядами. Через полчаса, устав от бесплотных попыток до ораться до кого-либо, мужчина рухнул на узкую лавку, чтобы вскоре забыться в липкой дремоте.

Кто-то из умных людей когда– то сказал, что был бы человек, а статья для него найдется. По моему глубокому убеждения, у каждого человека есть грешок, а возможно и не один, который попадает под действие определенной статьи Уголовного кодекса РСФСР. Возможно, человек уже забыл о этом грешке, возможно, частенько вспоминает о нем и даже гордится этим. Если вдумчиво начать спрашивать каждого человека, то вполне может быть, что претворится в жизнь теория советской правовой науки, что в условиях социалистического государства каждое уголовное преступление должно быть раскрыто. Но у органов внутренних дел нет ни сил, не возможностей, чтобы хорошо поработать с каждым гражданином. Но вот на тридцатилетнего Сашу силы нашлись, и я был на сто процентов уверен, что уже вечером этот человек будет каяться в совершенном им уголовном преступлении, поэтому никаких угроз и жалоб полуобнаженного задержанного я не боялся. На чем была основана моя уверенность? На том, что циничный захват гаража продуктов у беззащитной женщины не мог быть первым преступным деянием сибирского Робин Гуда.

День сегодня был насыщенным. Студент с Кадетом совершили трудовой подвиг – с утра пораньше приволокли в отдел Болотова Алексея, обладателя третьего комплекта ключей от квартиры покойной гражданки Болотовой Анны Вячеславовны, в возрасте восемнадцати лет ставшим обладателем двухкомнатной квартиры в центре города. И теперь два наших клиента – неодетый Саша и прикинутый в свитер и джинсы Алексей, проходили через круги преисподни. Нет, их не били, не одевали на голову противогаз или, не приведи Господь, пластиковый пакет. И инородные предметы в естественные отверстия им никто не вставлял. С ними просто разговаривали, иногда, признаю, громко, и не всегда приятными голосами, но тем не менее. Кроме того, их постоянно перемещали из кабинета в камеру и из камеры в кабинет, туда и обратно. Иногда задержанные пребывали в моем кабинете по очереди, иногда вместе, но постепенно, защита этих людей истончалась, их психика становилась все более уязвимой, все сильней хотелось, чтобы все ужасы сегодняшнего дня наконец закончились.

Саша быстрым шагом шел в сторону дежурной части, подгоняемый недовольными репликами гонящего его длинному коридору, молодого оперативника. Саша даже был рад, что через несколько мгновений он попадет в ставшую уже, как бы, уютной камеру, упадет на лавку и забудется в спасительной дремоте. В камере было жарко и душно, и мужчина даже был рад, что он так легко одет. Но с отдыхом не заладилось. На долгожданной лавке расположились две личности, больше всего похожие на привокзальных БОМЖей, вонючих, гнилых даже с виду, одетых в какую-то засаленную дерюгу.

– О это кто? – черный от грязи палец уперся в нерешительно застывшего на пороге мужчину: – Степа, это что за чудо?

Второй БОМЖ, уютно устроившийся лежа на лавке, свесив на пол ноги в ботинках «говнодавах» на медной проволоке вместо шнурков, приподнял голову и уставился на Александра узкими, заплывшими серым гноем, глазками.

– Так это вафлер. Он у строительного ПТУ бегал и пацанам отсосать предлагал. Видно менты его прихватили. – произнеся эту фразу, голова с колтунами волос неопределенного цвета под лыжной шапкой с помпоном, обессиленно опустилась ни сидение лавки.

– Вафлер – это хорошо. Иди сюда, мил человек, поближе познакомимся – БОМЖ чуть подвинулся, освобождая небольшой промежуток между вырванным с мясом карманом его кухлянки и когда-то красным помпоном шапки лежащего коллеги: – Или сюда, не ломайся, как целка, садись, тебе понравится.

Саша с тоской выглянул в окошко – мент мучитель стоял возле стола дежурного и что-то читал в какой-потрепанной амбарной книге. Саша несколько раз нерешительно стукнул в стекло.

Как не странно его услышали и мент-беспредельщик подошел к двери камеры. Дверь была толстой, через стекло мент казался аквариумной рыбой, почти безмолвно разевающей пасть, но, какие-то звуки, все-таки, долетали.

– Хочешь что-то рассказать?

– Я жалобу хочу прокурору написать, что меня раздетым задержали…

– Потом напишешь, перед отъездом. Кроме того, когда ты в изолятор временного содержания поедешь на трое суток, то я тебя одену, все как положено, даже шапку дам. Так что думай, до вечера еще уйма времени.